Развод. По осколкам к счастью

Глава 2

Решение пришло не сразу.

Наталья простояла в холле еще минут двадцать, прислонившись спиной к холодной стене, наблюдая, как в окне кабинета на втором этаже движутся силуэты. Лев и Маргарита склонялись над столом, потом отходили к доске, снова возвращались. Разговор не прекращался. И чем дольше она ждала, тем отчетливее понимала: он забыл о ней. О том, что она здесь. О пакете с ужином, который остывает на стойке ресепшн. О «десяти минутах», которые превратились в полчаса.

Она могла бы подняться. Могла бы войти в кабинет, сказать: «Я здесь», напомнить о себе. Но что-то удерживало ее на месте. Может быть, тот холодный взгляд Маргариты, которым та окинула ее при встрече. Может быть, смущение Льва, когда чужая рука коснулась его плеча. А может быть, то, что она вдруг остро, до тошноты, почувствовала: здесь она лишняя. В этом здании из стекла и бетона, в этом холле с дежурным светом, в этой жизни, где есть проекты, чертежи, командировки и женщины с идеальной укладкой.

Она взяла телефон. На экране высветилось сообщение от Иры, отправленное полчаса назад: «Ну что? Осмелела? Жду в «Манхэттене». Будешь ныть — убью».

Наталья посмотрела на лифт. Потом на выход. Потом снова на телефон.

«Десять минут» прошли. Она никому ничего не должна. Не должна ждать, не должна терпеть, не должна быть удобной.

Она набрала сообщение: «Еду».

Ответ пришел мгновенно: «Ура! Я заказываю тебе самый большой бокал!»

Наталья убрала телефон, взяла со стойки пакет с ужином — Льву он, кажется, был не нужен — и направилась к выходу. На пороге она обернулась. Лифт по-прежнему стоял на втором этаже. В окне кабинета горел ровный, теплый свет.

— Передайте Льву Львовичу, — сказала она охраннику, — что ужин на стойке.

Охранник, пожилой мужчина с усталыми глазами, кивнул, не скрывая сочувствия. Он часто видел ее здесь. С пакетами. С терпеливым лицом. С опущенными плечами.

— Хорошо, Наталья Львовна. Передам.

Она вышла на улицу и вдохнула.

Ночь была холодной, прозрачной. Дождь кончился, ветер стих, и город замер в той особенной, предзимней тишине, когда каждый звук — шаги, далекий сигнал машины, лай собаки — кажется отчетливым, почти осязаемым. Наталья шла быстрым шагом, не глядя по сторонам, и чувствовала, как напряжение начинает отпускать с каждым шагом, с каждым глотком холодного воздуха.

«Манхэттен» находился в десяти минутах ходьбы от офиса Льва — модный бар в подвальном помещении, где всегда было шумно, дымно и пахло попкорном и дешевым виски. Наталья не любила это место. Слишком громко, слишком людно, слишком много чужих, беспечных лиц. Но сегодня ей нужно было именно это — шум, который заглушит мысли, и люди, которые не будут задавать вопросов.

Ира ждала ее у входа. Высокая, яркая, в красном платье, с распущенными рыжими волосами, она была живым воплощением всего того, чем Наталья перестала быть. Подруга обняла ее крепко, и этот жест — уверенный, материнский — заставил Наталью на секунду закрыть глаза и позволить себе просто быть. Без защиты. Без брони.

— Ты пришла, — сказала Ира в ее волосы. — Я так рада.

— Я пришла, — глухо ответила Наталья.

— Идем. Ленка уже заняла столик. Будет весело.

Бар гудел. Музыка — что-то ритмичное, безымянное — пульсировала в стенах, в полу, в крови. Полумрак, цветные огни, лица, мелькающие в дыму. Наталья шла за Ирой, лавируя между столиками, и чувствовала себя инопланетянкой, попавшей на чужую планету. Слишком тихая. Слишком серая. Слишком правильная.

Ленка из бухгалтерии — круглолицая, веселая, уже изрядно навеселе — закричала, увидев ее:

— Натаха! Живая! А мы думали, ты нас бросила!

— Я здесь, — сказала Наталья, садясь на свободный стул.

— И правильно! — Ленка пододвинула к ней бокал. — Пей. Сегодня нельзя быть трезвой. У меня день рождения. Я официально старуха. Тридцать три года.

— Ты не старуха, — возразила Ира.

— Старуха, — кивнула Ленка. — И это повод напиться. Все пьют!

Наталья взяла бокал. Вино было терпким, сладковатым, и первый глоток обжег горло, но тепло, разлившееся по телу, было приятным. Она сделала еще глоток. Потом еще.

Вокруг нее смеялись, говорили, спорили. Кто-то жаловался на начальника, кто-то хвастался новым романом, кто-то рассказывал анекдот, который все уже слышали, но смеялись из вежливости. Наталья слушала краем уха, кивала, улыбалась, и чувствовала, как тяжесть, давившая на плечи, начинает понемногу таять. Не исчезать — таять, превращаясь в липкую, тягучую усталость, которая была почти счастьем.

— Ты чего такая грустная? — спросила Ленка, наклоняясь к ней. — У тебя все нормально?

— Все нормально, — ответила Наталья.

— Врешь, — сказала Ира, сидевшая напротив. — Но сегодня не надо правды. Сегодня надо пить и танцевать.

— Я не умею танцевать, — возразила Наталья.

— Раньше умела, — парировала Ира. — Раньше ты отплясывала так, что все мужики в радиусе ста метров падали в обморок. Помнишь?

Наталья помнила. Смутно, как чужую жизнь. Дискотеки в институте, вечеринки у Иры в общаге, танцы до утра под музыку, которая тогда казалась вечной. Она помнила себя в коротком платье, с распущенными волосами, счастливую, свободную. Помнила, как Лев впервые увидел ее на такой вечеринке — и подошел, и сказал: «Ты танцуешь как богиня».

Теперь она не помнила, как танцевать. Тело отвыкло от ритма.

— Пошли, — Ира встала и протянула ей руку. — Не спорь. Я сказала: сегодня ты танцуешь.

И Наталья пошла. Не потому, что хотела. Потому что Ира не оставляла выбора. И потому что внутри, в той холодной пустоте, что-то шевельнулось — любопытство, воспоминание, страх, что если она сейчас откажется, то больше никогда не решится.

Музыка была громкой, басы били по ушам. Ира двигалась легко, уверенно, и Наталья сначала просто стояла, покачиваясь в такт, чувствуя себя неловкой и чужой. Но потом вино сделало свое дело, и тело начало вспоминать. Сначала плечи. Потом бедра. Потом руки, которые поднялись над головой, и волосы, которые рассыпались по спине, потому что она вытащила резинку, и это маленькое освобождение — волосы, падающие на плечи — показалось ей самым важным.

— Вот! — закричала Ира, перекрывая музыку. — Вот она! Я же говорила!

Наталья улыбнулась. Настоящей улыбкой, которую не надо было выдавливать. И танцевала. Танцевала так, как не танцевала три года. Не красиво, не правильно, а просто — как чувствовала. И чувствовала она сейчас только одно: легкость.

Но легкость была обманчивой.

Она выпила еще. И еще. Вино смешалось с чем-то крепким, что подсунула Ленка, и мысли, которые она так старательно глушила, стали расплываться, терять очертания. Это было хорошо. Это было то, зачем она пришла. Забыться. Отключиться. Не думать о руке на плече. О чужой улыбке. О пакете с ужином, оставленном на стойке.

— Натаха, — Ира вдруг оказалась рядом, обеспокоенная, — ты как? Может, хватит?

— Нормально, — сказала Наталья. — Я в норме.

— Ты плачешь, — сказала Ира.

Наталья поднесла руку к лицу. Щеки были мокрыми. Она не заметила, когда это случилось. Не почувствовала, как слезы потекли. Они просто были — как дождь, который идет сам по себе, без ее ведома.

— Я не плачу, — сказала она и вытерла лицо ладонью. — Это от дыма.

— Пойдем, выйдем, — Ира взяла ее за руку. — Подышим.

Они вышли на улицу, в холод. Ночь стала еще темнее, еще прозрачнее. Наталья прислонилась к стене, закрыла глаза. Голова кружилась.

— Скажи мне, — Ира стояла напротив, скрестив руки на груди. — Что случилось?

— Ничего.

— Наташа.

Это имя — Наташа, а не Наталья — прозвучало как удар. Наталья открыла глаза. Ира смотрела на нее в упор, и в этом взгляде не было жалости. Было требование. Правды.

— Я не знаю, — сказала Наталья. — Я просто... я не знаю.

— Это он? — спросила Ира. — Лев? Что-то случилось?

— Нет. То есть да. Не знаю. — Наталья провела рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Там была женщина. В офисе. Маргарита. Она положила руку ему на плечо. Как... как будто имела на это право.

Ира молчала. Потом спросила:

— А он?

— Он отстранился. Смутился. Но... он смотрел на нее. Так, как давно не смотрит на меня.

Слова падали тяжело, как камни. Наталья слышала их и не верила, что говорит это вслух. Она никогда не говорила это вслух. Даже себе.

— Наташа, — Ира взяла ее за плечи. — Слушай меня. Ты не обязана это терпеть. Ничего из этого. Ни его мать, ни его ужины, ни его командировки. Ты — человек. Ты имеешь право на свою жизнь.

— Я знаю.

— Тогда почему ты все еще там?

Наталья не ответила. Потому что у нее не было ответа. Или ответов было слишком много. И все они были неправильными.

Они еще какое-то время стояли на улице, молчаливые, прижавшись друг к другу. Ира не задавала больше вопросов. Она просто была рядом — теплая, надежная, как стена, о которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.

— Давай я провожу тебя? — спросила Ира.

— Нет, — Наталья покачала головой. — Я сама. Мне нужно... подумать.

— Позвони, если что.

— Позвоню.

Они обнялись. Ира пахла ванилью и сигаретами — запахом свободы, которую Наталья когда-то знала, но потеряла. Она вдохнула этот запах глубоко, как тогда, на крыльце, вдохнула холодный воздух, и пошла.

Ноги несли ее сами. Город спал. Фонари горели тусклым, желтым светом, и в этом свете все казалось призрачным, ненастоящим. Она шла и думала. Думала о том, что Ира права. Что она действительно исчезает. Что три года она была не Наташей, а функцией — женой, невесткой, бухгалтером. Что она разучилась танцевать, смеяться, хотеть. Что единственное желание, которое у нее осталось — это спать. Спать и не просыпаться.

Она подошла к офису Льва почти машинально. Здание было темным, только дежурный свет горел на первом этаже. Охранник на входе — тот же, что и раньше — кивнул ей.

— Лев Львович ушел, — сказал он. — Часа два назад.

Наталья замерла.

— Ушел? — переспросила она.

— Да, сразу после того, как вы... ну, после того, как я передал ему ужин. Он сказал, что устал и поедет домой. Это было около девяти.

Сейчас было начало первого.

Наталья посмотрела на часы. Двенадцать тридцать. Лев ушел в девять. Четыре часа назад. Домой. А она здесь. С пакетом, который так и не пригодился.

— Спасибо, — сказала она охраннику и пошла дальше.

Телефон. Надо позвонить. Она набрала номер Льва. Длинные гудки. Один. Два. Три. Десять. Сброс.

Набрала снова. Сброс.

Еще раз. Еще.

На четвертый раз трубку сняли.

— Алло, — голос Льва был глухим, сонным.

— Лев, это я. Ты где?

— Дома. Сплю. А ты где?

— Я... у Иры была.

— А, — в голосе Льва не было ни интереса, ни беспокойства. — Понятно. Ты когда будешь?

— Скоро.

— Ладно. Спи.

Он отключился. Наталья смотрела на погасший экран и чувствовала, как что-то внутри нее сжимается. Не боль. Что-то другое. Более холодное.

Она шла домой медленно, растягивая путь, будто знала, что ждет ее там. Двор, детская площадка, пустые качели. Лифт не работал — как всегда по ночам. Пятый этаж. Ступеньки, знакомые до боли. Дверь.

Ключ повернулся в замке с тихим, жалобным скрипом.

В прихожей горел свет. И Тамара Семеновна стояла в коридоре, поджав губы, сжимая в руке пульт от телевизора, как оружие.

— Двенадцать сорок пять, — сказала она, не здороваясь. — Ты хоть знаешь, который час?

Наталья разулась. Молча. Пальто повесила на крючок. Молча.

— Я с тобой разговариваю! — голос свекрови стал выше. — Ты где шаталась? Я звоню Льву — он не берет. Потом говорит, спит. А где ты была? С кем? Опять с этой своей Иркой? С гулящей?

— Тамара Семеновна, — Наталья повернулась к ней, и голос ее прозвучал ровно, но в этом ровном тоне было что-то, от чего свекровь невольно сделала шаг назад. — У меня был тяжелый день. Я не хочу ссориться.

— Ссориться? — взвилась свекровь. — Это ты называешь ссорой? Я тут одна, как перст, весь вечер, а она — ссориться! Лев пришел — ужин не ел, сказал, что голова болит. А ты, значит, гуляешь! В баре, небось, с подружками, пока муж дома один, голодный, больной...

— Лев был в офисе до девяти, — перебила Наталья. — И ужин я ему приносила. Он сам решил не есть.

— Ой, не надо мне тут! — Тамара Семеновна махнула рукой. — Я знаю, что за ужин ты ему приносила! Остывший, небось. И вообще, если бы ты нормально готовила, он бы и ел с удовольствием. А так — что ему, мать вспомнить?

Наталья не ответила. Она прошла в гостиную, и свекровь — не унимаясь — двинулась за ней, продолжая говорить, сыпать упреками, припоминать все — и недосоленный суп, и забытые продукты, и «этот твой интернет, в котором ты сидишь вместо дела». Слова летели, как пули, но Наталья уже не слышала их. Она слышала другое. Тишину.

Из спальни доносилось ровное, тяжелое дыхание. Лев спал.

Она подошла к двери, приоткрыла ее. В комнате было темно, только уличный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Лев лежал на спине, раскинув руки, и дыхание его было глубоким, мерным, тем особенным сном, который бывает после хорошей дозы алкоголя.

Наталья подошла ближе. В комнате пахло — чем-то кислым, перегаром. Лев выпил. Не «немного», как он сказал по телефону. Он выпил много. Она знала этот запах — нечастый, но знакомый. Лев редко пил, но если пил, то засыпал мгновенно и спал мертвым сном.

Она села на край кровати, глядя на его лицо. В темноте оно казалось чужим, незнакомым. Она вдруг подумала: а что, если она ошиблась? Что, если ничего нет? Что, если Маргарита — просто коллега, а рука на плече — просто жест, которому она придала слишком много значения? Что, если Лев действительно устал, выпил с коллегами, пришел домой и уснул, и все это — ее паранойя?

Она наклонилась ближе. И замерла.

Запах перегара перебивал что-то еще. Что-то тонкое, сладковато-приторное. Духи. Чужие духи.

Наталья задержала дыхание, прислушиваясь к запаху. Это были не те духи, что у Маргариты. У той, в офисе, пахло дорогим, холодным ароматом — бергамот, сандал, что-то горьковатое. Этот запах был другим. Дешевым. Приторно-цветочным. Почти подростковым. От него пахло рынком, переходами метро, маленькими магазинчиками косметики, где продают флакончики с яркими наклейками.

Этот запах был неправильным.

Слишком дешевым для женщины, которая крутится в кругах Льва. Слишком навязчивым для случайного контакта. И он въелся в одежду — не просто коснулся, а пропитал ткань, как будто тот, кто носил эти духи, был близко, очень близко, долгое время.

Наталья отодвинулась. Руки ее дрожали. Она смотрела на спящего мужа и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Не от ревности. От непонимания. Если Маргарита — понятно. Успешная, красивая, своя. Но эти духи... Кто? Откуда? Почему?

— Лев, — позвала она тихо. — Лев, проснись.

Он не отреагировал.

— Лев, — громче. — Нам нужно поговорить.

Он заворочался, нахмурился во сне, пробормотал что-то невнятное.

— Что? — выдохнул он, не открывая глаз.

— Откуда эти духи? — спросила Наталья. — На твоей одежде.

Лев молчал. Потом, не открывая глаз, отмахнулся.

— Не выдумывай, — прошептал он. — Спать хочу.

— Лев!

— Наташ, прекрати, — он перевернулся на бок, спиной к ней. — Завтра. Все завтра.

Он натянул одеяло на голову, и через минуту дыхание его снова стало ровным, глубоким.

Наталья сидела на краю кровати, глядя на его спину, и не узнавала этого человека. Три года назад он не мог уснуть, не поцеловав ее. Три года назад он звонил, если задерживался. Три года назад он пах только им — дешевым стиральным порошком и кофе, и иногда — ее духами, потому что обнимал так крепко, что запах въедался в его свитера.

Теперь он пах чужим.

Она встала. Ноги были ватными, голова тяжелой — вино, усталость, этот чужой запах. Она вышла из спальни, закрыла за собой дверь. В коридоре было темно. Тамара Семеновна, устав ждать, ушла к себе, оставив в прихожей гореть свет — как упрек. «Ты пришла поздно, а я за тебя свет плачу».

Наталья прошла в гостиную. Диван, на котором она спала в прошлой жизни — в те редкие дни, когда ссоры со свекровью достигали пика, и она не могла находиться с ней в одной комнате. Диван был жестким, продавленным, и пахло от него старой тканью и пылью.

Она легла, не раздеваясь. В темноте гостиной было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды. И где-то в глубине квартиры, из спальни, пробивалась полоска света — Лев забыл выключить настольную лампу. Полоска лежала на полу, тонкая, желтая, разделяя пространство на две половины: там, за дверью, свет, и там, на диване, темнота.

Она смотрела на эту полоску и думала о том, как оказалась здесь. В чужой квартире, на чужом диване, жена чужого мужчины. Она чувствовала себя призраком, который застрял между мирами — между той Наташей, что танцевала под дождем, и этой, бледной, исчезающей.

Запах чужих духов въелся в ноздри. Она чувствовала его даже здесь, в гостиной, даже спустя полчаса. Он был везде. В ее волосах, на ее коже, в ее мыслях.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. В голове крутились обрывки: рука на плече, улыбка Маргариты, голос Иры «ты исчезаешь», дешевый цветочный аромат, который не имел права быть здесь, на его рубашке, в его постели.

«Завтра», — сказал он. «Все завтра».

Но она знала: завтра ничего не будет. Завтра он проснется, улыбнется, поцелует ее в лоб, и сделает вид, что ничего не случилось. А она сделает вид, что поверила. Потому что так легче. Потому что правда страшнее лжи.

Она перевернулась на бок, поджала колени к груди, и в этой позе — маленькой, сжавшейся — почувствовала себя той самой девочкой, которая боялась темноты и звала маму. Но мама была далеко. Ира была далеко. Даже Лев, который спал в двух шагах, был далеко — за полоской света, за дверью, за тремя годами молчаливой войны, которую она проигрывала.

Слезы пришли снова, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть. В темноте никто не увидит.

Утро началось с запаха кофе.

Наталья открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Жесткий диван, чужое одеяло, запах — и этот запах вернул ее в реальность быстрее, чем любой будильник. Она села. Голова болела. Вино давало о себе знать тупой, ноющей болью в висках.

На кухне гремела посудой Тамара Семеновна. Из спальни доносился шум душа — Лев проснулся.

Наталья встала, накинула халат и пошла в ванную. В зеркале отразилось знакомое лицо — бледное, с опухшими глазами, с темными кругами. Она долго смотрела на себя, пытаясь найти в этом отражении ту Наташу, что танцевала вчера в баре. Ту, что на секунду почувствовала легкость. Та исчезла. Осталась только эта — уставшая, покорная, с прилипшей к щеке прядью волос.

Она умылась холодной водой, причесалась, завязала волосы в пучок. Ритуал. Каждое утро один и тот же. Как будто если делать все правильно, можно вернуться в правильную жизнь.

На кухне Лев уже сидел за столом. Он был выбрит, свеж, в чистой рубашке, и улыбнулся ей, когда она вошла.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. Как будто ночью ничего не случилось.

— Доброе, — ответила Наталья, садясь напротив.

Тамара Семеновна, стоявшая у плиты, бросила на нее быстрый взгляд, полный торжества. «Видишь, — говорил этот взгляд. — Я говорила. Он нормальный. Это ты ненормальная».

— Кофе? — спросила Наталья у Льва.

— Да, пожалуйста.

Она встала, налила ему кофе, себе — чай. Движения автоматические, как всегда. Но внутри все кипело. Вопросы рвались наружу, но она их гасила, один за другим. Не сейчас. Не при матери.

Лев пил кофе, смотрел в телефон, улыбался чему-то. Потом поднял глаза.

— Ты вчера рано ушла, — сказал он, и в голосе не было упрека. Констатация факта.

— Ты сказал «десять минут», — ответила Наталья. — Я ждала полчаса. Потом ушла.

Лев поморщился.

— Да, прости. Маргарита пришла, начали обсуждать проект. Я не заметил, как время пролетело.

Маргарита. Имя прозвучало легко, естественно, как будто ничего не значило. Наталья смотрела на его лицо, искала что-то — тень, фальшь, хоть что-то. Но он был спокоен. Абсолютно спокоен.

— Ты вчера выпил, — сказала она.

— Немного, — Лев пожал плечами. — Отметили удачный этап проекта. Коллеги предложили, я не отказался. Ты же знаешь, я редко пью.

— Я знаю.

Она хотела спросить про запах. Про духи. Но слова застряли в горле. Как это спросить? «От кого пахнет дешевыми цветами?» Звучит как бред. Как паранойя. Как сцена ревности, которую Тамара Семеновна с радостью раздует на весь дом.

— Ты вчера поздно пришла, — вступила свекровь, ставя на стол тарелку с яичницей. — Мы с Львом волновались.

— Я была у Иры, — ответила Наталья. — У Ленки день рождения.

— У Иры, — повторила Тамара Семеновна с выражением, будто имя подруги было ругательством. — Ну да, эта твоя Ира... Хорошая компания.

— Мам, — Лев бросил на мать быстрый, предостерегающий взгляд. — Не начинай.

— Я ничего, — Тамара Семеновна поджала губы. — Я просто говорю. Жена должна быть дома, а не шататься по барам. Тем более в будний день.

— У Ленки был день рождения, — повторила Наталья, и голос ее стал жестче. — Я имею право иногда видеться с подругами.

— Конечно, имеешь, — Лев накрыл ее руку своей. — Мама просто беспокоится. Ты же поздно вернулась.

Его рука была теплой, сухой. Он сжал ее пальцы, и это движение — привычное, успокаивающее — заставило Наталью на секунду поверить, что все хорошо. Что она накрутила себя. Что нет никаких духов. Что запах ей показался.

— Я устала, — сказала она, высвобождая руку. — Плохо спала.

— На диване? — свекровь приподняла бровь. — А почему не в спальне? Опять поссорились?

— Мы не ссорились, — ответил Лев. — Наташа просто поздно пришла, не хотела меня будить.