- -
- 100%
- +
Я не должна была здесь быть.
Эта мысль приходит слишком поздно, когда дворы уже сомкнулись надо мной, как челюсти старого капкана. Впрочем, капкан — это слишком романтично. Скорее, как желудок акулы: темно, сыро и пахнет чем-то нехорошим, что ты не хочешь разбирать по запахам.
Час ночи. Или уже два? Телефон я вытащила, но экран не зажгла — берегла последние проценты батареи на случай, если придётся звонить в такси. Хотя какое такси в этом районе? Здесь даже «Яндекс» плюёт на заказ с такой геолокацией.
«Юля, ну ты дура, — говорю я себе мысленно, перешагивая через лужу, которая на самом деле может быть и не лужей. — Взрослая девочка, пятый курс, а как увидела скидку на редкие реактивы — всё, мозг отключился».
Если бы моя мама знала, что я торчу в университетской лаборатории до полуночи, а потом прусь через спальный район пешком, потому что последнюю тысячу рублей я потратила на тот самый реактив… Мама бы меня убила. Собственноручно. И была бы права.
Но мама сейчас в трёхстах километрах, в областной больнице, и она не знает ничего. Ни про реактивы, ни про то, что я перестала есть нормальные обеды, чтобы оплатить её анализы. Ни про то, что я сплю по четыре часа в сутки, потому что сессия, подработка в аптеке и ещё этот дурацкий курсач по биохимии.
Я — примерная студентка. Отличница. Гордость потока. И именно поэтому я идиотка, которая в час ночи прёт через дворы с рюкзаком, полным конспектов, и с пакетом, в котором гремит пузырёк дешёвой валерианки.
Валерианка — это моё всё. Когда накрывает тревога, когда сердце начинает биться где-то в горле, когда кажется, что я не вывожу, — я глотаю одну таблетку. Иногда две. Врач сказал, что это плацебо. Но мне плевать. Мне помогает даже сам процесс: открыть пузырёк, достать белую крошечную таблетку, положить под язык.
Контроль. Хотя бы над этим.
Рюкзак тянет плечо вниз. Левая нога начинает ныть — старый ушиб, ещё со школы, когда я неудачно упала на физре. Осенний ветер забирается под тонкую куртку, которую я купила на распродаже три года назад. Она уже не греет, просто создаёт иллюзию одежды.
Вокруг — пятиэтажки. Хрущёвки. Облезлые, с тёмными окнами, только в некоторых горит тусклый свет — телевизоры, ночники, чужая жизнь. Я живу в двух остановках отсюда, в такой же хрущёвке, в комнате на девятом этаже без лифта. Девять этажей пешком — это тоже моя ежедневная кардиотренировка. Бесплатно.
Двор называется «бандитским». Местные так его называют. Я здесь уже третий год и ни разу не видела бандитов. Только пьяных дядек у лавочек и старух, которые сидят на скамейках даже в дождь, потому что дома им ещё тоскливее.
Но сегодня почему-то тихо. Даже старух нет. Даже собак. Только ветер шуршит опавшими листьями — мокрыми, слипшимися, похожими на дохлых мышей.
Я ускоряю шаг. До моего подъезда осталось два двора. Если пройти через арку, потом мимо детской площадки с ржавыми качелями, потом через ещё одну арку — и я дома. Тёплый подъезд, запах кошачьей мочи и старых обоев, девять этажей пешком, ключ, щелчок замка, дверь, тишина.
Я так хочу в эту тишину. Так хочу скинуть ботинки, налить чай, включить ноутбук и просто выдохнуть.
Я даже представляю этот момент. Вкус чая с мятой. Тепло от кружки в ладонях. И тишину, которую никто не нарушит.
Потому что в моей жизни никто её не нарушает уже очень давно.
Нет, не подумайте. Я не жалуюсь. У меня есть мама, есть пара подруг по переписке, есть заведующий кафедрой, который называет меня «светлая голова». Это много. Это нормально. Просто иногда, когда я иду через эти дворы ночью, я ловлю себя на мысли, что если я сейчас исчезну, то никто не хватится до утра. А утром — только лаборантка Зинаида Петровна, которая спросит: «А где наша Юля? Ах, не пришла? Ну и ладно».
Я не жалуюсь. Я просто констатирую факты. Факт: я одна. Факт: я к этому привыкла. Факт: валерианка помогает.
Первый двор я прохожу быстро. Здесь есть фонарь — один на весь двор, тусклый, с жёлтым светом, который создаёт больше теней, чем освещает. Моя тень вытягивается, становится длинной и тонкой, как палец. Я смотрю под ноги, чтобы не наступить в какую-нибудь гадость.
Второй двор — детская площадка. Качели скрипят на ветру, как старая колыбельная. Песочница залита дождём. Горка с облупившейся краской.
Я всегда ускоряюсь здесь. Потому что здесь темнее всего. Фонарей нет — сгорели ещё летом, а чинить никто не собирается. Только свет из окон первых этажей, но и он скудный.
Я почти на середине площадки, когда слышу шаги.
Шаги сзади.
Моё сердце делает кульбит и застревает где-то в гортани. Я не оборачиваюсь. Ни в коем случае нельзя оборачиваться. Мама учила: если кажется, что за тобой идут, — ускоряйся, не оборачивайся, иди к людям, к свету. Но здесь нет людей. И света нет.
Шаги быстрые. Тяжёлые. Не крадущиеся — они громкие, сбивчивые, как будто человек бежит, но спотыкается.
Я перехожу на быстрый шаг. Почти на бег. Рюкзак гремит, пакет с валерианкой больно бьёт по ноге.
— Эй! — голос сзади. Хриплый, мужской. — Стой!
Ну уж нет.
Я срываюсь на бег. Кроссовки шлёпают по мокрому асфальту. Я бегу к арке, к спасительной темноте, за которой мой подъезд. Я бегу, как никогда в жизни не бегала. Даже на физре, когда ставили зачёт на время.
Но он догоняет.
Я не понимаю как. Я слышу его дыхание — прерывистое, с хрипом, как у астматика. Он рядом. Он почти за спиной.
Я открываю рот, чтобы закричать, но звук застревает. Потому что в этот момент что-то тяжёлое обрушивается на меня — нет, не на меня, рядом — и я лечу вперёд, теряя равновесие.
Я падаю.
Но не на асфальт. На что-то мягкое. Тёплое. Живое.
Я падаю на него.
Минута — или вечность? — я лежу, не дыша. Моя ладонь упирается во что-то мокрое и липкое. Пахнет железом. Пахнет кровью. Я знаю этот запах — я работаю в аптеке, я видела кровь, но не так, не на себе, не в темноте чужого двора.
Подо мной — человек. Мужчина. Он тяжело дышит, и каждое дыхание похоже на всхлип.
— Пусти, — хрипит он. — Быстро.
Я не могу пошевелиться. Меня парализовало. Не от страха — от шока. Мой мозг отказывается обрабатывать информацию: я шла домой, сейчас должна была пить чай, а вместо этого лежу на ком-то в грязи, и у меня руки в крови.
— Я сказал, — он пытается меня оттолкнуть, но рука слабая, почти детская. — Вставай.
Я встаю. На ватных ногах. Отступаю на шаг, два, три, пока не упираюсь спиной в холодную стену арки.
И тогда я его вижу.
Света почти нет, только далёкий желтоватый отблеск из окна первого этажа — там кто-то не спит, смотрит телевизор, и синий экран мелькает на потолке, но сюда, в арку, доходит только слабое эхо.
Он лежит на боку, подогнув колени, как эмбрион. Одна рука прижата к животу, вторая вытянута вдоль тела, пальцы сжимают что-то — кажется, нож. Или пистолет? Не вижу. Одет в тёмную куртку, которая блестит от влаги. И от крови.
Много крови. Она растекается под ним, тёмная, почти чёрная в этом свете.
Он поднимает голову.
Я не вижу лица — только глаза. Цепкие. Хищные. Такие глаза бывают у зверей, которые зажаты в угол, но ещё не сдались. В них нет страха. Нет боли. Есть только расчёт и злость.
Или нет. Мне кажется, или там ещё что-то? Усталость? Обречённость?
— Не кричи, — говорит он тихо. Не просит — приказывает. Голос низкий, с хрипотцой, но странно спокойный. — Если ты крикнешь, я умру. Но сначала убью тебя. Поняла?
Я киваю. Хотя ничего не поняла. Мои губы трясутся, колени дрожат, я сжимаю пакет с валерианкой так, что пальцы белеют.
— Ты кто? — выдыхаю я.
Он не отвечает. Пытается приподняться, но стонет и снова падает. Я слышу, как хрустит гравий под его телом. Слышу, как его дыхание становится реже.
Он истекает кровью. Это очевидно даже мне — гуманитарию (шутка, я биохимик, я знаю, сколько крови в человеке, и знаю, что когда она вытекает так быстро — это конец).
— Мне нужна помощь, — говорит он вдруг уже слабее. — Вызови…
И замолкает. Глаза закатываются.
Нет. Нет-нет-нет.
Я не должна этого делать. Я должна развернуться и бежать. Я должна забиться в угол и не дышать. Я должна кричать, звать на помощь, полицию, скорую.
Но я — дура добрая. Я — та самая девочка, которая подкармливает бездомных котов, которая отдала последнюю тысячу на реактивы, потому что это поможет науке, которая не может пройти мимо чужой боли, даже если эта боль принадлежит бандиту в подворотне.
Я подхожу к нему.
Осторожно. Медленно. Как к дикому зверю. Он не шевелится, но глаза полуоткрыты — белки блестят в темноте.
Я опускаюсь на колени рядом с ним. В лужу. В его кровь. Штаны промокают мгновенно, холод пробирается к коже, но я не чувствую ничего, кроме липкого ужаса на ладонях.
— Эй, — шепчу я. — Эй, ты меня слышишь?
Он не отвечает. Дышит — прерывисто, с присвистом. Плохой признак. Если повреждено лёгкое…
Я не врач. Я даже не медсестра. Я студент-биохимик, я знаю, как работает клетка, но я понятия не имею, как штопать человека.
Но в моём пакете — валерианка.
Господи, какая ирония. У меня нет бинтов, нет антисептика, нет ничего полезного. Только пузырёк с дешёвыми таблетками от тревоги.
Я открываю пакет дрожащими руками. Пузырёк выскальзывает, падает в лужу, я хватаю его, вытираю о куртку. Откручиваю крышку — пальцы скользят от крови. Наконец получается.
Я высыпаю на ладонь одну таблетку. Белую, маленькую, невинную.
Что я делаю? Зачем?
Я не знаю. Может быть, это шок. Может быть, инстинкт. Когда мне плохо — я принимаю валерианку. Значит, и ему поможет? Глупо. По-детски глупо.
Но я уже засовываю таблетку ему в рот. Между приоткрытых губ. Он не сопротивляется — он без сознания. Или почти без. Его язык холодный, губы шершавые.
— Глотай, — командую я шёпотом. — Глотай, чёрт тебя дери.
И тогда это происходит.
Он открывает глаза.
Полностью. Смотрит на меня. В упор. И на его лице — грязном, в крови, с разбитой бровью — появляется усмешка. Кривая, болезненная, но отчётливая.
Он усмехается.
— Ты… — выдыхает он. Голос — как скрип ржавых петель. — Ты или святая, или самоубийца.
Я замираю.
Его глаза — они странные. Не тёмные, нет, я думала, будут чёрные, а они светлые. Серые. Стальные. Как у тех людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться. В них нет благодарности. Нет тепла. Только любопытство. Холодное, хищное любопытство: «И что ты теперь сделаешь, маленькая аптекарша?»
— Валерианка, — бормочет он, слизывая таблетку с языка. — Ты мне валерианку сунула. Вместо скорой. Ты… психопатка.
— Я… — начинаю я, но он уже не слушает.
Его глаза закатываются. Веки тяжелеют. Тело обмякает, и он падает на бок, прямо в лужу крови, которая теперь смешивается с дождевой водой.
Он теряет сознание.
Я сижу на коленях в чужой крови и смотрю на него. На мужчину, которого не знаю. На бандита, который только что назвал меня святой или самоубийцей.
Может быть, и то, и другое.
Потому что сейчас я должна сделать выбор: вызвать полицию и спасти себя — или попытаться спасти его и навсегда связать свою жизнь с чем-то тёмным, опасным, от чего мама предупреждала меня с детства.
Ветер дует в арку, поднимая мои волосы. Где-то далеко лает собака. В одном из окон гаснет свет — человек ложится спать, не зная, что в двух метрах от его дома умирает кто-то, кто мог бы быть убийцей, или героем, или просто потерянным.
Я достаю телефон.
Батареи — два процента.
Два.
Я могу позвонить в полицию. Или в скорую. Один звонок. Одна попытка.
Но его глаза. Эти серые глаза, которые смотрели на меня с усмешкой даже в предсмертном бреду. Они не отпускают.
Я убираю телефон.
— Дура, — говорю я себе вслух. — Ты дура, Юля.
Я снимаю рюкзак, вытряхиваю его содержимое на асфальт. Конспекты, ручки, яблоко, которое я забыла съесть, флешка, старый чек. Всё летит в сторону.
Рюкзак пустой. Я расстёгиваю молнию до упора.
— Ну давай, — шепчу я бессознательному телу. — Давай, залезай. Ты весишь, наверное, сто килограммов, а я вешу пятьдесят, и у меня спина больная, но если я сейчас тебя не утащу — ты умрёшь. А я не хочу, чтобы кто-то умирал на моих глазах. Даже такой придурок, как ты.
Он не отвечает. Естественно.
Я хватаю его за ворот куртки и тяну.
Это тяжело. Это невыносимо тяжело. Он как мешок с цементом, только тёплый и мокрый. Мои пальцы скользят, я падаю, снова встаю, тащу. По асфальту, через лужи, к выходу из арки.
Я не знаю, куда я его тащу. Ко мне домой? В подвал? В аптеку? Аптека закрыта. Домой — далеко, девять этажей без лифта, я не дотащу.
Есть подвал в соседнем доме. Дверь всегда открыта, там сухо и темно. Туда.
Я тащу его, задыхаясь, обливаясь потом, чувствуя, как рвутся мышцы на спине. Он стонет, но не приходит в себя. Хорошо. Если бы он очнулся, он бы меня, наверное, пристрелил за такое обращение.
Дверь в подвал — ржавая железка, которая скрипит, как тысяча демонов. Я открываю её плечом, затаскиваю его внутрь, падаю рядом.
Темно. Холодно. Пахнет плесенью, мочой и смертью.
Но здесь безопасно. На время.
Я вытираю руки о джинсы. Они все красные. Мои джинсы, моя куртка, моё лицо — я чувствую липкую маску на щеке. Я похожа на жертву резни.
А он лежит на бетонном полу, и я слышу, как его дыхание становится всё тише и тише.
— Эй, — я трясу его за плечо. — Эй, не смей умирать. Ты меня не дождался? Я тебя спасла, чтобы ты тут коньки отбросил? Нет уж.
Он не отвечает.
Я закрываю дверь подвала и в полной темноте начинаю шарить по карманам — у него, у себя. Мне нужен телефон. Свет. Хоть что-то.
Мой телефон — один процент. Я включаю фонарик.
Свет вырывает из темноты его лицо.
И теперь я вижу его по-настоящему.
Молодой. Тридцать? Может, чуть больше. Жёсткие черты, острые скулы, сломанная бровь — старая, не сегодня. Губы тонкие, сжатые даже в бессознательном состоянии. Татуировка на шее — какая-то буква, не разобрать.
Он красивый. Не той красотой, которой любуются в музеях, а той, от которой у нормальных девушек включается инстинкт самосохранения. Опасный красивый.
Как пистолет. Как нож. Как тишина перед выстрелом.
Я смотрю на него, и где-то глубоко внутри меня что-то щёлкает. Переключается. Как будто жизнь делится на «до» и «после». До этой ночи я была примерной студенткой Юлей, которая боялась опаздывать на пары и глотала валерианку от тревоги. После этой ночи…
Я понятия не имею, кем я стану после этой ночи.
Но почему-то мне не страшно.
Странно. Должно быть страшно. Я одна в подвале с раненым бандитом, у меня нет бинтов, нет лекарств, нет связи (телефон сел), и я только что совершила преступление — не вызвала скорую, не сообщила в полицию, укрыла преступника.
По закону я соучастница.
По совести — я просто не смогла пройти мимо.
Мама говорит, что доброта — это болезнь. Что в этом мире добрых съедают первыми. Но мама сейчас в больнице, и она не видит, как я сижу на корточках перед незнакомцем в подвале и пытаюсь остановить его кровь своим шарфом.
Шарф был белый. Теперь он красный.
— Держись, — шепчу я. — Пожалуйста. Я ещё не знаю, как тебя зовут. Я даже не знаю, зачем я это делаю. Но ты не умрёшь сегодня. Понял?
Он не слышит.
Но его губы чуть заметно двигаются. Он что-то шепчет. Я наклоняюсь ближе.
— Не вызывай… — шепчет он. — Полицию… Не надо…
— Не вызову, — отвечаю я. — У меня телефон сел.
Он усмехается во сне. Или в бреду. И снова замолкает.
Я сижу рядом, прижимаю шарф к его ране (кажется, в боку, но темно, я не вижу), и считаю секунды.
Один. Два. Три.
До утра ещё шесть часов.
Шесть часов в подвале с человеком, который мог бы меня убить, но вместо этого лежит у меня на коленях и дышит так, будто каждое дыхание — последнее.
Я думаю о валерианке. О той таблетке, которую я сунула ему в рот.
Какая ирония: я пыталась успокоить его перед смертью.
Или себя.
Наверное, себя.
Потому что если я сейчас начну паниковать — мы оба умрём. Он — от потери крови, я — от страха.
Поэтому я сижу тихо, сжимаю шарф и жду.
И в этой кромешной тьме, в этом запахе крови и сырости, я впервые за много лет чувствую себя живой.
Не правильной. Не примерной. Не удобной.
А просто живой.
И это пугает меня больше, чем раненый бандит у моих ног.
***
Рассвет пробивается сквозь щели в двери подвала серыми, больными полосами. Я не спала. Всю ночь я меняла импровизированные повязки — рвала свою футболку (она была под курткой), использовала носовые платки, даже тетрадные листы, прижимая их к ране, чтобы остановить кровь.
Кровь почти остановилась. Или ему просто нечем больше истекать.
Он бледный. Слишком бледный. Даже в этом сером свете видно, что его лицо похоже на восковую маску. Губы синие.
Но он дышит. Ровно. Глубоко.
Выжил.
Я не знаю, как. Я не врач. Может быть, рана была не такой глубокой, как казалось в темноте. Может быть, ему просто повезло. Или мне.
Я сижу, прислонившись к холодной стене, и смотрю на него. Мои руки трясутся — от холода, от голода, от усталости. Я не ела с обеда. Я не спала. Я промокла насквозь и вымазалась в чужой крови.
И я должна идти. На пары. Сессия, чёрт возьми.
Но я не могу его оставить.
— Что же мне с тобой делать? — шепчу я.
И в этот момент он открывает глаза.
Не резко, как вчера. Медленно. Веки поднимаются, как тяжёлые шторы. Сначала я вижу только белки — красные, воспалённые. Потом радужку.
Серую.
Стальную.
Цепкую.
Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что мне становится не по себе.
— Ты жива, — говорит он хрипло. — А я думал, мне приснилось.
— Жива, — отвечаю я. Голос садится, я почти не узнаю его.
— Где мы?
— Подвал.
Он оглядывается. Медленно, потому что каждое движение даётся ему с трудом. Опирается на локти, шипит от боли, но садится. Смотрит на свою рану — теперь, при свете, я вижу: ножевое, в правом боку, но, кажется, неглубокое. Повезло.
— Ты меня сюда притащила? — спрашивает он.
— А кого ещё? — огрызаюсь я. Усталость делает меня злой. — Ты весишь, как холодильник. У меня теперь спина болит. И футболка испорчена. И шарф. И джинсы.
Он усмехается. Той же кривой усмешкой, что и вчера.
— Ты странная, — говорит он. — Я тебя напугал до полусмерти, пригрозил убить, истекаю кровью, а ты переживаешь за футболку.
— У меня мало вещей, — отвечаю я жёстко. — И я не обязана была тебя спасать. Могла бросить. Вызвать полицию.
— Почему не бросила?
Я замолкаю. Потому что сама не знаю ответа.
— Валерианка, — говорю я наконец. — Я сунула тебе в рот валерианку. Ты сказал, что я святая или самоубийца.
— И кто же ты?
Я смотрю ему в глаза.
— Ещё не решила.
Он смеётся. И сразу хватается за бок — больно.
— Чёрт, — выдыхает он. — Больно, как в первый раз.
— В первый раз что?
— В первый раз, когда меня порезали.
Я не хочу знать подробности. Я не хочу знать, кто он, откуда, почему на него напали. Я хочу, чтобы эта ночь закончилась, и я могла вернуться в свою маленькую, скучную, безопасную жизнь.
Но я уже не вернусь. Я знаю это. Как только я положила таблетку валерианки ему на язык — я подписала себе билет в другой мир.
— Мне нужно идти, — говорю я, поднимаясь. Ноги затекли, я едва стою. — У меня пары. Сессия.
— Ты студентка? — он смотрит на меня с любопытством, как на новый вид бактерии под микроскопом.
— Биохимик.
— Умная, значит.
— Не твоё дело.
Он хмыкает.
— Ты меня спасла. Теперь я твой должник. Такие вещи просто так не заканчиваются.
— Я ничего от тебя не хочу. — Я отряхиваю джинсы. Бесполезно, они уже не отстираются. — Залечишь рану — и забудь, что меня видел.
— Не забуду, — говорит он тихо. И в его голосе нет угрозы. Есть что-то другое. Твёрдое. Непреклонное. — Ты — первая, кто не закричал. Кто не убежал. Кто сунул мне в рот таблетку от нервов вместо того, чтобы вызывать ментов. Ты… неправильная. Мне такие нравятся.
— Мне плевать, что тебе нравится. — Я иду к двери. — Оставайся здесь до вечера. Я приду… я подумаю, что делать.
— Придёшь? — он усмехается. — А если я умру до вечера?
— Не умрёшь. — Я открываю дверь, и серый утренний свет заливает подвал. — Ты живучий. Я по глазам вижу.
Он смотрит на меня из темноты. Серые глаза блестят, как начищенное оружие.
— Как тебя зовут? — спрашивает он.
Я колеблюсь секунду. Назвать имя? Не назвать?
— Юля, — говорю я. И выхожу, захлопывая дверь.
За дверью я слышу его тихий смех. И последние слова, которые долетают до меня сквозь ржавую железку:
— До вечера, Юля. Я буду ждать.
Я иду прочь, шатаясь от усталости, по мокрому асфальту. Дворы пусты. Только серое небо, низкое и злое, да воробьи на проводах.
Я не оглядываюсь.
Но я знаю, что вечером вернусь.
Потому что я — дура добрая.
Или самоубийца.
Ещё не решила.
Глава 1
Через три дня после той ночи я всё ещё чувствовала запах крови.
Он въелся в пальцы, в волосы, в швы моей куртки, которую я так и не отстирала. Я застирывала её дважды, замачивала в уксусе, проветривала на балконе — нет. Каждый раз, когда я надевала её, мне казалось, что воздух вокруг пахнет железом и сырым подвалом. Даже уксус не взял этот запах — он смешивался с ним, превращаясь в нечто кисло-сладкое, от чего тошнило.
Но я продолжала её носить. Потому что другая была дырявая, а денег на новую — нет. Стипендия — копейки, зарплата в аптеке — чуть больше, но мамины анализы и лекарства съедали всё до последней копейки. Я уже три месяца не покупала себе ничего, кроме еды. И то — гречку, макароны, иногда курицу, если была скидка.
Мама не знала. Маме нельзя было знать.
Утро среды началось с маминого звонка.
Я сидела на краю кровати, в одной футболке, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на телефон, который дребезжал на тумбочке. Мама. Всегда мама. В семь утра. Она не знала, что я сплю по четыре часа, она думала, что я ложусь в одиннадцать, как послушная девочка. Я не поправляла её. Пусть думает.
— Привет, мам.
— Юля, ты какая-то сонная. Опять засиживаешься за учебой?
— Ага, — соврала я. — Курсач. — Я зевнула и прикрыла рот ладонью, хотя мама не могла меня видеть. Привычка.
— Ты ешь нормально? Я волнуюсь. Ты в последнее время худая очень. Посмотри на себя в зеркало — кожа да кости.
— Ем, мам. — Я посмотрела в зеркало на тумбочке. Там действительно была худое лицо, синяки под глазами, тусклые волосы. Но маме я сказала бы что угодно, лишь бы она не волновалась. — Всё хорошо.
— Анализы я сдала, завтра результаты. Ты не переживай, всё будет хорошо. — Её голос дрогнул. Она сама не верила в «хорошо». После прошлого года, когда ей поставили онкологию, слово «хорошо» потеряло для нас обеих смысл.
— Конечно, мам. Всё будет отлично.
— Ты в аптеку сегодня?
— В ночную. Смену поменяли.
— Ох, Юля, эти ночные смены тебя убьют. Ты же девочка, тебе спать надо, а не…