- -
- 100%
- +
Глава 1. Тридцать грамм чернозема.
Пластиковый стаканчик обжигал пальцы. Не кипятком — вода в нем давно остыла до температуры мертвого болота, — а липким, застоявшимся холодом дешевой пластмассы. Мия Русалкина сидела на нижней полке плацкартного вагона, подтянув колени к самому подбородку, и смотрела на то, как по мутному стеклу ползет одинокая дождевая капля. За окном не было ничего. Ни огней пролетающих станций, ни темных силуэтов деревьев, ни даже привычного мелькания бетонных опор. Там, снаружи, висела глухая, осязаемая чернота, густая, как остывшая смола.
Поезд ритмично стучал колесами, но этот стук казался Мии чужим. Он не убаюкивал, а вбивал гвозди в тонкую фанеру ее черепной коробки.
Она не помнила, как села в этот вагон. В памяти остался только запах — удушливая смесь хлорки, пригоревшего жира из вагон-ресторана и чужого нестиранного белья. И кассирша в окошке, которая смотрела на Мию пустыми, выцветшими глазами, когда та, не глядя в монитор, ткнула пальцем в первый попавшийся ночной рейс. — Верх или низ? — безразлично спросила кассирша. — Все равно, — прошептала Мия, протягивая скомканные купюры.
Ей дали нижнюю полку. И сейчас Мия была за это благодарна. Наверху, под самым потолком, где скапливался жар от калориферов и запах чужих ног, она бы просто задохнулась.
Тридцать грамм чернозема. Именно столько весил ее единственный багаж.
Мия перевела взгляд со стекла на столик. Там, в граненом стакане, который она выпросила у проводницы, стоял он. Сухая, мертвая ветка дуба. Она нашла ее три дня назад у своего подъезда, когда выходила выносить мусор. Ветка была похожа на скрюченную старческую руку: узловатая, серая, с отслоившейся корой. Мия подняла ее машинально, просто чтобы занять чем-то руки, пока по лестнице поднимались двое.
Поднимались за ней.
Память ударила под дых, вышибая из груди воздух. Мия зажмурилась, и темнота за окном сменилась темнотой ее собственной прихожей.
Тяжелый, резкий запах мужского парфюма, перебивающий вонь мокрой собачьей шерсти от курток. Двое. Один широкий, как холодильник, с головой, идеально вписывающейся в квадрат плеч. Второй — тощий, суетливый, в дорогом, но плохо сидящем пальто. Он постоянно вытирал потные ладони о брюки.
— Русалкина Мия Андреевна? — спросил квадратный. Голос у него был такой же тяжелый, как и он сам — глухой, утрамбованный. — Вы кто? — Мия попыталась загородить собой щель в двери, но квадратный просто поднял ногу в тяжелом ботинке и надавил. Замок хрустнул, как сухая ветка. Дешевая китайская дверь в ее ипотечную студию влетела внутрь, сорвавшись с одной из петель. — Мы от службы взыскания, — суетливый достал из кожаной папки сложенный вчетверо лист. — По договору поручительства номер триста сорок дробь восемь. Ваш супруг, Русалкин Дмитрий Сергеевич, допустил дефолт по кредитному обязательству. Сумма задолженности с учетом пеней — четырнадцать миллионов двести тысяч рублей. Вы, как законная супруга, несете солидарную ответственность… — Бывший супруг, — голос Мии сел до сипа. — Мы в разводе. Уже полгода. Я ничего не подписывала. — По документам вы еще в браке, — квадратный шагнул в квартиру, пинком отбросив в сторону ее домашние тапочки. — И адрес регистрации у вас общий. Так что платить придется. Или отдавать имущество. — Какое имущество? — Мия рассмеялась, и смех вышел истеричным, похожим на лай. — Эта конура в двадцать квадратов? Берите! Только она в залоге у банка, я за нее еще семь лет платить должна! — Уже нет, — суетливый неприятно улыбнулся, показывая мелкие, острые зубы. — Банк переуступил право требования нам. А мы люди не гордые. Квартира теперь наша. В счет погашения части долга. А на остаток, Мия Андреевна, мы начисляем проценты. И они капают каждый день. Дмитрий Сергеевич, кстати, трубку не берет. Сказал, вы в курсе всех дел и сами разберетесь.
Мия открыла глаза. Слезы жгли веки, но она даже не моргнула, боясь, что картинка за окном — эта бесконечная, маслянистая тьма — исчезнет, и она снова окажется в той квартире, где на кухне уже завтра будут пить чай другие люди, а ее выставят на лестничную клетку с одним мусорным пакетом.
Она потянулась к телефону. Пальцы, сведенные судорогой от напряжения, едва попадали по стеклу.
Дима.
Гудок. Второй. Третий. Вызов завершен.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Мия знала, что он не выключен. Дима просто сбросил ее в черный список. Он всегда был гением по части исчезновений. Десять лет отношений — и вот он, финал: коллекторы с лицами, вырубленными из сырого мяса, и уведомление в госуслугах о том, что на ее единственную собственность наложен арест. Он перевесил на нее свои махинации с какими-то криптовалютными биржами и теневыми займами так изящно, что комар носа не подточит. Бумаги, которые она подписывала «не глядя» во время их редких примирений, заверенные у знакомого нотариуса, теперь тянули ее на дно быстрее камня.
— Девушка, чай будете? — голос вырвал ее из оцепенения.
Мия вздрогнула. Над ней стояла проводница. Уставшая женщина с глубокими, горькими складками у рта. На ее бейджике криво болталось имя — «Тамара». В руках она держала алюминиевый чайник, от которого пахло железной дорогой и веником.
— Буду, — хрипло сказала Мия. — И стакан. Граненый, если есть. В подстаканнике.
Проводница Тамара удивленно приподняла брови. В эпоху пластика и одноразовой посуды просьба о стекле звучала как архаика. — Есть. Из старых запасов. Только он денег стоит. И заварка моя, липовый цвет. — Я заплачу, — Мия разжала кулак. На ладони лежала смятая сотня. — И сахар. Три ложки.
Проводница кивнула, принимая деньги. Ее взгляд на секунду задержался на стаканчике с веткой, стоящем на столике. — Реликвию везешь? — спросила она без осуждения, просто констатируя факт. — Типа того, — Мия плотнее запахнула ворот старой куртки.
Тамара ушла, тяжело ступая по узкому проходу. Мия снова осталась одна.
Она посмотрела на свои руки. Ногти были обкусаны до мяса. Кожа на костяшках содрана — она не помнила, где и когда поранилась, выбегая из квартиры, пока суетливый показывал ей фотографии. На фотографиях были люди. С переломанными ногами. С лицами, напоминающими отбивные. Суетливый тогда просто положил телефон на ее кухонный стол, прямо на кружевную салфетку, которую вязала еще бабушка, и сказал: «Это не мы. Это те, кому мы продаем долги. Но если ты будешь сговорчивой, мы можем придержать твой контракт в верхнем ящике».
Мия сглотнула вязкую слюну. Во рту стоял привкус желчи и дешевого растворимого кофе, который она хлебнула на вокзале перед посадкой.
Поезд качнуло на стрелке. Вода в граненом стакане проводницы, который та уже успела принести, плеснула через край, залив поддельную дорожную скатерть в пошлых розах. Но вода в ее собственном стакане, где стоял росток дуба, осталась неподвижной.
Мия взяла его в руки.
Ветка была сухой. Абсолютно. Мертвой уже лет пять, не меньше. Ни одной живой почки, ни единого зеленого пятнышка под облупившейся корой. Просто мертвое дерево.
Она поднесла стакан к лицу. От воды пахло не хлоркой, а мокрой землей. Настоящей, жирной, лесной землей после майского ливня. Мия принюхалась сильнее. Пахло грибами. Пахло прелыми листьями. Пахло тем самым черноземом, который она в детстве воровала из пакетов отца, чтобы пересадить свой первый, зачахший на подоконнике фикус.
Тридцать грамм.
Она купила этот стакан в ларьке у вокзала. Просила налить воды из кулера. Продавщица, зевая, плеснула из пятилитровой баклажки. Но сейчас, в стучащем вагоне, на дне стакана, под самым основанием сухой ветки, Мия увидела его.
Маленький, рыхлый комок. Настоящая земля. Жирная, черная, лоснящаяся в тусклом свете ночника. Откуда она там? Мия не насыпала ее. Она вообще не касалась этой ветки с того момента, как вышла из подъезда. Она просто сунула ее в первый попавшийся пластик, чтобы руки были заняты.
Мия осторожно, одним пальцем, коснулась этого комка.
Земля была теплой.
Вагон качнуло сильнее. Раздался металлический лязг, от которого заложило уши. Свет под потолком мигнул раз, другой, и погас. Плацкарт погрузился в густую, осязаемую темноту, разгоняемую лишь тусклыми синими светодиодами аварийного освещения над дверями.
Мия замерла. Сердце, до этого колотившееся загнанным зверем, вдруг остановилось. А потом ударило в ребра с такой силой, что перехватило дыхание.
Она не дышала. Вагон не дышал. Весь мир за пределами этого синего, мертвящего света перестал существовать. Остался только стук колес, который вдруг изменился. Теперь это был не размеренный «ту-дух, ту-дух» по рельсам. Это был звук тяжелых шагов по деревянному настилу. Шагов чего-то огромного, что шло снаружи, вдоль поезда, заглядывая в окна.
Мия вжалась в дерматиновую спинку полки. Она хотела закричать, но из горла вырвался только тихий, сиплый писк.
В темноте что-то зашуршало. Не со стороны прохода, где спали под своими колючими одеялами чужие люди. Шуршало прямо на ее столике.
Мия скосила глаза.
Сухая ветка в стакане двигалась.
Она не колыхалась от вибрации вагона. Она жила. Серый, мертвый сучок на ее глазах наливался соком. Коряга, похожая на руку, медленно разжимала пальцы. С нее пластами, как старая змеиная кожа, осыпалась труха, обнажая под собой влажную, глянцевую кору. Из-под коры пробился тонкий, зеленоватый свет. А на самой макушке ветки, там, где должен был быть обрубок, набухла и лопнула крошечная почка, выпустив в спертый воздух вагона облачко светящейся золотой пыльцы.
Пыльца осела на пальцы Мии.
И там, где она коснулась кожи, прошла острая, живая боль. Не от пореза — боль была глубокой, древесной, словно под ногти Мии начали вбивать микроскопические корни.
— Не бойся, — прошелестело в темноте вагона. Голос был не человеческим. Он звучал как треск лопающейся от мороза коры, как шорох миллионов жуков-короедов под корнями векового леса. — Они не найдут. Я не отдам.
Мия резко обернулась.
Проход был пуст. Сосед с верхней полки мирно похрапывал, свесив вниз тяжелую, пятнистую руку. Проводница Тамара за своей занавеской тихо бормотала во сне, кого-то уговаривая «поешь супчика».
Никого.
Но запах мокрой земли, грибов и звериной шерсти теперь стоял в купе такой густой, что им было невозможно дышать. Он вытеснял кислород.
Мия медленно, не отрывая взгляда от светящейся ветки, протянула руку. Она больше не чувствовала страха перед коллекторами, перед голодом, перед тем, что ей негде будет спать завтра. Страх вытек из нее, как вода из дырявого ведра, оставив после себя звенящую, первобытную пустоту.
Она коснулась зеленого побега.
В ту же секунду поезд влетел в туман.
Он не наползал снаружи. Стены вагона просто растворились в нем. Плотное, молочное, клубящееся марево ворвалось в купе, мгновенно пропитав одежду, волосы, влажное белье на соседних полках. Оно пахло озоном, гарью и чем-то сладковатым, похожим на запах тления.
Синий аварийный свет погас.
Мия Русалкина сидела в абсолютной темноте и тишине. Поезд больше не стучал колесами. Он плыл.
А в ее руке, крепко сжатой в кулак, пульсировал, пробиваясь сквозь кожу, крошечный, но уже неустранимый древесный корень. В стакане, который она продолжала держать, вместо тридцати грамм чернозема и мутной воды теперь плескалась густая, черная смола, в которой отражались не плафоны вагона, а далекие, холодные звезды чужого неба.
Глава 2. Анатомия метки
Грохот колес вернулся внезапно, ударив по барабанным перепонкам с такой силой, что Мия непроизвольно вскрикнула. Вместе со звуком навалились запахи. Удушливая волна дешевой лапши, пригоревшего машинного масла, хлорки из туалета и чужого несвежего тела ударила в нос, вышибая из глаз слезы. Это была самая прекрасная вонь на свете. Это пахла жизнь. Обычная, грязная, суетливая жизнь плацкартного вагона.
Мия лежала на спине, вжавшись затылком в жесткий валик дерматиновой подушки. Потолок купе плыл перед глазами, покрываясь мелкой рябью. Сверху, с багажной полки, мерно капала вода — наверное, подтекал кондиционер или тающий иней. Кап. Кап. Кап. Ритмичный, сводящий с ума метроном.
— Живая? — над ней нависло лицо проводницы Тамары. Морщины на ее лбу стали глубже, а глаза — круглее от неприкрытого страха. — Я ж тебе говорила, не ешь ты эту бич-лапшу, она же мертвая. Очнулась? Давление, поди, рухнуло. На вот, водички.
Тамара вложила в руку Мии теплый, скользкий пластиковый стакан. Пальцы не слушались. Вода выплеснулась на грудь, но Мия этого даже не почувствовала. Ее сознание было все еще там, в черной пустоте, где пахло озоном и гниющим лесом. Она резко села, вырвав руку из пальцев проводницы.
— Где оно? — хрипло спросила Мия, дико озираясь по сторонам. — Кто «оно»? — Тамара испуганно отшатнулась, перекрестившись. — Девушка, ты белая как стена. Может, «скорую» на следующей станции? У меня аптечка есть, корвалол… — Существо, — Мия вцепилась в ворот собственной куртки, пытаясь вдохнуть, но горло свело спазмом. — За окном. Оно… заходило.
Она перевела взгляд на откидной столик. Столик был на месте. Пластиковый, в дешевых розах. На нем стояла недопитая чашка Тамары и ее собственный граненый стакан. Но стакан был пуст. В нем не было мутной вокзальной воды. Не было черной смолы. Не было молодого дуба с клейкими листьями. На дне лежал только тот самый комок чернозема — тридцать грамм жирной, лоснящейся земли, — а из него, намертво вцепившись корнями в пластик, торчал сухой, мертвый сучок. Обычная коряга. Ни одной зеленой почки. Ни капли жизни.
— Сон, — прошептала Мия, оседая обратно на полку. — Это просто сон. Паническая атака. Я не спала трое суток. Коллекторы… Дима… Я просто уснула и увидела кошмар.
Она попыталась улыбнуться Тамаре, но мышцы лица свело судорогой. Это объяснение звучало логично. Правильно. Взрослые люди не видят рогатых теней, проходящих сквозь стекло. Взрослые люди пьют корвалол и вызывают скорую.
— Ну вот, — с облегчением выдохнула Тамара, принимая эту ложь. — Конечно, сон. Переутомление. На-ка вот, держи.
Она сунула Мии блистер с таблетками валидола. Мия послушно сунула одну под язык. Химическая мята обожгла слизистую, возвращая к реальности.
— Я чай принесу, — кивнула Тамара, забирая пустой стакан. — Липовый. Он нервы успокаивает. И водички наберу, раз тебе для цветка надо. Только ты это… убери его со стола, а то пассажиры увидят, решат, что у нас тут рассадник заразы. Или того хуже — что ты землю с насыпи набирала.
Проводница ушла, тяжело переваливаясь. Мия осталась одна. Она медленно, двумя пальцами, взяла стакан. Земля внутри была влажной. И теплой. Мия поднесла ее к лицу.
Это был не запах вокзала. Пахло озоном после грозы. Пахло прелой листвой, грибницей и диким зверем. Пахло так густо, что этот запах, казалось, можно было намазать на хлеб вместо масла. В тесном пространстве купе, рядом с гудящим титаном и туалетом, этот первородный дух леса был настолько неуместен, что снова начинал кружить голову.
— Галя, я тебе говорю, это все от желчи! — донесся из-за перегородки бодрый бас попутчицы. Звук был обычным, человеческим, и Мия вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Желчь. Тулу. Бабка. Яйцо. Реальность возвращалась на место.
Мия поставила стакан на пол, под столик, подальше от чужих глаз. Ей нужно было встать. Пройти в туалет, плеснуть в лицо ледяной хлорированной воды, посмотреть на себя в треснувшее зеркало и убедиться, что она — это она. Мия Русалкина, двадцать два года, долгов на четырнадцать миллионов, муж-предатель. Никаких рогатых теней.
Она спустила ноги с полки. Пол под босыми ступнями (туфли она сбросила еще в начале первой сцены, когда ворвались коллекторы) был липким. Мия пошарила рукой по сиденью, нащупывая обувь.
И замерла.
Боль пришла не из головы. Она пришла из левой руки.
Острая, пульсирующая, живая. Словно под кожу, прямо в мясо, вбивали раскаленные иглы. Мия подняла руку к глазам.
Это была ее рука. Тонкое запястье, синие прожилки вен, обкусанные до мяса ногти. Но кожа на внутренней стороне предплечья изменилась.
Там, где в черной пустоте ее коснулся Лешак, проступал сложный, рельефный узор. Он не был нарисован или наколот. Кожа сама собой сложилась в причудливую вязь, напоминающую годовые кольца на срезе дерева. Узор был глубоким, темно-коричневым, и он медленно, на глазах, пульсировал в такт стуку колес. Ту-дух. Ту-дух. Словно под тонкой человеческой оболочкой билось второе, древесное сердце.
Мия провела по узору пальцем. Кожа была горячей. И твердой. На ощупь она напоминала не человеческую плоть, а хорошо выделанную кору молодого дуба.
— Сон, — снова прошептала Мия, но в голосе уже не было уверенности. — Это просто… ожог. Я испугалась, когда они ворвались, схватила ветку, она была чем-то облита… химикатами…
Она осеклась. Ветка. Она совсем забыла про нее.
Мия лихорадочно зашарила взглядом по полке. Старая куртка скомкана в ногах. В кармане — пусто. На столике — только стакан с мертвым сучком.
Мия заглянула под полку. Провела рукой по пыльному пространству между своим матрасом и стеной вагона. Ветки не было. Она исчезла.
Вместо нее, там, где должна была лежать сухая коряга, из щели между стеной и полкой тянулся тонкий, но упругий зеленый побег. Он был живым. Он тянулся к тусклому свету ночника, обвивая металлическую ножку столика.
Мия отдернула руку от своего запястья, словно обожглась. Она посмотрела на стакан под столиком. На мертвую ветку. Затем снова на свою руку.
Тишина, которая накрыла их в прошлый раз, не была внешней. Она не глушила поезд. Она изолировала Мию. Лешак не просто напугал ее — он поставил на ней метку. И забрал сухую ветку, чтобы пересадить ее прямо в нее.
Дверь в купе отъехала в сторону с тихим металлическим лязгом. Вернулась Тамара с двумя стаканами в тяжелых железных подстаканниках. — Держи, болезная. И водичку твоему… цветку.
Мия подняла на нее глаза. В полумраке купе ее зрачки расширились, почти полностью затопив голубую радужку. — Оно во мне, — тихо, очень спокойно сказала Мия. — Что? — Тамара замерла с чайником в руке. — Существо. Оно во мне.
Мия медленно, не сводя глаз с побелевшего лица проводницы, подняла левую руку. В тусклом свете дежурной лампы древесный узор на ее коже вспыхнул мягким, малахитовым светом.
Тамара выронила чайник. Горячий липовый чай выплеснулся на линолеум, мгновенно наполнив купе запахом меда и жженых листьев. Но Мия этого не заметила. Она смотрела в окно.
За стеклом, разгоняя ночную темень, снова сгущался молочный, непроницаемый туман. И в нем, прямо напротив их купе, шла огромная, сутулая тень, не касаясь ногами невидимых рельсов.
Глава 3. Анатомия вагона
Липовый чай растекался по линолеуму теплым, медовым пятном, но Мия не чувствовала его жара. Она вообще ничего не чувствовала ниже шеи. Тело превратилось в кусок льда, в котором застыло одно-единственное движение — расширенные от ужаса зрачки, смотрящие на собственную руку.
Узор под кожей больше не был просто рисунком. Древесные кольца налились густой, смолистой темнотой. Мия видела, как под тонкой, натянутой до блеска эпидермой что-то шевелится. Что-то твердое и острое медленно, с чудовищным упорством буравчика, раздвигало мышечные волокна.
Боль пришла секундой позже. Она не была острой — она была глухой, разрывающей, идущей из самой кости. Мия судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Запах горелого пластика и дешевой мяты ударил в нос, возвращая сознание.
Она поняла, что сидит на полу. Спина прижата к ножке откидного столика. Правая рука намертво вцепилась в пластиковый стаканчик, который она успела схватить с пола в последнюю секунду. Внутри него, в тридцати граммах чернозема, происходило чудо, от которого стыла кровь.
Росток больше не был бледным и прозрачным. Он налился сочной, ядовитой зеленью. Крошечные листья стали плотными, глянцевыми, а один из корней, пробивших дно стакана, уже обвивал запястье Мии поверх древесного узора. Он пульсировал в такт ее собственному сердцу, и с каждым ударом Мие казалось, что по венам вместо крови течет расплавленный свинец.
— Господи… — выдохнула проводница Тамара.
Звук ее голоса ударил по барабанным перепонкам, как выстрел.
Мия дернулась. Тишина, которая давила на них мгновение назад, исчезла так же внезапно, как и появилась. Мир взорвался шумом. Глухой, ритмичный перестук колес. Скрип старой полки. Тяжелое, астматичное дыхание самой Тамары. И тихий, испуганный шепот.
— Это что за химия? — прошепелявил мужской голос сверху. — Галя, я те говорю, это терроризм. Биологическое оружие.
Мия подняла голову. Купе было на месте. Пластиковые стены, казенные занавески в выцветший цветочек, синий свет ночника. Но людей стало меньше. Парень в наушниках исчез. Его багажная полка была пуста, а аккуратно свернутый матрас лежал на месте. Зато остались они. Те самые «приятные попутчицы» — Петровна и ее молчаливая подруга Галя. Сейчас они сидели на своих нижних полках, вжавшись в угол, и смотрели на Мию так, как смотрят на гремучую змею, заползшую в детскую коляску. Галя мелко крестилась, а Петровна зажимала себе рот пухлой ладонью, но шепот все равно прорывался наружу.
— Сидит на полу, глаза стеклянные… А рука-то, рука! Галь, у нее там ветки растут! Прямо из-под кожи! Это радиация, я тебе точно говорю, мы через зараженную зону едем!
— Мы никуда не едем, — хрипло сказала Мия. Ее собственный голос показался ей чужим — надтреснутым и сухим.
Она попыталась встать. Ноги затекли и не слушались. Корень, обвивший запястье, натянулся. Мия вскрикнула, разжимая пальцы. Стаканчик с землей упал ей на колени, но не перевернулся. Земля внутри него шевелилась.
Мия перевела взгляд на окно. За двойным стеклом не было железной дороги. Там, поглощая редкие огоньки полустанков, висел тот самый туман из ее видения. Плотный, молочный, пахнущий прелой хвоей и сырой землей. Он клубился, и в его глубине Мие мерещились смутные, движущиеся силуэты — слишком крупные для людей, слишком сутулые для зверей.
Нужно было уходить. Сидеть в этом купе, где воздух с каждой секундой становился все более спертым и пахнущим страхом, было нельзя. Дерево внутри нее требовало пространства. Оно хотело расти.
Мия ухватилась за край нижней полки, подтянула непослушное тело и встала. Колени предательски дрожали. — Ты куда? — взвизгнула Петровна, заметив ее движение. — Не ходи туда! Там… там эта тварь! — Мне нужно к проводнице, — солгала Мия. — Плохо стало.
Она сделала шаг к двери. Каждый шаг отдавался в ноге тупой болью — корень под кожей, казалось, врастал все глубже, пуская новые отростки к локтевому суставу.
Мия положила ладонь на холодную металлическую ручку двери купе. — Не открывай! — в один голос взмолились женщины, но Мия уже надавила на рычаг.
Замок сухо щелкнул. Дверь отъехала в сторону, и в купе ворвался холод.
Это не был обычный сквозняк из вагонного коридора. Это был мороз, от которого мгновенно немеет кожа. Воздух пах озоном, мокрой корой и абсолютной, звенящей пустотой. Мия шагнула вперед, переступая высокий металлический порог, и замерла.
Коридора не было.
Вместо него, прямо за порогом вагона, начиналась тайга.
Мия стояла на крошечном, узком пятачке линолеума, который обрывался в никуда. Под ногами — привычный гул пола. Но стоило опустить взгляд ниже, как желудок провалился к горлу.
Вагон стоял на камнях. Огромных, замшелых валунах, покрытых сизым лишайником. Там, где должны были быть шпалы и стальные нити рельсов, зияла пустота. Поезд замер на вершине гигантской каменной гряды, посреди бескрайнего, мертвого леса.