- -
- 100%
- +
Сознание возвращается всегда одинаково — не рывком, а медленным заполнением пустоты.
Сначала слух. За стеной мерно гудит лифт, этажом выше кто-то включил воду, и я слышу, как она бежит по трубам. Где-то далеко, на Кутузовском, сигналит такси. Звуки мира вползают в комнату, обволакивают, и я понимаю: солнце село. Можно открывать глаза.
Потолок в моей спальне высокий, лепной, дореволюционный. Дом на Кутузовском — довоенная сталинка, пережившая и бомбежки, и реконструкции. Я купил эту квартиру двадцать лет назад, когда район еще считался престижным, но не безумно дорогим. Сейчас здесь пахнет деньгами и пылью чужих амбиций. Мне все равно. Мне нравится высота потолков и толщина стен — ни один звук не проникает извне, только те, что я сам хочу слышать.
Я сажусь на кровати. Тело слушается идеально — за сто сорок семь лет я научился управлять им лучше любого пианиста. Никакой скованности после «сна», никакой ломоты в суставах. Мышцы упруги, кожа прохладна. Я подхожу к зеркалу и, как всегда, не вижу ничего. Пустая рама, за которой виднеется край шкафа. Привык за столетие, но каждый раз это легкое недоумение: по привычке ждешь увидеть отражение, а его нет. Иногда мне кажется, что я сам себе призрак.
Квартира встречает меня запахами. Кожа старого дивана, полированное дерево книжных шкафов, легкая затхлость закрытого помещения — и поверх всего этого чистый, стерильный запах холодильника.
Я иду на кухню. Здесь все продумано для функциональности: минимум мебели, гранитные столешницы, никаких лишних вещей. Только кофемашина (я не пью кофе, но мне нравится процесс варки, нравится запах) и большой промышленный холодильник, каких не ставят в обычных квартирах.
Открываю дверцу.
Внутри — ряды. Аккуратные пластиковые пакеты с этикетками: «0(I) Rh+», «A(II) Rh-», плазма, эритроцитарная масса. Всё как в аптеке. Внизу, в специальных контейнерах — стеклянные банды с более редкими образцами. Четвертая отрицательная, третья положительная. Я работаю в НИИ Гематологии старшим научным сотрудником. Формально занимаюсь вопросами консервации крови и ее долгосрочного хранения. Реально — имею круглосуточный доступ к лучшим запасам города.
Доноры сдают кровь, она проходит проверку, часть списывается по срокам, часть уходит в исследовательские цели. Я просто беру свое. Никто не замечает, никто не считает. Идеальная система.
Беру пакет с первой положительной — универсальная, пресноватая на вкус, но утоляет голод лучше редких групп. Наливаю в высокий стеклянный бокал, который лет сто назад использовался для бордо. Кровь холодная, густая, пахнет железом и жизнью.
Пью медленно, давая себе время ощутить, как тепло разливается по пищеводу, как тело отзывается на питание. Это не похоже на еду людей. Скорее, как укол бодрости, как глоток чистого кислорода после долгого пребывания в духоте. Через минуту голод отступает, мысли становятся четче, мир обретает резкость.
Я смотрю в окно. Москва горит огнями. Кутузовский проспект — гигантская артерия, по которой текут автомобили. Красные стоп-сигналы, белые фары, неон вывесок. Красиво. Наверное, люди считают это красивым.
А я чувствую пустоту.
Она приходит всегда после еды. Пока голоден — есть цель, есть примитивный инстинкт. Как только организм насыщен, наступает время мыслей. И пустоты.
Сто сорок семь лет, Герман. Сто сорок семь лет ты пьешь чужую кровь, смотришь на чужие огни и считаешь себя живым.
Я отставляю бокал, иду в гардеробную. Здесь все разложено по сезонам и цветам, хотя мне все равно, что носить. Выбираю темно-синее пальто, шерстяной шарф. На улице ноябрь, сыро, ветрено. Люди кутаются, зябнут. Мне холод не страшен, но пальто помогает сливаться с толпой. Не выделяться.
Выхожу из квартиры. Лифт пахнет чужими духами и собачьей шерстью. Двор — образцово-показательный: детская площадка с резиновым покрытием, припаркованные «Майбахи» и «Лексусы», консьержка в будке. Она кивает мне, я киваю в ответ. Ночной жилец, любитель погулять перед сном. Никто не знает, что мой сон — это день, а прогулка — вся моя жизнь.
Выхожу на набережную.
Москва-река черная, тяжелая, в ней отражаются огни «Москвы-Сити». Башни-близнецы, стекло и сталь, символ новой эпохи. Я помню, как на этом месте были заводы и пустыри. Помню, как пахло углем и мазутом. Теперь пахнет дорогим парфюмом и выхлопными газами.
Иду в сторону центра. Ноги сами несут по привычному маршруту: мимо гостиницы, через Бородинский мост, к Новодевичьему.
Новодевичье кладбище закрыто на ночь, но мне не нужно заходить внутрь. Я останавливаюсь у стены, смотрю на высокие тополя, черные на фоне темно-синего неба.
Здесь похоронены многие, кого я знал. Не лично, но… в какой-то момент начинаешь собирать кладбища как коллекцию. Чехов, Булгаков, Шаляпин — их могилы я навещал, когда они еще были свежими. Теперь это туристические тропы.
Я закрываю глаза и позволяю памяти накрыть себя.
1908 год. Москва купеческая, лабазная, с золотыми куполами и грязными окраинами. Я тогда еще был человеком, верил в Бога и в прогресс. Работал в лаборатории при университете, изучал свойства крови. Мечтал сделать открытие, которое спасет тысячи жизней. Глупый, наивный мальчик в пенсне и с непокорным вихром.
А потом пришла чахотка. Тогда её называли «белой чумой». Она забрала мою невесту за три месяца. Анна. Светлые волосы, серые глаза, родинка над губой. Я помню её лицо так, словно видел вчера. Помню, как она кашляла в платок, и на белом кружеве расцветали алые цветы. Кровь. Тогда я впервые понял, что кровь — это не просто жидкость. Это жизнь. И её так легко потерять.
После похорон я места себе не находил. Рванул за границу, в Европу, искать лекарство, панацею, все что угодно. В Париже вышел на одного доктора, который обещал чудо. Он оказался вампиром. Он не обещал чуда — он предлагал вечность.
Я согласился. Думал, что вечность — это возможность всё исправить, все узнать, все понять.
Глупец. Вечность — это просто очень много времени. И оно ничего не исправляет.
Открываю глаза. Тополя стоят на месте, река течет, город шумит. Москва изменилась до неузнаваемости, но Новодевичий монастырь все так же красив. Белые стены, темные купола. Красота, которая переживет и меня, если я не буду осторожен.
Иду дальше. Плющусь в толпу на Остоженке. Здесь кипит ночная жизнь: рестораны, бары, дорогие машины у обочин, смеющиеся девушки в коротких пальто, мужчины в костюмах без галстуков. Люди пьют, едят, флиртуют, живут.
Я прохожу сквозь них, как тень. Никто не обращает на меня внимания — высокий мужчина в темном пальто, с бледным лицом и слишком прямым носом. Мало ли таких в Москве?
В витрине одного из баров я замечаю отражение прохожего и снова ловлю себя на том, что ищу там себя. Пустота. Зеркало показывает только витрину с бутылками и кусок противоположного тротуара.
1914 год. Война. Я тогда уже не был человеком лет пять, но еще не научился быть равнодушным. Поехал на фронт санитаром. Думал, что моя скорость и сила пригодятся, чтобы вытаскивать раненых. Я вытаскивал. А по ночам пил кровь умирающих. Не мог отказаться. Они все равно не жильцы, успокаивал я себя. Но это была ложь. Я просто был голоден. И слаб.
До сих пор помню вкус страха в крови. Он делает её терпкой, почти пряной. Но пить кровь испуганного человека — все равно что есть мясо животного, которое знало, что его убьют. Это неправильно.
Я сворачиваю в переулок. Здесь тише, фонари горят тускло, под ногами мокрая брусчатка. Москва стареет в таких переулках, показывает свое настоящее лицо — не гламурное, не пафосное, а усталое, немного печальное.
Воспоминания продолжают течь, как вода сквозь пальцы.
1930-е. Я уже отлично научился выживать. Устроился в институт переливания крови, благо знаний хватало. Тогда как раз начинались эксперименты с трупной кровью, с консервацией. Я был на передовой науки. И никто не знал, что по ночам я исследую кровь не только в пробирках.
Война 41-го. Я остался в Москве. Не из патриотизма, просто бежать было некуда и незачем. Немцы подходили к городу, я сидел в подвале института и пил донорскую кровь, запасенную для раненых. Стыдно? Стыдно. Но голод сильнее стыда. Вампир, который не хочет убивать, все равно будет убивать, если ему не оставить выбора. Поэтому я создал себе выбор — доступ к донорской крови. Мой личный Нюрнбергский кодекс.
Выхожу к храму Христа Спасителя. Огромный, золотоглавый, подсвеченный прожекторами. Его взорвали при Сталине, я помню тот взрыв. Помню, как на месте храма хотели строить Дворец Советов с гигантским Лениным, а потом сделали бассейн «Москва». Я плавал в этом бассейне зимой, под открытым небом. Вода была теплая, пар поднимался над поверхностью, и Москва казалась призраком.
Теперь храм стоит заново. Все повторяется.
Я сажусь на скамейку на Патриаршем мосту. Смотрю на воду, на огни, на редких прохожих. Влюбленные пары, подвыпившие компании, одинокий мужчина с собакой. Все куда-то идут, чем-то заняты.
А я просто сижу. И чувствую пустоту.
Сто сорок семь лет. Я видел, как умирали империи и рождались новые. Как менялась мода, музыка, этикет. Я пережил всех, кого знал, и всех, кого мог бы полюбить. Научился не привязываться, потому что привязанность к смертному — это гарантированная боль.
Но иногда, как сегодня, пустота становится особенно острой. Особенно громкой.
Я смотрю на молодую пару, которая целуется у перил. Девушка смеется, парень что-то шепчет ей на ухо. Они счастливы, они живы, и у них впереди, возможно, лет пятьдесят. Им кажется, что это целая вечность.
Я знаю, что такое вечность на самом деле. Это когда ты сидишь на мосту один, и у тебя нет никого, кто ждал бы тебя дома. Есть только холодильник с пакетами крови и воспоминания, которые с каждым годом становятся все более чужими. Словно это было не с тобой, а с кем-то другим, чью жизнь ты когда-то подсмотрел.
Поднимаюсь. Пора возвращаться. Ночь длинная, но бесконечной ее не сделаешь. Даже для вампира.
Иду обратно по набережной. Ветер с реки сырой, пронизывающий. Я поднимаю воротник пальто. Прохожу мимо арки, ведущей во дворы. Оттуда пахнет мочой, сыростью и… чем-то еще.
Я останавливаюсь.
Запах. Свежий, терпкий, животный. Металлический привкус железа и что-то сладковатое, тревожное.
Кровь.
Не донорская, не мертвая. Живая, паническая, льющаяся прямо сейчас.
Я замираю на мгновение. Мое дело — не вмешиваться. Я научился проходить мимо за сто лет. Смерть человека — это трагедия для человека, но для меня это часть пейзажа. Я не спасаю. Я не убиваю. Я просто существую параллельно.
Но ноги уже сворачивают в арку. Тело реагирует быстрее разума.
Запах становится сильнее. И звук — хриплое, булькающее дыхание.
В глубине подворотни, под тусклым фонарем, на мокром асфальте лежит девушка.
Глава 2
Ненавижу ноябрь.
Ненавижу эту липкую серость за окном, эти вечные сумерки, которые включают ровно в четыре часа дня, и этот моросящий дождь, который не поймешь — то ли идет, то ли просто висит в воздухе сырой взвесью.
Я стою у окна в переговорной на двенадцатом этаже и смотрю, как Москва медленно тонет в вечерней мгле. Огни зажигаются неохотно, будто через силу. Где-то там, за рекой, наш объект — жилой комплекс «Резиденция на Набережной», который мы уже полгода не можем сдать из-за идиотских претензий заказчика.
— Вероника Андреевна, вы меня слышите?
Голос начальника действует на меня как зубная боль — ноющая, тупая, неизбежная.
Поворачиваюсь. Сергей Борисович сидит во главе стола, сложив пухлые ручки на животе. Лицо у него цветом напоминает тесто для оладий, которое уже начало подходить, но еще не готово. Глазки маленькие, маслянистые, бегают по моей груди быстрее, чем по чертежам.
— Слышу, — отвечаю ровно. — Вы сказали, что заказчику не нравится остекление. В двенадцатый раз.
— Не нравится, Вероника. Не нравится! — он разводит руками, будто пытается обнять весь мир и заодно мою профессиональную гордость. — Говорят, слишком много стекла. Холодно, не по-московски. Хотят больше камня.
— Это набережная, — напоминаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от бешенства. — Люди покупают квартиры с видом на воду. Чтобы видеть воду. Для этого нужно стекло. Много стекла. Если мы заложим проемы камнем, они будут смотреть на реку сквозь бойницу. Как в дзоте.
Сергей Борисович вздыхает, как учитель, уставший от бестолкового ученика.
— Вероника, милая, вы талантливый архитектор, я ценю. Но вы должны понимать: заказчик всегда прав.
— Заказчик идиот, — говорю я. Тихо, но отчетливо.
В переговорной повисает тишина. Моя коллега Лена, сидящая у стены, округляет глаза и делает мне страшные знаки. Я их игнорирую.
— Что вы сказали? — Борисович багровеет. Тесто для оладий начинает подгорать.
— Я сказала, что мы уже переделывали проект четыре раза, — иду на попятную, но без особого энтузиазма. — Каждый раз заказчик меняет мнение. Сначала хотел хай-тек, потом классику, потом опять хай-тек. Теперь камня захотел. Через месяц скажет, что нужен бревенчатый сруб. Мы не можем каждый раз начинать с нуля. У нас сроки.
— Сроки — это моя забота, — отрезает Борисович. — Ваша забота — сделать так, чтобы заказчик был доволен.
— А моя забота — чтобы здание не развалилось и чтобы в нем было комфортно жить, — я все-таки срываюсь. — Если мы сделаем фасад из камня, как он хочет, инсоляция упадет на двадцать процентов. Квартиры будут темными. Люди будут жить с включенным светом круглые сутки. Это не комфорт, это подвал.
— Вероника! — Борисович стучит ладонью по столу. Документы подпрыгивают. — Я сказал — делайте!
Я смотрю на него. Смотрю долго, пристально, представляя, как было бы здорово, если бы в архитектуре можно было предусмотреть балкон с люком прямо над кабинетом начальника. Чтоб открывается — и готово.
— Хорошо, — говорю я ледяным тоном. — Я подготовлю новые эскизы. С камнем. Но к письменному обоснованию приложу расчеты инсоляции. И пусть он распишется, что ознакомлен.
— Умная очень? — щурится Борисович.
— Достаточно, чтобы не подставляться под статью, когда жильцы подадут в суд, — пожимаю плечами.
Я выхожу из переговорной, не дожидаясь ответа. Лена выскакивает за мной, цокая каблуками по мраморному полу.
— Вероника, ты с ума сошла? — шипит она, хватая меня за локоть. — Он же тебя уволит!
— Не уволит, — отмахиваюсь я, входя в свой кабинет-закуток. — Кто ему будет проекты тащить? Криворукие студенты из МАрхИ, которые за копейки нарисуют такое, что потом снесут через пять лет? Не боись, прорвемся.
Кабинет у меня маленький, но свой. Стол, компьютер, кульман в углу, на стене — распечатки моих любимых проектов. Сталинские высотки, пара небоскребов, Шуховская башня. Вдохновение. На подоконнике — три чахлых кактуса, которые каким-то чудом выживают при моем графике. Я их поливаю раз в месяц, если вспомню. Они не жалуются.
Сажусь в кресло, закрываю глаза. Голова гудит. День был тяжелый. С утра разнос у заказчика, потом правка чертежей, потом этот идиотский созвон, потом переговорная. А еще надо заскочить на объект, проверить, как идет монтаж перекрытий, потому что прорабу без меня никто не доверяет.
Звонит телефон. Мама.
— Вероника, ты когда приедешь? — голос у мамы встревоженный, как всегда. — Я суп сварила, ты совсем не ешь, наверное, одними бутербродами питаешься, на тебе лица нет…
— Мам, я на работе, — тру переносицу. — На объект еще надо.
— На объект! — вздыхает мама так, будто я собираюсь на каторгу. — Когда ты уже устроишь нормальную жизнь? Замуж выйдешь, детей родишь. Вон подружки твои уже по двое…
— Мам, у подружек мужья олигархи, а я работаю, — перебиваю я. — Как будет время — позвоню. И суп твой съем. Честно.
— Врешь ведь, — вздыхает мама. — Ладно, доченька. Я тебя люблю. Береги себя.
— И я тебя.
Сбрасываю. Смотрю на часы. Полседьмого. На объекте народ работает до девяти. Значит, успеваю.
Собираю сумку — ноутбук, планшет с чертежами, каска, термос с остывшим кофе. Накидываю пальто — длинное, шерстяное, купленное прошлой зимой на распродаже с дикой скидкой. Оно меня греет и морально поддерживает: в нем я чувствую себя если не крутым архитектором, то хотя бы приличным человеком.
Выхожу из офиса. Лифт пахнет чужим кофе и бумажной пылью. На улице моросит, ветер гоняет по асфальту мокрые листья, которые уже никто не убирает. Москва в ноябре — город, который готовится к зиме и поэтому немного обижен на всех, кто требует от него красоты.
Я ловлю такси. Водитель — хмурый мужик с бородой — молча кивает, я называю адрес. Едем по набережной, я смотрю в окно. Огни, фары, мокрый асфальт, в котором все отражается. Москва красивая, когда ее не трогаешь. Просто смотришь.
— Архитектор? — вдруг спрашивает водитель, кивая на мой планшет.
— Ага, — удивляюсь я.
— Уважаю, — кивает он. — Красивые здания строить — это дело. А то лепят коробки, смотреть тошно. А вы что строите?
— Жилой комплекс на набережной, — отвечаю. — Там, где раньше завод был.
— Знаю, — оживляется водитель. — Стеклянный такой? Я мимо ездил, смотрится красиво. Светло, просторно.
Я улыбаюсь. Хоть кто-то оценил.
— Заказчик хочет камня добавить, — говорю. — Говорит, холодно.
— Дурак ваш заказчик, — авторитетно заявляет водитель. — Стекло — это жизнь. Камень — это гробница. У меня брат в таком доме живет, в каменном, так у них зимой солнце в окна вообще не заходит. Тоска зеленая.
Мы переглядываемся в зеркале заднего вида и понимающе улыбаемся. Приятно, когда тебя понимают. Даже таксисты.
Объект встречает меня запахом цемента, мокрой фанеры и работы. Прораб дядя Вася — мужик лет шестидесяти, с лицом, продубленным ветрами всех московских строек — стоит у бытовки, курит, глядя на темное небо.
— Вероника Андреевна, — кивает он. — А я думал, вы сегодня не приедете.
— А я думала, вы перекрытия уже закончили, — парирую я, протягивая руку для пожатия. Дядя Вася жмет, аккуратно, потому что ладонь у него как ковш экскаватора, а я все-таки девушка.
— Закончили, — кивает он. — Идемте, покажу.
Мы идем по стройплощадке. Под ногами хлюпает, светят прожекторы, тени прыгают. Я люблю стройки. Люблю этот запах, эту атмосферу созидания. Вот здесь будет стена, здесь окно, здесь балкон. Из чертежей и цифр рождается дом, в котором будут жить люди. Это почти магия.
Дядя Вася показывает перекрытия. Я проверяю, сверяюсь с чертежами. Вроде все ровно, все по уровню.
— Молодцы, — говорю. — Завтра можно стены начинать.
— А заказчик? — щурится прораб. — Опять переделывать не заставит?
— Заставит, — вздыхаю я. — Но мы ему пока не говорим. Делаем по проекту, а там видно будет.
Дядя Вася усмехается в усы:
— Хитрые вы, бабы. Даже архитекторы.
— Это не хитрость, это выживание, — поправляю я.
Через час я выхожу с объекта уставшая, мокрая, но довольная. Работа сделана, люди молодцы, стройка движется. Остальное приложится.
Сажусь на лавочку у остановки, достаю телефон. Заказ такси до дома — двадцать минут, цена космическая, час пик еще не рассосался. Смотрю на витрину магазинчика через дорогу. Вкусное освещение, бутылки красиво стоят.
И тут меня осеняет.
Вино.
Сегодня была сцена с Борисовичем. Сегодня я была молодцом, отстояла проект (почти). Сегодня стройка идет по плану. И завтра будет новый день, полный той же хренотени. Но сегодня — вечер. И я хочу провести его с удовольствием.
Я встаю и иду в магазин.
Магазинчик маленький, но приличный. Вина занимают целую стену. Я хожу вдоль полок, провожу пальцами по бутылкам. Франция, Италия, Испания, Новая Зеландия. Я не эксперт, я просто знаю, что нравится.
Выбираю красное, сухое, итальянское. Смешная этикетка, приятная цена. Беру еще сыр — маленький кругляш с плесенью, от которой мама бы упала в обморок. И шоколадку. Темную, с орехами.
На кассе улыбаюсь продавщице — девушке с розовыми волосами и серьгой в носу. Она смотрит на мой набор и говорит:
— Девушка, вы сегодня либо отмечаете что-то крутое, либо заливаете горе. Я за первый вариант.
— Абсолютно, — смеюсь я. — Отмечаю, что я молодец.
— Это правильно, — кивает продавщица. — Себя надо баловать. А то никто не побалует.
Забираю пакет, выхожу. Настроение улучшается. Дождь почти перестал, ветер стих. Москва, будто извиняясь за ноябрь, включила красивую подсветку. На той стороне улицы горит неоном вывеска кафе, и в ее свете мокрый асфальт кажется синим.
Решаю пройтись пешком до метро. Тут недалеко, через дворы. Не люблю эти арбатские переулки ночью, но сегодня что-то смелое во мне проснулось. Может, вино придает храбрости, еще не открытое.
Иду не спеша, слушаю свои шаги. Москва затихает к полуночи, но не спит. Где-то играет музыка, где-то ссорятся, где-то смеются. Жизнь кипит за закрытыми окнами, а я иду по пустой улице с бутылкой вина и чувствую себя частью этого огромного города.
Думаю о всяком. О проекте, о Борисовиче, о маме, о том, что скоро Новый год, а встречать его опять не с кем. Подруги все при делах, с семьями. Вариант «пойти к маме» навевает тоску. Может, в командировку уехать? В Питер, например. Там тоже серо, но как-то благородно.
Заворачиваю в арку. Тут темно, фонарь не горит — разбили, наверное. Под ногами лужи, воняет кошками и сыростью. Я ускоряю шаг, потому что места здесь не очень приятные. Арка длинная, выходит во двор, а там уже до метро рукой подать.
Сзади слышатся шаги.
Я не оборачиваюсь. Москва, ночь, арка — шаги сзади могут быть просто случайным прохожим. Я сама случайный прохожий. Все нормально.
Шаги приближаются.
Я иду быстрее. Сердце начинает колотиться где-то в горле. Глупо, наверное, но инстинкты древнее разума.
— Девушка, подожди! — голос пьяный, наглый.
Я не останавливаюсь. Почти бегу.
И тут меня хватают за плечо. Рывок разворачивает, я теряю равновесие, пакет падает в лужу. Бутылка, кажется, не разбилась. Слава богу.
Передо мной двое. Молодые, спортивные, пьяные. Глаза нехорошие, руки загребущие.
— Чего бежишь-то? — дышит перегаром первый. — Поговорить хотели.
— Не о чем, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отойдите, я кричать буду.
— Кричи, — скалится второй. — Тут никто не услышит. Глухая арка.
И тут я понимаю, что это правда. Дом старый, окна выходят во двор, арка длинная, никто не придет. Никто не поможет.
Страх ледяной волной накрывает с головой.
— Слышь, давай сумочку, телефон и вали, — первый теряет интерес к разговорам. — Или можешь остаться, мы не против.
Второй смеется. У него гнилые зубы, в темноте видно.
Я медленно снимаю сумку с плеча. Движения ватные, руки трясутся. Телефон в кармане пальто, но я не успею. Они быстрее.
— Умница, — тянется первый за сумкой.
И тут происходит то, чего никто из нас не ждал.
Откуда-то из темноты арки появляется третья тень.
Она движется бесшумно, стремительно. Удар — первый отлетает к стене и оседает. Второй не успевает даже замахнуться — его просто поднимают за шкирку и с силой бьют головой о кирпичную кладку. Хруст. Тишина.
Я стою, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрю на того, кто это сделал.
Мужчина. Высокий, в темном пальто. Лица почти не видно — свет с улицы падает со спины, оставляя его в тени. Но я успеваю заметить: бледная кожа, четкие черты, очень прямой нос. И глаза. В темноте они кажутся светлыми, почти прозрачными.
Он смотрит на меня.
— Вы в порядке? — голос низкий, спокойный. Никакой одышки, никакого волнения, будто он только что не отбросил двух амбалов к стенке, а просто поздоровался.