Тайны Герэльвальда. Замороженное сердце короля

Холод был не просто отсутствием тепла в этой крошечной каморке, бывшей кладовой между кухней и хлевом. Он был материальным, почти осязаемым существом, которое рождалось в промерзших насквозь стенах из дикого камня, вырастало из щелей в полу и прогнивших ставнях, и медленно, неумолимо заполняло собой все пространство, вытесняя последние крупицы тепла и надежды. Он впивался в обнаженную кожу тысячами невидимых ледяных игл, заставляя тело сжиматься в тщетной попытке сохранить жалкие остатки собственного тепла. Сквозь единственное маленькое оконце, затянутое мутной заледеневшей пленкой, пробивался бледный, ущербный свет зимней луны, смешиваясь с дрожащим светом огарка сальной свечи, стоявшей на перевернутом ящике, служившем единственной мебелью в этом помещении, кроме грубого соломенного тюфяка в углу.

Антуана сидела, поджав под себя окоченевшие ноги, на голом каменном полу, стараясь не думать о пронизывающей сырости, что медленно поднималась от камней и впитывалась в тонкую шерсть ее платья, когда-то добротного, а теперь истончившегося до дыр на локтях и коленях. Она пыталась вдеть нитку в иголку. Это была ее вечерняя рутина, борьба с неизбежным распадом ее скудного имущества. Пальцы, распухшие и покрасневшие от постоянной работы с ледяной водой и колкими дровами, отказывались слушаться, больше напоминали неуклюжие деревянные чурбаки. Каждая неудачная попытка отзывалась крошечным, но раздражающе точным уколом, каплей боли в море общего онемения и усталости, копившейся в ней годами.

Вокруг, рожденные пляшущим пламенем свечи, на стенах танцевали гигантские, искаженные тени. Они казались призраками ее несбывшихся надежд, пародией на ту жизнь, которую она когда-то, в самом раннем детстве, считала своей нормой. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пах пылью, холодной землей, кисловатым ароматом подгнивающих яблок, хранившихся в соседнем помещении, и едким дымом от плохой свечи. Когда-то, очень давно, запах яблок ассоциировался у нее с уютом, с мамиными пирогами. Теперь он вызывал лишь горькую тошноту. Он был частью чужого дома, чужого благополучия, к которому у нее не было и не могло быть ключа.

Щелк… Нитка снова промахнулась мимо ушка иглы, дрогнув в ее неуверенных пальцах. Антуана сдержала раздраженный вздох, закрыла на мгновение глаза, давая себе короткую передышку. Она потерла онемевшие пальцы, пытаясь вернуть им хоть каплю гибкости, и ее взгляд упал на тонкую, почти невесомую серебряную цепочку на ее запястье. Она была так тонка, что почти впивалась в кожу, и на ней висела маленькая, величиной с ноготь, подвеска в виде цветка лилии, покрытая тончайшей синей эмалью. Единственная вещь, оставшаяся от прежней жизни. Единственное, тайное доказательство, что когда-то все было иначе. Что у нее были родители, свой дом, свое место у камина, книги, платья, тепло и безопасность. Пока не случился тот пожар... Она резко, почти болезненно, отвела глаза, заставляя себя не думать об этом. Запрещала себе. Воспоминания были еще одним, куда более изощренным видом холода, пронзающим душу.

Внезапно дверь в ее конуру с громким, скрежещущим скрипом, который всегда заставлял ее вздрагивать, распахнулась. Без стука, без предупреждения, как будто входили не в жилое помещение, а в сарай. В проеме, заслонив собой тусклый свет из коридора и впустив внутрь порыв ледяного воздуха, стояла тетка Урсула. Ее мощная, широкая в кости фигура в простом, но добротном, теплом платье из грубой темно-серой шерсти казалась незыблемым монолитом, воплощением того мира, который Антуана ненавидела и который давил ее все эти годы.

— Доченька моя, Лилия, простудилась, кашляет, — голос тетки был ровным, плоским, без единой нотки беспокойства, просьбы или даже простого человеческого участия. Он просто констатировал факт, как смену времени года или необходимость починить забор. — Печку в большой комнате истопить нужно. Основательно, чтобы до утра жарко было. Дров принеси из поленницу у сарая, что поправей. И побыстрее, нечего тут в темноте, как сова, глазеть. Дела есть поважнее.

Антуана молча кивнула, опустив глаза и сжав в кулаке иголку, чтобы та не выпала из дрожащих пальцев. Поднять взгляд на тетку означало бросить вызов, пригласить к конфронтации, а на это у нее не оставалось ни сил, ни духа, ни права. Она была должником, вечным просителем, и милость, оказанную ей когда-то — крышу над головой и миску похлебки, — приходилось отрабатывать каждую секунду своей жизни. Тетка, фыркнув — ее обычная, универсальная реакция на все, что делала или не делала Антуана, — развернулась и ушла, тяжело ступая по половицам. Она оставила за собой шлейф запахов — лукового супа, влажной овечьей шерсти и чего-то кислого, нездорового, что всегда исходило от ее кожи и одежды.

Выбравшись из своей конуры, Антуана прошла по длинному, темному, продуваемому всеми ветрами коридору, который отделял «хозяйственную» часть дома от жилой. Здесь, в пристройке, царил тот же холод и запустение, что и в ее комнате. Но стоило ей толкнуть тяжелую, скрипучую дверь в основную часть дома, как ее обдало волной тепла, света и звуков. Здесь пахло по-другому — жареным на вертеле мясом, свежим, только что испеченным хлебом, ароматным дымом от добротно горящего в большом камине дуба и воском от дорогих свечей. Из-за двери в большую комнату доносились оживленные голоса — звонкий, беззаботный смех ее кузенов, спокойный, басистый говор дяди Генриха, воркование тетки Урсулы, внезапно ставшей ласковой и заботливой. Это был островок тепла, света, семейного уюта и сытости, до которого ей не было дела. Она была призраком в этом доме, невидимой служанкой, тенью, чье существование замечали лишь тогда, когда что-то было не сделано или сделано недостаточно быстро, недостаточно хорошо.

Морозный воздух во дворе ударил в лицо, как обухом, заставив ее вздрогнуть всем телом и на мгновение перехватить дыхание. Было так холодно, что воздух обжигал легкие. Небо над головой было черным, беззвездным, будто выкрашенным густой-густой сажей, и только бледный, тощий, кривой месяц, похожий на серп для жатвы несчастий, бросал на заснеженную землю призрачное, обманчивое сияние, превращая глубокие сугробы в груды тусклого, мертвенного серебра.

Антуана, кутаясь в свой жидкий, продуваемый насквозь плащ из самой грубой ткани, какой только можно себе представить, побрела, утопая по колено в снегу, к дальней поленнице, сложенной у стены сарая. Именно эту, наветренную сторону, тетка и велела использовать — дрова здесь были самые сырые, самые неудобные для колки, и отдать предпочтение им было ее, Антуаны, маленькой, ежедневной жертвой во имя благополучия семьи.

Дрова действительно были сырыми, обледеневшими, покрытыми коркой наста. Топор, тяжелый и неудобный, при ударе отскакивал, оставляя лишь белесые зарубки, и звонко, обиженно визжал, будто протестуя против такой непосильной работы. С каждым взмахом в плечах, спине и предплечьях Антуаны завязывались тугие, болезненные узлы, знакомые до тошноты. Она работала автоматически, ее сознание, спасаясь от унизительной реальности, уносилось далеко-далеко, в смутные, расплывчатые, но оттого не менее ценные воспоминания.

Она почти физически ощутила сладкий, дурманящий запах жасмина в саду их старого, светлого дома, вкус еще теплого, хрустящего хлеба с золотистой корочкой, который пекла мать, и то абсолютное, всепоглощающее тепло и безопасность ее нежных, мягких рук, что когда-то прижимали дочку к себе, шепча на ночь старые добрые сказки о рыцарях и феях.

Потом в памяти, как кинжальный удар, вспыхнуло другое — ослепительный, пожирающий все огонь. Душераздирающие крики. Удушающий, едкий запах гари, который навсегда въелся в ее память и иногда возвращался к ней в кошмарах. И долгие, серые, бесконечные годы после — жизнь на птичьих правах у «милосердной» родни, которая ни на день не забывала напоминать, какой обузой, какой непосильной ношей она для них является, и как им, бедным, приходится тянуть на себе этот воз ее содержания.

Внезапно, резко и грубо, ее отвлек от тягостных воспоминаний приглушенный, но отчетливый разговор, доносящийся из-за угла дома, из приоткрытого окна в кабинет дяди. Голос тетки Урсулы, но теперь в нем слышалась непривычная, подобострастная, заискивающая нотка, которая резала слух своей неестественностью и фальшью.

— ...конечно, мессир Гринфес, мы все прекрасно понимаем. Вы оказываете нам великую честь своим вниманием. Девочка у нас работящая, крепкая, как молодая лошадка. Никаких лишних, глупых мыслей в голове. Полная покорность, я вам лично гарантирую. Она с младых ногтей привыкла слушаться старших.

И другой голос — мужской, густой, маслянистый, словно несвежий, засахарившийся мед, но с неприятной, влажной хрипотцой на дне, будто в горле у говорящего застряли крошки, и он никак не может прочистить его.

— Это меня радует, дорогая Урсула. Очень радует. Я ценю подобную скромность и воспитанность. В наше время, поверьте, это редкое, я бы сказал, исчезающее качество. И я, разумеется, как человек честный и благородный, готов вознаградить ее соответствующим образом. Двадцать золотых вперед. Как бы аванс, за добрую волю. И еще двадцать, когда она окончательно освоится в моем доме и в полной мере поймет свои новые, почетные обязанности.

Ледяная струя, куда более страшная и пронзительная, чем самый лютый зимний ветер, пробежала по спине Антуаны, сковывая каждую мышцу. Она замерла, вцепившись в рукоять топора так, что ее побелевшие, окостеневшие от холода суставы затрещали. Сердце заколотилось где-то высоко в горле, громко, неровно, прерывисто и так сильно, что ей показалось, его дикий стук слышно даже через завывание ветра и треск льда. Мессир Гринфес... Теодор Гринфес… Крупный торговец, важный член гильдии, человек с маленькими, жадными, бегающими глазками-бусинками и влажными, пухлыми, всегда чуть приоткрытыми губами, который как-то раз, проезжая мимо, смотрел на нее, разгружавшую телегу с сеном, так, будто она была не человеком, а товаром на полке, а он — придирчивым, взыскательным покупателем, оценивающим качество мяса.

Она не слышала больше ни слова. Ее мир, и без того крошечный и убогий, сузился до обледеневшего топора в ее окоченевших руках, до желтого, манящего и одновременно отталкивающего прямоугольника окна, за которым маячили неясные, но страшные в своей обыденности силуэты, до этого маслянистого, хриплого голоса, который всего парой небрежных фраз выносил ей окончательный и бесповоротный приговор. Двадцать золотых… Цена ее свободы. Цена ее тела. Цена ее будущего, которого, по сути, у нее и не было.

Древний, слепой, животный инстинкт самосохранения закричал в ней изнутри, перекрывая голос разума: «Беги! Прямо сейчас! Брось все и беги, куда глаза глядят!»

Бросив топор, который с глухим стуком увяз в сугробе, она, пригнувшись почти к самой земле, метнулась обратно к дому, не к парадному, украшенному резьбой входу, а к узкой, низкой, почти невидимой за разросшимся кустом колючей ежевики двери в подвал. Ее пальцы, еще недавно такие непослушные и одеревеневшие, теперь с лихорадочной, отчаянной ловкостью нашли в темноте знакомую скважину и, привычным движением, щелкнули старым, ржавым, но надежным замком. Она проскользнула внутрь, в царство спертого воздуха, запаха влажной земли, старой, проросшей картошки и вековой плесени, и прижалась спиной к холодной, шершавой, неровной каменной стене, пытаясь заглушить бешеный, неистовый стук собственного сердца. Оно билось так бешено и громко, словно хотело вырваться из груди и ускакать прочь в спасительную темноту зимней ночи.

Продали… Слово, тяжелое и оглушительное, как удар колокола, отдавалось в ее сознании, вытесняя все другие мысли. Они продали ее. Ее собственная плоть и кровь. Единственные, пусть и нелюбящие, но родственники. Продали, как отбракованную скотину на ярмарке, без тени сомнения, без капли жалости. Теодору Гринфесу. Человеку, о чьих «утехах» и специфических, извращенных вкусах в городе и окрестностях ходили самые мрачные, шепотом передаваемые из уст в уста слухи. Девушки, которые уходили к нему «в экономки» или «в служанки», возвращались через пару месяцев — если возвращались вообще — с пустым, потухшим взглядом, подорванным навсегда здоровьем и сломанной волей.

Отчаяние, густое, черное, липкое, как горячий деготь, подкатило к самому горлу, сжимая его, не давая дышать. Она была в ловушке. Совершенной, абсолютной. Бежать было некуда. У нее не было ни гроша за душой, ни друзей, готовых приютить и рискнуть собой, ни других родных, которым было бы до нее дело. Весь огромный, незнакомый мир вне этих убогих, но знакомых стен был для нее такой же холодной, безжалостной и враждебной пустошью, как и этот сырой, темный подвал.

Она не помнила, как долго просидела там, в кромешной, почти осязаемой тьме, свернувшись калачиком в самом дальнем, самом темном углу, за большими бочками с солеными огурцами. Может час, а может всего несколько минут. Время в ее отчаянии потеряло всякий смысл и текло, как густой, тягучий мед. Но когда дверь наверх снова скрипнула, нарушая гнетущую тишину, и в подвал, осторожно ступая по скользким ступеням и держа в руках небольшой, но яркий подсвечник с тремя восковыми свечами, спустилась Мариса Вольфант, Антуана даже не удивилась, не шелохнулась. Мариса, ее подруга, единственный светлый, неизменный луч в этом царстве тьмы и безнадежности, жила в соседнем, куда более богатом и ухоженном поместье и часто приходила тайком, принося с собой запретные романы, сладости, кусочки хорошего мыла, а главное — крупицы того нормального, человеческого, красивого мира, от которого Антуана была наглухо отрезана.

— Антуана? Ты здесь? Я видела свет в твоей комнате погас, а на кухне сказали, что ты во двор вышла... — тихо, но четко позвала Мариса, и ее красивое, нежное, с правильными чертами лицо, озаренное ровным, чистым светом свечей, с тревогой вглядывалось в непроглядный мрак подвала. — Антуанa? Отзовись!

Увидев наконец подругу, прижавшуюся к стене, съежившуюся в комок, с глазами, полными безмолвного, животного ужаса и свежих, замерзших следов слез, Мариса замерла на месте, и ее собственное лицо побледнело. Она мгновенно, с одного взгляда, оценила всю ситуацию — смертельную бледность, неконтролируемую дрожь в тонких плечах, грязь и снег на подоле дешевого платья.

— Боги правые, что случилось? — ее голос, обычно мелодичный, спокойный и бархатистый, стал резким, низким и твердым, как сталь. Она поставила подсвечник на брошенную рядом пустую бочку и стремительно присела на корточки перед Антуаной, касаясь ее плеча теплой, мягкой, ухоженной рукой в тонкой кожаной перчатке. — Говори. Немедленно. Что они с тобой сделали на этот раз?

Антуана не смогла вымолвить ни слова. Она лишь смотрела на подругу широко раскрытыми, полными слез глазами, и все ее отчаяние, весь ее леденящий душу, парализующий страх читался в этом одном, красноречивом взгляде. Но прикосновение Марисы, твердое, реальное, живое, стало тем якорем, который не дал ей окончательно сорваться в пучину паники и безумия.

— Они... — Антуана сглотнула огромный, колючий ком в горле, ее голос прозвучал хрипло, сдавленно, разбито. — Тетка... Гринфес... они в кабинете, у дяди... Они продали меня, Мариса. Продали!

Слова, вырвавшись на свободу, обрушились настоящей лавиной, сметая все преграды. Она рассказала все, что подслушала, все, что боялась даже подумать, все свои самые страшные подозрения. Про двадцать золотых аванса. Про «освоение в новом доме». Про то, как тетка говорила с ним таким сладким, заискивающим голосом, каким никогда не говорила даже с самыми важными соседями, не то что с ней, Антуаной.

Мариса слушала, не перебивая, не двигаясь, и ее лицо, обычно такое безмятежное и ласковое, постепенно становилось все бледнее, восковее, а в больших, темных, цвета самого яркого весеннего неба глазах загорался и разгорался странный, решительный, почти безумный огонек. Ее пальцы сжали плечо Антуаны так сильно, что та почувствовала настоящую, физическую боль, но это была хорошая боль, боль, которая возвращала к реальности, к необходимости действовать.

Когда Антуана наконец замолчала, обессиленно опустив голову на колени, в подвале повисла гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сдавленным дыханием обеих девушек и тихим, уютным потрескиванием добротных восковых свечей.

— Хорошо, — наконец сказала Мариса, и ее голос прозвучал непривычно громко, четко и властно в подвальной, поглощающей звуки тишине. Она отпустила плечо Антуаны и медленно выпрямилась во весь свой невысокий, но статный рост. — Это та самая, последняя капля. Та, что переполняет чашу. Больше. Они. Тебя. Не тронут, — отчеканила она каждое слово.

— Что? — Антуана с недоумением, граничащим с помешательством, посмотрела на подругу. Ей показалось, что она ослышалась, что холод и страх сыграли с ее сознанием злую шутку. — Мариса, ты не понимаешь... или не хочешь понимать! У меня нет выбора! Совсем! Мне некуда бежать! Завтра, послезавтра, этот... этот Гринфес приедет за мной, и... И все...

— Есть выбор! — отрезала Мариса, и в ее голосе зазвучали стальные, не допускающие возражения нотки, которых Антуана никогда раньше не слышала. Она сделала шаг вперед, и ровное пламя свечей выхватило из мрака ее решительное, почти суровое, повзрослевшее разом выражение лица. — Ты побежишь. Но не в никуда, не в поля, чтобы замерзнуть в сугробе, как бродячая собака. Ты побежишь вместо меня.

Антуана уставилась на подругу, не веря своим ушам. Ее мозг, затуманенный ужасом и холодом, отказывался обрабатывать эту чудовищную, невероятную информацию. Она слышала слова, но их смысл не доходил до сознания.

— Вместо тебя? Куда? На небеса? В ад? Мариса, о чем ты?!

— В замок Сордэрса, — выдохнула Мариса, и в ее глазах плескалась целая буря противоречивых эмоций — страх, отчаяние, ужас перед будущим, но и странное, дикое, азартное возбуждение. — На королевские смотрины. К самому королю Дэймону. Мой отец договорился с его советником, Оскаром де Кариамсом. Меня прочат ему в жены. Я не могу, Антуана! Слышишь? Не могу и не хочу выходить за этого незнакомого, холодного, как этот камень, короля, еще и мага, который, по слухам, на дух не переносит женщин и интересуется только своими магическими опытами и политикой! — она ударила резким, нервным движением ноги по ближайшей бочке, и с потолка посыпалась пыль и мелкие камушки. — Я... У меня есть свои планы. Своя жизнь. Есть человек, который... Который ждет меня... — она замолчала, сжимая и разжимая в бессильной ярости тонкие пальцы в перчатках. — А ты... Ты сильная. Гораздо сильнее, чем сама думаешь. Ты выжила там, где я, избалованная дура, сломалась бы и умерла за один день. Ты научилась молчать, когда нужно, и говорить именно то, что от тебя ждут. Ты умеешь быть невидимой и в то же время — видеть все. Поезжай вместо меня. Спрячься у всех на виду, под самыми носом у короля и его придворных! Это всего лишь неделя. Одна неделя — и все закончится. Король Дэймон ищет не любовь, а выгодный политический союз, он не обратит никакого внимания на провинциальную дворянку без могущественной родни и большого приданого. А ты за это время сможешь спокойно, не торопясь, исчезнуть, уехать куда-нибудь далеко на юг, в теплые края, и начать там совсем новую жизнь. У меня есть деньги. Я все тебе отдам. Все свои сбережения, все, что копила годами.

Антуана слушала, и мир вокруг начал медленно, с жутким, сюрреалистичным скрипом, переворачиваться с ног на голову, теряя привычные очертания. Бежать? В королевский замок? Притворяться знатной дамой? Мариcой Вольфант? Это было не спасение, это было верхом безумия! Самоубийственной, безумной авантюрой, обреченной на провал с самой первой секунды!

— Ты... Ты совсем с ума сошла! — прошептала она, и в ее голосе послышались истерические, нервные нотки. Ей захотелось смеяться и плакать одновременно. — Это же безумие! Нас раскроют в первый же день! В первый же час! Нас обеих казнят за обман и оскорбление Его Величества! Меня — как самозванку, тебя — как коварную соучастницу! Нас повесят, или отрубят головы, или...

— Нас не раскроют, — страстно, почти яростно прошептала Мариса, снова хватая ее за ледяные, грязные руки и сжимая их так, будто хотела передать ей часть своей уверенности. — Мы с тобой похожи. Ростом, цветом волос, даже разрез глаз... Я научу тебя всему, что знаю. Весь этикет, все основные генеалогические древа, имена, титулы, мелкие семейные истории и секреты... У нас есть время. Целых три дня. Три дня, пока этот мерзавец Гринфес не вернется за своим «товаром». Это твой единственный шанс, Антуана. Единственный. И мой тоже. Неужели ты не понимаешь? Ты спасешь нас обеих. Одним ударом.

Она смотрела на подругу с такой безграничной верой, с такой отчаянной, исступленной надеждой, что Антуана почувствовала, как ее собственный парализующий, сковывающий страх начал медленно, по капле отступать, уступая место странному, головокружительному, пьянящему ощущению возможности. Безумной, невероятной, фантастической, но возможности. Шанса вырваться. Шанса прожить хотя бы одну неделю другой жизнью. Жизнью, где нет унижений, пинков, вечного холода и чувства собственной ненужности.

Снаружи снова завыл и засвистел ветер, яростно постучав ставнем о стену. Но теперь он звучал совсем иначе. Это был уже не похоронный плач по ее старой, убогой жизни, а зов. Призыв к безумной, отчаянной авантюре. Вызов, брошенный самой судьбой.

Сердце Антуаны, еще недавно сжавшееся в ледяной, тяжелый ком от ужаса, сделало мощный, болезненный удар, а затем забилось в новом, лихорадочном, бешеном ритме, сметая последние остатки страха и нерешительности. Риск. Безумие. Верная гибель или единственный, данный судьбой шанс на спасение и новую жизнь.

Она медленно, будто в замедленном действии, посмотрела на свои грубые, в царапинах, ссадинах и мозолях, рабочие руки. Потом в полные мольбы, надежды и непоколебимой решимости глаза подруги. Затем в гнетущую, всепоглощающую, символизирующую всю ее прошлую жизнь тьму подвала — жизнь унижений, страха, бесправия и вечной благодарности за подачки.

Тихо, но с той самой сталью, которую она только что услышала в голосе Марисы, Антуана Лерграс произнесла всего два слова, которые навсегда изменили ее судьбу:

— Хорошо. Я согласна.

С души словно свалился тяжелый камень. Довольные, они вышли из подвала, надеясь, что теперь все наладится.

Глава 2

— Ну и где она? Видите ее сюда, да поживее!

План, который за минуту до этого казался безумным, но хотя бы отдаленным во времени, в одно мгновение превратился в хрупкий, горящий мост, по которому нужно было бежать прямо сейчас. У них не было трех дней. У них не было даже одной ночи.

Едва дверь в подвал захлопнулась, отсекая жалобные голоса из кухни, Мариса схватила Антуану за руку. Ее пальцы, всегда такие нежные, сейчас сжались с силой стальных тисков.

— Двигай! — ее шепот был резким, командирским, не терпящим возражений. Она рванула Антуану за собой по темному коридору, ведущему в основную часть дома. — Они все еще здесь. Гринфес. Он явно не собирается уезжать отсюда один.

Адреналин, горький и острый, ударил в голову. Ноги Антуаны, еще секунду назад ватные от страха, сами понесли ее вперед. Они проскочили мимо двери в большую комнату, откуда доносились взволнованные голоса ее кузенов, и взлетели по узкой, почти невидимой лестнице, ведущей на антресоли, а оттуда — в комнату для гостей, где Антуану уж точно не станут искать.

Комната с резной кроватью, туалетным столиком и небольшим камином показалась Антуане не просто убежищем, а единственной точкой опоры в рушащемся мире. Мариса, не теряя ни секунды, захлопнула дверь и повернула ключ. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине.

— Слушай и не перебивай. Время — не просто враг, оно пришло за нами с косой, — Мариса, тяжело дыша, принялась снимать с себя простое, но добротное шерстяное платье темно-зеленого цвета и швырнула его Антуане. — Снимай свои лохмотья. Сейчас же!

Антуана, не раздумывая, стала стаскивать с себя грубую, пропахшую потом и землей холстину. Пальцы плохо слушались, путаясь в завязках. Мариса, видя ее медлительность, сама рванула ткань, и та с неприятным треском едва ли не разошлась по шву. Продолжая говорить, Мариса начала натягивать на себя одежду подруги.

— Король — Дэймон Аугустиан Герэльвальд. Тридцать пять лет. Правит десять. После смерти отца на охоте. Мать умерла от плеврита. Наследников нет, прямых близких родственников — тоже. — Мариса выпаливала факты, пока Антуана натягивала мягкое, теплое платье. Ткань была незнакомой, чужой. — Его правая рука — Оскар де Кариамс, лорд-советник. Друг детства. Женат на Вивьен. Левую — занимает старый маг Харвид. Говорят, он обучал короля. Запомни сразу же их в лицо. — Теперь моя семья. Отец — Годфри Вольфант. Владеет землями к востоку от столицы. Небогат, но знатен. Мать — Элеонора, урожденная де Ланси. Не выходит из своих покоев, чахотка. Брат — Вильгельм, младше меня на два года. Учится в столичной академии магических искусств. Его нет дома. Герб — серебряный волк на лазоревом поле. Девиз — «Верность до конца». Основные союзники — дома де Кариамс и Леруа. Враги — Аккентеры. Запомни: граф Ирвин Аккентер — наш главный недруг. Избегай его и его дочь, Люсию, как чумы.