- -
- 100%
- +
Паника накрыла с головой, как холодная волна. Кристина закрутилась на месте, светя фонариком во все стороны, пытаясь найти хоть какой-то признак дороги, но везде были только деревья — бесконечные, одинаковые, враждебные.
— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет. Этого не может быть.
Она попыталась вернуться назад, но через несколько шагов поняла, что не помнит, откуда пришла. Лес выглядел одинаково со всех сторон. Каждая сосна казалась знакомой, каждая ель — чужой.
Кристина остановилась и закрыла глаза. Дыши. Просто дыши. Паника — плохой советчик. Надо успокоиться и подумать.
Она открыла глаза и посмотрела наверх. Сквозь кроны деревьев виднелось небо — темное, беззвездное, затянутое тучами. Ни луны, ни Полярной звезды, ничего, что могло бы указать направление.
Телефон. Она достала телефон — связи нет, но карта есть. Кристина ткнула в навигатор, приближая изображение. Голубая точка их местоположения прыгала по экрану, не в силах определиться. Судя по карте, она находилась где-то посреди огромного зеленого пятна, обозначенного как «лесной массив». Дороги, помеченные на карте, были далеко — километрах в двух к востоку. Если верить карте.
А если карта врет?
Кристина убрала телефон — экономила заряд — и огляделась. Лес молчал. Ветер стих, и тишина стояла абсолютная, мертвая. Даже совы не ухали, даже ветки не скрипели.
И вдруг вдалеке она увидела свет.
Слабый, едва заметный, но свет. Он мерцал между деревьями, как далекий маяк, и Кристина сначала подумала, что ей мерещится — бывает же такое от усталости и страха, галлюцинации всякие.
Но свет не исчезал.
Кристина зажмурилась, потрясла головой, открыла глаза — свет был на месте. Желтоватый, теплый, живой.
— Люди, — выдохнула она. — Там люди.
И побежала.
Она бежала, не разбирая дороги, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу, как корни цепляют за ноги, как колотится сердце где-то в горле. Она бежала на свет, как мотылек на пламя, как утопающий за соломинку.
Свет становился всё ближе, и Кристина уже различала очертания дома. Он стоял на небольшой поляне, окруженный высокими соснами, старый, бревенчатый, но крепкий, с двускатной крышей и трубой, из которой шел дым.
— Дом, — шептала Кристина на бегу. — Дом, дом, дом.
Она выскочила на поляну и замерла, тяжело дыша. От дома веяло теплом и уютом, свет лился из двух окон, освещая крыльцо и часть двора. За домом угадывались хозяйственные постройки — сарай, баня, что-то еще. А у забора, блестя свежей краской в свете луны (луна вдруг выглянула из-за туч, словно специально), стоял огромный внедорожник.
Черный, матовый, с высокими колесами и мощным бампером, он выглядел как зверь, притаившийся в засаде. Кристина не разбиралась в марках машин, но этот монстр явно стоил бешеных денег. И явно мог проехать там, где Мышка застряла бы на первом же метре.
— Хозяин дома, — прошептала Кристина. — У него есть машина. Значит, он сможет помочь.
Она перевела дух, поправила куртку, пригладила волосы — глупо, конечно, но хотелось выглядеть прилично, а не как лесное чудище. Потом подошла к калитке, толкнула — та открылась с протяжным скрипом, — и пошла по дорожке к крыльцу.
Ступеньки скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в груди испуганным стуком сердца. Кристина поднялась на крыльцо, подошла к двери и подняла руку, чтобы постучать.
И замерла.
За дверью слышались шаги. Тяжелые, медленные, уверенные. Кто-то шел к двери.
Кристина опустила руку и сделала шаг назад. Вдруг ей стало страшно. А что, если там — маньяк? Отшельник, сбежавший из тюрьмы? Псих, который держит в подвале заложников?
Дверь открылась раньше, чем она успела принять решение — стучать или бежать.
На пороге стоял мужчина.
Огромный. Кристина всегда считала себя довольно высокой — метр семьдесят два на каблуках, — но этот человек возвышался над ней как скала. Под два метра ростом, широченные плечи, мощные руки, обтянутые рукавами простой клетчатой рубашки. Темные волосы взлохмачены, будто он только что встал или наоборот, не ложился. Лицо грубоватое, с тяжелой челюстью и щетиной, сквозь которую проглядывали глубокие складки у рта.
Но главное — глаза. Темные, почти черные, они смотрели на Кристину с такой тяжелой, давящей силой, что хотелось провалиться сквозь землю. Взгляд скользнул по ее лицу, по грязной куртке, по порванным джинсам, по балеткам, превратившимся в мокрые тряпки, и снова вернулся к лицу.
— Чего надо? — спросил он голосом, низким и хрипловатым, с ленцой, но в этой ленце чувствовалась скрытая угроза.
Кристина открыла рот, но звук не вышел. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и попробовала снова:
— Я... у меня машина сломалась. Там, в лесу. Я заблудилась. Можно у вас... Можно просто постоять? Позвонить? Связи нет...
Она говорила и говорила, слова вылетали сами собой, бессвязные, испуганные, жалкие. Мужчина молчал, смотрел, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.
— Пожалуйста, — закончила Кристина почти шепотом. — Я заплачу. Сколько скажете. Только не выгоняйте.
Он молчал еще долго. Секунд тридцать, которые показались вечностью. Потом посторонился, пропуская её в дом.
— Заходи, — сказал он. — Телефона нет.
Кристина шагнула через порог и оказалась в маленькой прихожей. Пахло деревом, табаком, и еще чем-то — диким, звериным, неуловимым. На вешалке висела куртка — огромная, мужская, и пара шапок. В углу стояли резиновые сапоги, забрызганные грязью.
— Раздевайся, — бросил хозяин, проходя в комнату. — Жрать будешь?
Кристина хотела сказать, что не голодна, но в этот момент живот предательски заурчал. Она покраснела.
— Буду, — тихо сказала она. — Спасибо.
Она стянула куртку, повесила на крючок, сняла мокрые балетки и осталась в тонких носках на холодном полу. Ноги тут же замерзли еще сильнее, но Кристина не решилась просить тапки.
Она прошла в комнату. Огляделась.
Обстановка была спартанской, но добротной. Большой диван, обитый темной кожей, массивный деревянный стол, пара стульев. На стенах — старые фотографии в рамках: лес, горы, люди, которых Кристина не знала. В углу стояло ружье — настоящее, охотничье, и Кристина поежилась.
— Проходи на кухню, — раздалось из соседней двери.
Кристина послушно прошла. Кухня оказалась небольшой, но уютной — старая газовая плита, холодильник, обшарпанный деревянный стол, два стула. Хозяин уже стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Оттуда пахло мясом, луком, чем-то знакомым и домашним.
— Садись.
Она села. Положила руки на стол и уставилась на них, боясь поднять глаза. Тишина давила на уши.
Перед ней поставили тарелку с супом. Обычный куриный суп с лапшой, плавающими кусочками моркови и зеленью. Кристина вдруг поняла, что зверски голодна. Схватила ложку, зачерпнула, подула, отправляя в рот.
Горячо. Вкусно. Так вкусно, что на глаза навернулись слезы. Она ела и ела, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только тепло, расходящееся по телу.
— Ешь не спеши, — сказал хозяин, садясь напротив. — Никуда не убежит.
Кристина подняла глаза. Он смотрел на нее. Изучающе, пристально, словно пытался прочитать по лицу всю её жизнь.
— Спасибо, — сказала она, откладывая ложку. — Вы меня спасли. Я уж думала, всё — заблужусь там, замерзну...
— Не замерзла бы, — пожал плечами он. — Лес не бесконечный. Рано или поздно вышла бы куда-нибудь.
— К волкам, например, — криво усмехнулась Кристина. — Я слышала вой. Там, в лесу.
Он нахмурился. Взгляд стал жестче.
— Далеко?
— Не знаю. Близко. Метрах в ста, наверное.
— Собаки, — сказал он после паузы. — У людей собаки. Вой, не вой — не разберешь в темноте.
Кристина кивнула, но почему-то не поверила. То, что она слышала, не было собачьим воем. Собаки лают, скулят, воют по-другому. А это был волк. Настоящий.
Но спорить она не стала. Кто она такая, чтобы спорить с хозяином дома?
— Доедай, — сказал он, вставая. — Потом спать. Завтра посмотрю твою машину.
— А может, сейчас? — с надеждой спросила Кристина. — Вдруг вы сможете починить? Я отведу вас, покажу...
— Нет, — отрезал он. — Ночью в лес не пойду. И ты не пойдешь. Сиди.
Кристина прикусила губу. Ей не нравилось здесь. Не нравился этот дом, этот лес, этот мужчина с его тяжелым взглядом. Но выбора не было.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо.
Он кивнул и вышел из кухни.
Кристина доела суп, выпила чай, который он поставил перед ней (пах мятой и зверобоем), и понесла посуду в мойку. Хотела помыть, но он вернулся и сказал:
— Оставь. Утром.
— Спасибо, — повторила она в который раз.
Он прошел в комнату, бросил на диван плед — старый, клетчатый, пахнущий пылью и лесом.
— Умыться где? — спросила Кристина.
— Ванная там, — кивнул он в сторону коридора. — Полотенце возьми в шкафу.
И ушел в свою комнату, плотно закрыв дверь.
Кристина осталась одна. Она посидела еще немного, приходя в себя, потом нашла ванную. Маленькая, тесная, с старой чугунной ванной и раковиной, покрытой известковым налетом. На полке — мужской шампунь, мыло, опасная бритва. Никаких женских мелочей. Ни крема, ни духов, ничего.
Она умылась ледяной водой, глядя на себя в зеркало. Из зеркала смотрела испуганная, растрепанная, бледная девушка с темными кругами под глазами и ссадиной на скуле — видимо, зацепила веткой, когда бежала.
— Кристина, ты попала, — шепнула она своему отражению. — Но могло быть хуже. Ты жива, ты в тепле, ты сыта. Завтра всё решится.
Она вернулась в комнату, забралась на диван, укрылась пледом. Свет погасила — выключатель нашелся у входа. Легла, глядя в темноту, прислушиваясь к звукам.
В доме было тихо. Слишком тихо. Ни скрипа половиц, ни дыхания за стеной, ни шума воды. И только где-то далеко, в самой глубине леса, снова завыли волки. Или собаки. Кристина уже не была уверена.
Она закрыла глаза и провалилась в тяжелый, тревожный сон.
***
Проснулась она от странного ощущения. Будто кто-то смотрит на нее.
Открыла глаза — темно. Прислушалась — тихо. Но чувство чужого взгляда не исчезало, давило на затылок, заставляло сердце биться быстрее.
Кристина медленно повернула голову. В комнате никого не было. Только тени от лунного света, падающего в окно, шевелились на стенах.
Она выдохнула. Показалось.
И в этот момент за стеной раздался звук.
Низкий, гортанный, звериный. Не то рык, не то стон. Кристина замерла, вцепившись в плед. Звук повторился — громче, отчетливей.
Там, в комнате хозяина, кто-то был. Или что-то.
Кристина приподнялась на локте, прислушиваясь. Звуки стихли, и вдруг раздался грохот — будто что-то тяжелое упало на пол. Потом шаги. Тяжелые, грузные, нечеловеческие.
Дверь в комнату хозяина была закрыта, но Кристине показалось, что она видит свет, пробивающийся сквозь щель. Тусклый, желтоватый, мерцающий.
Она замерла, боясь дышать. В голове проносились мысли: «Маньяк, псих, убийца, надо бежать». Но куда бежать? В лес? К волкам?
Шаги стихли. Потом раздался звук открываемой двери, и Кристина зажмурилась, притворяясь спящей.
Скрип половиц приближался. Кто-то шел к ней.
Кристина лежала, затаив дыхание, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Шаги остановились рядом с диваном. Совсем рядом.
Она чувствовала запах — терпкий, дикий, звериный. И тепло — от стоящего рядом тела исходил жар, как от печки.
Прошла минута. Две. Кристина боялась открыть глаза, боялась пошевелиться, боялась даже дышать.
Потом шаги отодвинулись. Скрип половиц — обратно к комнате. Щелчок закрываемой двери.
Кристина открыла глаза. В комнате было пусто. Только лунный свет лился в окно, да тени шевелились на стенах.
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Что это было? Приснилось? Померещилось? Или в этом доме действительно происходит что-то странное?
Ответов не было. Была только ночь, темнота и стук собственного сердца.
Кристина не заметила, как уснула. Провалилась в сон внезапно, как в яму.
***
Утро встретило её серым светом, пробивающимся сквозь занавески. Кристина села на диване, морщась от боли в спине — старый диван продавился, и спать на нем было жестко.
В доме пахло едой. Кристина принюхалась — яичница, бекон, кофе. Настоящий, свежий, ароматный.
Она встала, поправила одежду, пригладила волосы и пошла на кухню.
Хозяин стоял у плиты. В той же клетчатой рубашке, в тех же джинсах. Волосы влажные — видимо, только что из душа. Он обернулся на звук шагов, и Кристина снова попала под тяжесть его взгляда.
— Проснулась, — констатировал он. — Садись есть.
Кристина села. Перед ней поставили тарелку с яичницей, ломтиками бекона, поджаренным хлебом. И кружку кофе — черного, крепкого, без сахара.
— Спасибо, — сказала она, принимаясь за еду.
Он сел напротив со своей тарелкой и тоже ел. Молча, сосредоточенно, быстро.
— Как вас зовут? — спросила Кристина, чтобы нарушить тишину.
— Илья.
— А меня Кристина. Я вчера говорила, кажется.
— Говорила.
Пауза.
— Илья, а что это было ночью? — спросила Кристина, не поднимая глаз. — Я слышала звуки. И кто-то подходил к дивану.
Он замер с вилкой в руке. Потом медленно положил её и поднял глаза.
— Не знаю, о чем ты.
— Мне показалось? — настаивала Кристина.
— Показалось, — отрезал он. — Лес ночью шумит, дом старый скрипит. Чего только не послышится.
Кристина хотела возразить, но осеклась. Что она могла сказать? Что слышала рык? Что чувствовала чей-то взгляд? Что видела свет под дверью? Звучало как бред сумасшедшей.
Она промолчала и продолжила есть.
— После завтрака пойдем смотреть твою машину, — сказал Илья, вставая из-за стола. — Собирайся.
Глава 4
Кристина стояла на крыльце и не могла пошевелиться.
Свет из открытой двери падал на нее, высвечивая каждую царапину на куртке, каждое пятно грязи на джинсах, каждую слезинку, застывшую на щеках. Она чувствовала себя нашкодившей кошкой, которую застали за разрыванием обоев — жалкой, виноватой и совершенно беспомощной.
Мужчина в дверях не двигался. Он просто стоял, занимая собой весь проем, и смотрел. Сверху вниз — потому что Кристина была ниже на целую голову, даже с учетом того, что стояла на крыльце, а он — на пороге, всего на одну ступеньку выше.
Вблизи он казался еще больше, чем в первый миг. Не просто высокий — огромный. Под два метра ростом, с размахом плеч, который делал дверной проем похожим на детскую калитку. Руки — как бревна, обтянутые тканью клетчатой рубашки с закатанными рукавами. На предплечьях проступали вены, и Кристина почему-то залипла взглядом на этих венах — такие руки могли и гнуть подковы, и ломать кости.
Он был не просто крупным — он был массивным. Плотным. Тяжелым. Казалось, если он шагнет на крыльцо, доски прогнутся и треснут.
Лицо — грубое, словно вырубленное из камня топором. Тяжелая челюсть, глубокие носогубные складки, прямой нос с небольшой горбинкой — били, наверное, в молодости. Темные глаза смотрели исподлобья, из-под густых бровей, и в этом взгляде не было ни капли радушия. Только настороженность, подозрительность и, кажется, раздражение.
Волосы темные, чуть длиннее, чем принято, взлохмаченные, будто он только что провел по ним рукой или вообще не причесывался. Щетина — несколько дней, небритая, но аккуратная, не запущенная.
Одежда простая, даже бедноватая для такого дома и такого внедорожника во дворе. Клетчатая рубашка, старая, с потертыми манжетами, джинсы, видавшие виды, на ногах — носки, потому что он, видимо, уже собирался ложиться. Или не ждал гостей.
— Чего надо? — повторил он, и голос прозвучал как раскат грома в горах. Низкий, хрипловатый, с ленцой, но в этой ленце чувствовалась скрытая угроза. Так разговаривают люди, которые не привыкли, чтобы им перечили. Которые привыкли, что их слушаются с первого слова.
Кристина открыла рот, но звук застрял в горле. Она сглотнула, облизала пересохшие губы — потрескавшиеся, соленые от слез — и попробовала снова:
— Я... у меня машина сломалась.
— И?
Он даже не шелохнулся. Руки скрещены на груди — мощные предплечья, кулаки как кувалды. Нога, обутая в носок, чуть выставлена вперед — поза, которая не пропускает внутрь.
— Я заблудилась. Ехала к друзьям, а тут... дорога плохая, машина заглохла. Связи нет. Я шла пешком, увидела свет...
— Далеко машина?
— Не знаю... Километр, может, два. Я не помню точно. Я бежала...
Она говорила и говорила, слова вылетали сами собой, бессвязные, испуганные, жалкие. Она ненавидела себя за этот жалобный тон, за дрожь в голосе, за то, что не может взять себя в руки и говорить спокойно, как взрослый человек. Но тело не слушалось. Адреналин схлынул, оставив после себя только дрожь и слабость.
— Я заплачу, — выпалила она, переходя к главному. — Сколько скажете. У меня есть деньги, я сняла сегодня, пять тысяч, могу отдать все, только... только не выгоняйте обратно в лес. Пожалуйста.
Он молчал. Смотрел на неё, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю, стать маленькой, незаметной, исчезнуть.
Секунды тянулись, как резиновые. Кристина слышала, как стучит сердце, как шумит в ушах кровь, как где-то в лесу ухает сова. Холод пробирался под куртку, заставляя дрожать, но она не смела пошевелиться, боясь спугнуть момент.
— Одна? — спросил он наконец.
— Что?
— Одна в машине? Одна шла?
— Да. Я одна. Никого нет. Я правда одна, — закивала Кристина, хотя вопрос показался странным.
Он еще помолчал. Потом медленно, будто принимая решение, которое ему не нравится, посторонился.
— Заходи.
Одно слово. Короткое, без приглашающего жеста, без улыбки, без тепла. Просто констатация факта: заходи, раз уж приперлась.
Кристина шагнула через порог и чуть не упала — ноги подкосились от облегчения. Она вцепилась в косяк, выровнялась и оказалась в маленькой прихожей.
Пахло деревом — старым, сухим, нагретым за день. Пахло табаком — не сигаретным, а трубчатым, горьковатым, терпким. И еще чем-то — диким, звериным, неуловимым. Этим запахом пахло от больших собак, когда Кристина в детстве гладила овчарку у соседей. Шерстью, теплом, лесом.
На вешалке висела куртка — огромная, мужская, брезентовая, с капюшоном на меху. Рядом — две шапки, одна вязаная, одна меховая. В углу стояли резиновые сапоги, высокие, забрызганные грязью, и охотничьи лыжи — настоящие, деревянные, с креплениями, которые Кристина видела только в фильмах.
— Раздевайся, — бросил хозяин, проходя в комнату.
Кристина послушно стянула куртку, повесила на крючок рядом с его огромной брезентовкой — её легкая демисезонка рядом с ней выглядела как одежда для куклы. Сняла балетки и осталась в тонких носках на холодном полу. Ноги тут же замерзли еще сильнее, пальцы свело судорогой, но она не решилась просить тапки. Не тот случай.
Она прошла в комнату. Огляделась.
Обстановка была спартанской. Не бедной — добротной, мужской, без единой лишней детали. Большой диван, обитый темной кожей, с потертостями на подлокотниках — видно, что на нем много сидели и лежали. Массивный деревянный стол — на таких в старину пировали князья. Два стула с высокими спинками. На стенах — старые фотографии в деревянных рамках.
Кристина подошла ближе, разглядывая. Лес. Горы. Река. Люди — мужчины с бородами, в охотничьих костюмах, с ружьями наперевес. Женщин не было. Ни на одной фотографии. Только суровые мужики и природа.
В углу стояло ружье — двустволка, судя по виду, охотничья. Рядом — чехол для чего-то длинного, может, еще одного ружья, может, арбалета. Кристина поежилась и отвела взгляд.
— Проходи на кухню, — раздалось из соседней двери.
Кристина послушно прошла.
Кухня оказалась небольшой, даже тесной для такого крупного мужчины. Старая газовая плита — белая, с облупившейся краской. Холодильник — допотопный, рыжий от времени, но, судя по гулу, работающий. Обшарпанный деревянный стол, два стула — явно ручной работы, грубые, но крепкие. На подоконнике — никаких цветов, только пепельница с окурками и зажигалка.
Хозяин стоял у плиты, спиной к ней, и помешивал что-то в кастрюле. Оттуда пахло — боже, как вкусно пахло! Куриный бульон, лук, морковь, сельдерей, лавровый лист. Запах дома, запах детства, запах безопасности.
— Садись.
Он даже не обернулся. Просто бросил через плечо, и Кристина села. Положила руки на стол, сцепила пальцы в замок, чтобы не дрожали, и уставилась в одну точку.
Перед ней поставили тарелку. Обычная керамическая миска, синяя в белый горошек, с отбитым краем. В ней дымился суп — наваристый, золотистый, с домашней лапшой и крупными кусками курицы. Ложка — алюминиевая, погнутая, но чистая.
— Ешь.
Кристина схватила ложку, зачерпнула, подула — слишком горячо, — и все равно отправила в рот, обжигая нёбо. Вкус взорвался на языке — соль, перец, зелень, мясо, которое таяло во рту. Она ела и ела, забыв про приличия, про то, что надо благодарить, про то, что вообще происходит. Просто ела, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь закоченевшим конечностям.
— Ешь не спеши, — сказал хозяин, садясь напротив. — Никуда не убежит.
Кристина подняла глаза. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё. Тот же тяжелый, изучающий взгляд, но сейчас в нем появилось что-то еще. Любопытство? Или просто ждал, когда она закончит, чтобы начать разговор?
— Спасибо, — выдавила Кристина между глотками. — Вы меня спасли. Я уж думала, всё.
— Рано думать «всё», — усмехнулся он одними уголками губ. Усмешка вышла невеселой, скорее горькой. — Лес ночью — это не шутки.
— Я поняла, — кивнула Кристина. — Я слышала волков. Там, в лесу.
Он нахмурился.
— Далеко?
— Не знаю. Близко. Метрах в ста, может быть. Или ближе. Я испугалась, побежала и сбилась с дороги.
— Волков здесь нет, — сказал он после паузы. — Лет десять уже не видели. Последнего застрелили, когда скотину резать начал.
— А кто тогда выл?
— Собаки. У людей за деревней собаки. Ночью вой далеко слышно.
Кристина хотела возразить — она слышала волчий вой, не раз в кино и не раз в записях, и этот звук был именно таким, не собачьим. Но промолчала. Спорить с человеком, который пустил её в дом и накормил, было глупо и неблагодарно.
— Доедай, — сказал он, вставая. — Потом спать. Завтра посмотрю твою машину.
Кристина замерла с ложкой у рта.
— А может, сейчас? — с надеждой спросила она. — Я покажу, где она. Тут недалеко. У вас же машина есть, я видела во дворе. Внедорожник. Он проедет. Мы съездим, посмотрим, может, почините, и я уеду. Я не буду вас больше беспокоить.
— Нет.
Одно слово. Короткое, как выстрел.
— Но почему? — Кристина не выдержала, голос дрогнул. — Я заплачу. У меня есть деньги. Пять тысяч. Могу больше — сниму в банкомате, когда до города доберусь. Сколько скажете.
— Дело не в деньгах.
— А в чем?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Очень долгим. Так смотрят на нашкодивших щенков, раздумывая, наказать или простить.
— В лесу ночью делать нечего, — сказал он. — Тем более женщине. Тем более с неработающей машиной. Завтра с утра поедем. Всё.
Он развернулся и вышел из кухни.
Кристина осталась одна. Сидела, сжимая ложку, и чувствовала, как в груди закипает злость. Кто он такой, чтобы указывать ей? Она взрослая женщина, она сама решает, что делать. Если она хочет поехать сейчас — значит, поедет. Имеет право.