- -
- 100%
- +
Стеклянная стена переговорной выходила на запад, и теперь, ближе к четырём часам, солнце превратило кабинет в раскалённую клетку. Олег стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрел на бесконечные башни делового центра, на мелкие фигурки людей внизу, на ленту шоссе, уходящую за горизонт. Всё это когда-то казалось ему вершиной. Теперь — только клетка.
— Олег Викторович, мы можем утвердить эскизы? — голос главного архитектора проекта прозвучал неуверенно, словно он боялся спугнуть начальника.
Олег не обернулся. В отражении стекла он видел длинный стол, за которым сидели четверо его сотрудников с планшетами и ноутбуками. Их лица выражали смесь усталости и надежды, что шеф наконец вынесет вердикт.
— Утвердить, — коротко бросил Олег. — Но внешние фасады переделать. Слишком холодно. Я не хочу, чтобы это здание напоминало саркофаг.
— Но заказчик настаивал на минимализме…
— Заказчик нанял нас, потому что у него нет вкуса. — Олег развернулся, прошёлся вдоль стола, и от его шагов по паркету повисла тишина. — Мы дадим ему элегантность, а не ледяную коробку. Добавить тёплого дерева в облицовку, больше света. Сделайте так, чтобы люди хотели туда войти. Всё.
Сотрудники закивали, зашелестели бумагами. Один из молодых архитекторов, недавний выпускник, осмелился задать вопрос:
— А как же сроки? Если менять фасады, мы выходим за график.
Олег посмотрел на него долгим взглядом. Мальчишка ещё не понимал главного правила: в их деле качество важнее сроков, а хорошая репутация — важнее сиюминутной выгоды. Но объяснять это сейчас не было ни сил, ни желания.
— Сроки согласуем. Идите работайте.
Когда дверь за ними закрылась, Олег опустился в кресло, потёр переносицу. В ушах всё ещё стоял гул чужой суеты — телефонные звонки, совещания, бесконечные согласования. Его собственная компания «АРХ-Дом» выросла из маленького бюро в одного из лидеров рынка загородного строительства, но платой за этот успех стали нервы, бессонница и чувство, что он постепенно превращается в механизм, который только и делает, что переваривает чужие желания.
На столе завибрировал телефон. Олег бросил взгляд на экран: мама.
— Привет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Олеженька, ты сегодня к нам приедешь? Отец спрашивал.
— Мам, я же сказал, на этой неделе занят.
— Ты всегда занят. — В её голосе послышалась привычная обида. — Мы тебя уже месяц не видели. И потом, я хотела познакомить тебя с… с одной девушкой. Очень милая, из хорошей семьи, её папа…
— Мама, — Олег перебил её, хотя знал, что это бесполезно. — Не надо.
— Что «не надо»? Тебе тридцать два года, а ты всё один. Я волнуюсь.
— Я сам разберусь со своей личной жизнью.
— Разбираешься ты уже пять лет с тех пор, как вы расстались с этой… — Она запнулась, не решившись произнести имя вслух. — Ладно, не будем. Но ужин в субботу, я жду.
— Посмотрим.
— Олег!
— Ладно, ладно. Приеду.
Он сбросил вызов и откинулся на спинку кресла. Разговор с матерью всегда оставлял неприятный осадок. Она была из тех женщин, которые считают своим долгом осчастливить сына, даже если он этого не просит. И её настойчивые попытки сосватать ему «подходящую» невесту давно превратились в ритуал, от которого хотелось бежать без оглядки.
Олег перевёл взгляд на часы: без пятнадцати пять. Можно было ещё ответить на письма, проверить отчёты, но сегодня он почувствовал ту самую тошнотворную усталость, когда любой контакт с работой вызывает отвращение. Он резко поднялся, сунул в карман ключи от машины, накинул пиджак. Секретарша удивлённо посмотрела ему вслед — шеф редко уходил раньше восьми.
— Елена, я сегодня не вернусь. Все вопросы перенаправляйте на завтра.
— Хорошо, Олег Викторович.
В лифте он снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Зеркальная шахта опускала его с тринадцатого этажа на подземный паркинг, и каждый метр этого пути словно сбрасывал с него слой городской пыли. Чёрный внедорожник ждал на своём месте, пахнущий кожей и кондиционером.
Олег выехал на набережную, где поток машин уже начал сгущаться в вечернюю пробку. Он не поехал домой, в свою квартиру в центре, с которой открывался вид на набережную, на сверкающие огни и вечное движение. Не поехал и к родителям, хотя обещал. Вместо этого он свернул на трассу, ведущую к южной оконечности города, туда, где высотки сменялись сосновым лесом, а асфальт превращался в грунтовку.
Это был его ритуал, о котором никто не знал. Даже мать считала, что сын в свободное время сидит в спортзале или встречается с друзьями. На самом деле друзей, которым можно было бы рассказать о своей усталости, у Олега почти не осталось. Были партнёры по бизнесу, были знакомые по университету, но все они видели в нём успешного, собранного, немного циничного мужчину, у которого всё под контролем.
Никто не знал, как иногда по ночам его накрывало чувство пустоты, когда он лежал в огромной постели и слушал, как за окном шумит мегаполис. Никто не знал, что он до сих пор помнит вкус морской соли на губах и крики чаек над причалом, где он пропадал мальчишкой.
Дорога виляла между скал, поросших низким кустарником. Олег опустил окно — в салон ворвался ветер, пахнущий хвоей и нагретым камнем. Он любил этот запах. Любил этот путь, который с каждым километром уводил его всё дальше от того, кем он был в городе.
В детстве здесь, на этом самом побережье, стояла старая база отдыха, где его дед работал механиком. Каждое лето Олег проводил там, с утра до ночи пропадая на пляже, забираясь на скалы, исследуя каждый закуток. Дед научил его различать голоса чаек, находить съедобные ракушки, не бояться высоты. А ещё — любить тишину.
— Смотри, — говорил дед, указывая на горизонт, — море не терпит суеты. Оно принимает тебя таким, какой ты есть, если ты умеешь слушать.
Тогда Олег слушал. И сейчас, когда жизнь стала слишком громкой, он возвращался сюда, чтобы вспомнить, как это делается.
Внедорожник остановился у кромки леса. Дальше дорога обрывалась, и к пляжу вела только узкая тропа, которую знали немногие. Олег вышел из машины, перекинул через плечо чехол с гитарой — ещё одна привычка из детства, когда дед наигрывал ему мелодии на старой семиструнке. Теперь Олег сам научился играть, не слишком виртуозно, но достаточно, чтобы выразить то, что не выражали слова.
Тропа вилась между камней, спускалась к морю. Чем ближе становился звук прибоя, тем легче делалось на душе. Он чувствовал, как напряжение покидает плечи, как замедляется пульс. Здесь, на этом диком пляже, доступ к которому был затруднён, он мог позволить себе быть просто человеком, а не владельцем архитектурного бюро, не сыном, не мужчиной, от которого ждут семейного продолжения.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая скалы в рыжий и золотой. Волны мерно накатывали на гальку, и этот звук — размеренный, вечный — действовал успокаивающе. Олег устроился на большом плоском камне, который за долгие годы стал его любимым местом, достал гитару.
Пальцы сами нашли струны. Мелодия родилась не сразу — сначала он просто перебирал аккорды, позволяя рукам вспомнить то, что не получалось забыть. Потом музыка полилась ровнее, и Олег закрыл глаза, отдаваясь её течению. Он не играл ничего конкретного, просто сочинял на ходу, позволяя настроению диктовать ритм.
Он думал о том, как быстро летит время. Ещё вчера, казалось, он был мальчишкой, который бегает босиком по этим камням, а сегодня — уже взрослый мужчина с грузом ответственности, которая иногда кажется неподъёмной. Его компания процветала, его имя значило что-то в профессиональных кругах, у него были деньги, возможности, уважение. Но не было того, ради чего всё это обычно затевается. Не было рядом человека, с которым можно было бы разделить эту тишину.
Бывшая невеста, Алина, ушла три года назад. Ушла громко, с хлопком двери, с обвинениями в том, что он «слишком занят работой», «не умеет чувствовать», «заменил эмоции бетоном и стеклом». Тогда Олег злился, пытался её удержать, доказывал, что она не права. А потом понял: она была права. Он действительно разучился чувствовать то, что от него ждали. Но вместо того чтобы меняться, он просто… закрылся. Ушёл в работу с головой, позволяя себе лишь редкие вылазки сюда, к морю, где чувства возвращались сами собой, без насилия.
Гитара жалобно бринькнула на последнем аккорде. Олег открыл глаза — солнце почти коснулось воды, и в этом свете всё вокруг казалось нереальным, нарисованным. Он отложил инструмент в сторону, потянулся, разминая затекшую спину.
И тут услышал голос.
— И долго ты ещё бренчать здесь собираешься?!
Олег вздрогнул, но не обернулся сразу. Сначала ему показалось, что он ослышался — сюда редко кто забирался, а тем более в такое время. Но голос повторился, теперь уже ближе, и в нём слышалось явное раздражение.
Он медленно повернул голову. Из-за скального выступа, шатаясь, вышла девушка. Тёмные волосы растрепаны, на плече болтается какая-то сумка, в руке — бутылка, содержимое которой уже явно наполовину выпито. Она двигалась неуверенно, спотыкаясь о камни, и при этом продолжала что-то выкрикивать, обращаясь к нему, хотя слова уже плохо складывались в предложения.
— Никакого покоя нет! Думала, хоть тут отдохну от шума, так нет же — и здесь…
Олег молча наблюдал. Девушка явно была пьяна, и её появление здесь, в этом уединённом месте, казалось абсурдным. Но что-то в её голосе — отчаяние, злость, смешанные с обидой — заставило его замереть, не прогонять её прочь.
Она споткнулась, и Олег инстинктивно напрягся. Ещё шаг — и она полетела вперёд, прямо на острые камни.
В следующее мгновение он уже был на ногах. Время словно замедлилось, позволяя ему схватить её за плечо, развернуть, прижать к себе, чтобы удар пришёлся на него, а не на неё. Гитара с глухим стуком упала на гальку, но Олег не обратил на это внимания.
Девушка оказалась лёгкой, почти невесомой. Она вцепилась в его рубашку, пробормотала что-то неразборчивое и обмякла, привалившись к его груди. От неё пахло вином и морской солью, а ещё — какими-то цветами, неуловимыми, но не неприятными.
— Ох, — выдохнул Олег, пытаясь отстранить её, чтобы заглянуть в лицо. — Да от тебя несёт за версту. Ты сколько выпила, что на ногах еле стоишь?
Ответа не последовало. Девушка только сонно мотнула головой и сильнее прижалась к его плечу.
— Эй! — он легонько потряс её за плечи. — Не вздумай отключаться!
Но она уже отключилась. Глаза закрыты, дыхание ровное, на лице — странное выражение, словно во сне она наконец обрела покой, которого так не хватало наяву.
Олег выругался сквозь зубы. Вот так отдых. Вместо того чтобы провести вечер в тишине, он теперь стоял посреди пляжа с бессознательной незнакомкой на руках. И что с ней делать? Вызывать скорую? Но до ближайшей дороги — полчаса пешком по камням. Бросать её здесь — нельзя, мало ли что.
— Чёрт, — пробормотал он, перехватывая её поудобнее.
Девушка снова что-то пробормотала во сне, и в этом бормотании Олегу послышались слова: «Не отдам… жизнь… предатель…»
Он замер, вглядываясь в её лицо. Даже в пьяном сне оно было красивым — правильные черты, длинные ресницы, упрямая складка у губ, которая сейчас разгладилась, делая её беззащитной. Кто она? Что с ней случилось? Почему оказалась здесь, в таком состоянии?
Ответов не было. Оставалось одно — забрать её с собой, дать прийти в себя, а потом разобраться.
Он подхватил гитару, пристроил девушку на плечо — она снова возмущённо замычала, но быстро затихла. Кудрявые волосы волнами струились вниз, скрывая её лицо.
— Да спи ты уже, пьянь подзаборная, — беззлобно проговорил Олег и, уже поднимаясь по тропе, хлопнул её по джинсам. — То-то же.
В ответ — только тихое сопение.
Путь до машины занял больше времени, чем обычно. Камни скользили под ногами, гитара норовила съехать с плеча, а ноша, несмотря на лёгкость, требовала осторожности. Олег несколько раз останавливался перевести дух и каждый раз ловил себя на мысли, что эта девушка — полная противоположность всему, что он привык контролировать в своей жизни. Она была хаосом, свалившимся на голову.
Но почему-то ему не хотелось от этого хаоса избавляться.
В машине он устроил её на заднем сиденье, подложил под голову свой пиджак. Она тут же свернулась калачиком, поджав колени к груди, и стала похожа на ребёнка. Олег сел за руль, завёл двигатель и ещё минуту смотрел на неё в зеркало заднего вида.
— Кто ж ты такая? — спросил он у тишины.
Сонная незнакомка не ответила. Только вздохнула во сне и прижалась щекой к его пиджаку, словно ища защиту.
Олег усмехнулся, включил фары и повёл машину к городу, к своей квартире, где его ждали только тишина и пустота. Но сегодня, кажется, их нарушит кто-то чужой.
***
Дом отца всегда казался Варе музеем, в котором она была не экскурсоводом, а экспонатом. Белый особняк в престижном районе, идеально подстриженные газоны, фонтан во дворе, который работал даже зимой — всё это было выстроено для демонстрации статуса. Но внутри, за фасадом благополучия, давно поселилась холодная напряжённость, которую Варя научилась чувствовать с детства.
Сегодня она ощутила её с порога, стоило только войти в гостиную. Отец сидел в своём любимом кресле, листая что-то в планшете, но, когда она появилась, отложил его в сторону.
— Ты опоздала, — констатировал он, даже не взглянув на часы. В его голосе не было злости, только спокойная уверенность, что ему принадлежит право диктовать время.
— Пробки, — коротко ответила Варя, проходя к дивану. Она знала, что пробки тут ни при чём — просто не хотела возвращаться домой, зная, что этот разговор рано или поздно состоится.
— Садись.
Она села, сложив руки на коленях, и посмотрела на отца. Сергей Петрович Гордеев, пятьдесят семь лет, владелец строительной империи, человек, который привык, что мир подчиняется его правилам. Даже сейчас, в домашней рубашке, он выглядел так, словно готовился подписывать многомиллионный контракт. Короткая стрижка, волевой подбородок, внимательный взгляд — в нём было что-то от хищника, который никогда не выпускает добычу.
— Как прошла выставка? — спросил он, и Варя насторожилась. Обычно отца не интересовали её проекты. Она занималась дизайном интерьеров, работала с небольшими частными заказами, пыталась выстроить собственное имя, и каждый раз, когда отец спрашивал о работе, это означало, что он собирается предложить ей очередной «выгодный» контракт, от которого нельзя отказаться.
— Хорошо, — ответила она осторожно. — Мой проект для отеля «Северный» получил положительные отзывы.
— Молодец. — Он кивнул, и в этом кивке было что-то снисходительное. — Но я хотел поговорить о другом.
Варя внутренне сжалась. Она знала этот тон — деловой, спокойный, не терпящий возражений.
— Ты знаешь Игоря Вяземского?
— Слышала фамилию. Какая-то строительная компания?
— Верно. «Вяземский-Инвест». Мы с ним недавно заключили партнёрское соглашение по проекту в Сочи. — Отец помолчал, словно давая ей время переварить информацию. — У него есть сын, Артём. Молодой человек двадцати восьми лет, образованный, серьёзный. Он возглавляет филиал в Москве.
В груди у Вари похолодело. Она вдруг ясно поняла, куда он клонит, и от этого понимания стало трудно дышать.
— Папа…
— Дай закончить, — мягко, но твёрдо перебил он. — Артём мне показался очень перспективным. Мы с Игорем обсудили возможность более тесного сотрудничества. Семейного.
— Ты хочешь выдать меня замуж за человека, которого я даже не знаю? — голос Вари сорвался на высокие ноты, но она заставила себя говорить тише. — Папа, это средневековье!
— Это бизнес, — поправил отец. — И не только бизнес. Артём — достойный вариант. В отличие от твоих… предыдущих увлечений, которые заканчивались скандалами.
Варя вспыхнула. Она знала, о чём он говорит — о её студенческом романе с однокурсником, который закончился, когда отец «случайно» встретился с тем парнем и в вежливой форме объяснил, что тот не подходит для его дочери. Парень, конечно, исчез. Как и все последующие.
— Ты не имеешь права распоряжаться моей личной жизнью, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём дрожала обида.
— Я имею право заботиться о твоём будущем, — возразил Сергей Петрович. — Тебе двадцать пять, ты не замужем, у тебя нет постоянной работы, потому что твои «проекты» — это так, баловство. Я не вечен, Варя. Мне нужно знать, что ты будешь в безопасности.
— Безопасности? — она вскочила с дивана. — Или контроля? Ты всегда хотел управлять каждым моим шагом. Сначала запрещал заниматься искусством, потому что «это несерьёзно», потом выбрал университет, теперь хочешь выбрать мужа!
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — его голос стал жёстче. — И иногда для счастья нужно принимать правильные решения, даже если сейчас они кажутся тебе неудобными.
Варя нервно рассмеялась.
— Счастлива? Папа, я даже не знаю этого человека! Как я могу быть счастлива с незнакомцем, которого ты выбрал ради выгодного контракта?
— У вас будет время познакомиться, — отец поднялся из кресла, и теперь они стояли друг напротив друга, как на ринге. — Я не требую выходить за него завтра. Но в следующем месяце мы устраиваем ужин, на котором вы встретитесь. И я попрошу тебя быть любезной и открытой.
— А если я откажусь? — Варя скрестила руки на груди, глядя ему в глаза.
Сергей Петрович усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.
— Ты не откажешься, дочка. Потому что если ты откажешься, мне придётся пересмотреть твоё финансовое положение. И работу над твоим новым проектом для галереи «Арт-Плаза» тоже, боюсь, придётся заморозить. Спонсоры, знаешь ли, не любят вкладываться в тех, кто не ценит семейные ценности.
Варя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Проект для «Арт-Плаза» был её мечтой — первой по-настоящему крупной работой, которая могла сделать ей имя. Она вложила в него всё: время, силы, надежды. И отец, конечно, знал об этом. Знал и держал этот козырь в рукаве, чтобы выложить в нужный момент.
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
— Посмею, — спокойно ответил он. — Потому что я люблю тебя, Варя. И иногда любовь — это умение настоять на своём, даже когда ребёнок сопротивляется. Ты ещё поблагодаришь меня.
Он повернулся и вышел из гостиной, оставив её стоять посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Варя не помнила, как оказалась в своей комнате. Она сидела на кровати, глядя в одну точку, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное, вязкое, похожее на отчаяние. Она всю жизнь пыталась быть хорошей дочерью — училась на отлично, поступила туда, куда он сказал, не скандалила, не перечила. Но каждый раз, когда она пыталась сделать шаг в сторону собственной жизни, отец возвращал её на место.
Матери не было рядом уже десять лет — она ушла, когда Варе было пятнадцать, и после развода почти не появлялась. Говорили, что она уехала за границу, вышла замуж, начала новую жизнь. Варя иногда звонила ей, но разговоры становились всё короче, а потом и вовсе сошли на нет. Оставшись одна с отцом, она пыталась найти свой путь, но он неизменно оказывался там же, где и был — в тени отцовских амбиций.
Единственным местом, где она чувствовала себя свободной, была работа. Дизайн стал её убежищем, её способом говорить с миром. Она создавала пространства, в которых людям хотелось жить, дышать, любить. И этот проект для галереи должен был стать её заявлением: я есть, я могу, я стою.
А теперь отец угрожал забрать и это.
Варя встала, подошла к окну. За стеклом темнел сад, подсвеченный фонарями, и за этой идеальной картинкой угадывалась та же искусственность, что и во всей их жизни. Всё под контролем, всё просчитано, всё направлено на поддержание статуса. А где в этом всём место для неё? Для её чувств, её желаний, её права на ошибку?
Мысль пришла неожиданно, но, возникнув, уже не отпускала. Она не может остаться здесь. Не может смириться с тем, что её жизнь расписана по пунктам, как коммерческий проект. Если она не уйдёт сейчас, то никогда уже не решится.
Варя открыла шкаф, вытащила рюкзак. Небольшой, походный — она купила его когда-то для поездки в горы, которая так и не состоялась. Быстро сложила в него самое необходимое: смену белья, зарядку, паспорт, немного наличных, которые лежали в книге на полке. На дно бросила кроссовки. Всё.
Она спустилась на первый этаж, стараясь ступать бесшумно. Отец был у себя в кабинете — оттуда доносился негромкий голос, он разговаривал по телефону. Варя миновала холл, выскользнула в дверь, ведущую в сад, и только оказавшись за воротами, перевела дух.
Ноги сами понесли её вперёд, прочь от идеальных газонов и фонтанов, прочь от дома, который никогда не был ей домом. Она шла быстро, почти бежала, пока не оказалась на набережной, где ветер с моря ударил в лицо, отрезвляя.
Только тогда она остановилась, сжимая в руке бутылку вина — единственное, что успела схватить на кухне, когда никто не видел.
Город шумел. Машины, люди, огни — всё это кружилось перед глазами, но Варя не видела ничего, кроме чёрной глади моря за парапетом. Она открутила пробку, сделала большой глоток. Вино обожгло горло, но она продолжила пить, потому что это было единственное, что могло заглушить боль.
— Почему? — спросила она у ветра. — Почему он не может просто отпустить меня? Почему я должна быть разменной монетой в его сделках?
Ветер не ответил. Только подтолкнул её в спину, словно подсказывая, куда идти.
Варя двинулась вдоль набережной, потом свернула на дорогу, ведущую к скалам. Она не знала, зачем идёт туда. Просто где-то глубоко в памяти жило воспоминание о том, что когда-то, в детстве, мать брала её на один уединённый пляж, куда не доходили чужие взгляды. Там можно было спрятаться, стать невидимкой, перестать быть дочерью Сергея Гордеева.
Она шла, спотыкаясь о корни и камни, пока тропа не вывела её к морю. Здесь было темно, только луна серебрила воду, и в этой тишине отчаяние стало громче. Она прижалась спиной к скале, сделала ещё глоток.
— Никому не нужна, — прошептала она. — Никто не спросит, чего хочу я. Только что выгодно папе.
Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец прорвались. Она плакала, не вытирая лица, и пила вино, пока не перестала чувствовать холод. А потом, сквозь пелену, услышала звуки гитары.
Кто-то играл там, на камнях. Мелодия была тихой, негромкой, но в ней было что-то успокаивающее. Варя двинулась на звук, не понимая, зачем, и вдруг увидела его — мужчину, сидящего на плоском валуне. Он не заметил её, увлечённый своей музыкой, и в этом был какой-то покой, которого ей так не хватало.
В ней вдруг проснулась злость. Злость на то, что кто-то может быть здесь, в её убежище, может быть спокойным, когда её мир рушится. Она шагнула вперёд, не чувствуя под ногами камней, и крикнула:
— И долго ты ещё бренчать здесь собираешься?!
Мужчина обернулся, но Варя уже не могла остановиться. Слова лились потоком, в них было всё: и обида, и ярость, и бессилие. Она кричала, не разбирая смысла, и ей казалось, что она кричит не ему, а отцу, всем, кто когда-то решал за неё.
Она не заметила, как споткнулась. Земля ушла из-под ног, и в следующее мгновение она уже летела вниз, к острым камням, и почему-то не испугалась. Пусть. Всё равно.
Но падения не случилось. Сильные руки подхватили её, прижали к чему-то твёрдому и тёплому, и этот контакт с живым теплом вышиб из неё остатки сознания.
Последнее, что она запомнила, прежде чем провалиться в темноту, — голос, бормочущий что-то недовольное, и запах моря, смешанный с чем-то мужским, надёжным.
— Эй! Не вздумай отключаться!
Но она уже отключилась. И впервые за этот вечер ей стало спокойно.
Глава 2
Солнце уже наполовину ушло за горизонт, и в его прощальных лучах каменистый берег казался вырезанным из янтаря. Олег сидел на своём любимом валуне, перебирая струны, и чувствовал, как напряжение последних недель постепенно стекает с плеч, уходит в землю, растворяется в рокоте прибоя. Он играл что-то простое, почти детское — мелодию, которую когда-то наигрывал дед, и в этом возвращении к корням было что-то целительное.