- -
- 100%
- +
Деревья здесь были неестественно высокими. Их стволы, черные и влажные, уходили прямо в низкое, свинцовое небо. Ветви начинались так высоко, что подлеска не было — только ковер из мха и камней. И тишина. Давящая, первобытная тишина, в которой не было слышно даже ветра. Лес стоял неподвижно, наблюдая за железной коробкой вагона тысячами невидимых глаз.
Мия вцепилась пальцами в дверной косяк. Краска на металле была ледяной. — Назад, дура! — прохрипели сзади.
Сильная, пахнущая нафталином и «Красной Москвой» рука схватила Мию за ворот куртки. Петровна, к которой в обычной жизни Мия не рискнула бы подойти ближе чем на метр, с неожиданной для ее комплекции силой рванула ее на себя.
Мия потеряла равновесие. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, но пальцы лишь скользнули по ледяному металлу косяка.
Она упала назад, больно ударившись затылком о край полки. Петровна всем своим весом навалилась на дверь, с лязгом задвинув металлическую створку. Щелкнул замок.
В купе снова пахнуло душным теплом, дешевой едой и липовым чаем. Галя дрожащими руками задвинула плотную синюю шторку на окне, отсекая вид на каменную тайгу. — С ума сошла, девка, — тяжело дыша, прохрипела Петровна, оседая на свою полку. — Куда тебя понесло? Жить надоело?
Мия лежала на полу, глядя в потолок. В ушах шумело. На лбу выступила холодная испарина. Дверь была закрыта. Тамара с ее аптечкой осталась где-то в другом вагоне, за стеной этой невозможной, окаменевшей реальности.
Мия медленно села. Она посмотрела на свои колени. Стаканчик чудом не разбился. Земля внутри него была черной и маслянистой. А на самом верху, пробивая корку чернозема, тянулся вверх новый, упрямый зеленый росток. Он рос на глазах, удлиняясь с каждым судорожным вздохом Мии.
— Что это было? — прошептала Галя, глядя на задернутую шторку. — Галлюцинация? Массовая? — Какая галлюцинация, — Петровна сплюнула на пол (чего никогда не делала при чужих) и перекрестилась. — Это Навь, девки. Мы в Навь заехали. Я про такое от бабки слышала. Кто в туман этот войдет — не возвращается. А кто возвращается, тот уже не человек.
Мия перевела взгляд на свою левую руку. Древесный узор теперь покрывал кожу от запястья до самого локтя. Он перестал болеть. На смену разрывающей агонии пришло странное, тянущее чувство сытости. Дерево внутри нее пустило корни. Оно нашло воду.
— Нам нельзя здесь оставаться, — тихо, но твердо сказала Мия, глядя на попутчиц. — Оно смотрит на нас. Оно ждет, пока мы откроем дверь. — Куда ж нам ехать? — истерично хохотнула Петровна. — Рельсов-то нет! Камни кругом! Стоим посреди леса, как дураки!
В этот момент вагон качнуло. Это не был привычный толчок на стыке. Это был тяжелый, медленный крен, словно неведомая сила, навалившаяся на крышу, пыталась перевернуть их жестяную коробку. С верхних полок посыпались забытые кем-то вещи — пластиковая бутылка, чей-то шарф.
С потолка, из вентиляционной решетки, посыпалась сухая хвоя.
Запах тайги — густой, хвойный, влажный — начал просачиваться сквозь щели в полу и дверных уплотнителях. Он вытеснял запах курицы. Он вытеснял запах людей.
— Оно лезет сюда, — прошептала Галя, становясь белее своей кофты. — Господи, оно уже в трубе…
Мия вскочила на ноги. Страх, парализовавший ее минуту назад, сгорел дотла, оставив после себя звенящую пустоту. — Собирайте вещи, — скомандовала она. Голос больше не дрожал. — Берите документы, деньги. Все теплое. — Ты что удумала? — Петровна вцепилась в свою сумку. — Куда мы пойдем? В лес к лешему в пасть? — В другой вагон, — Мия кивнула на внутреннюю дверь, ведущую в тамбур их вагона. — Если наш вагон оторвался и встал на камни, сцепка с остальными могла уцелеть. Там люди. Там проводники. Мы пройдем через весь состав.
Она посмотрела на стаканчик в своей руке. Росток внутри уже доставал до краев. — Я пойду первая, — сказала Мия. — Если со мной что-то случится… вылейте на меня чай. Липовый. Он его, кажется, не любит.
Не дожидаясь ответа ошеломленных женщин, Мия шагнула к двери в коридор вагона. Она больше не была той затюканной девочкой, которая подписывала бумаги не глядя. Внутри нее рос лес, и этот лес требовал дороги.
Глава 4. Анатомия злости
Холод, ударивший из-под двери купе, не был сквозняком. Это была пустота. Мия стояла на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в металлическую ручку. За синей дерматиновой шторкой больше не было узкого коридора с оранжевыми ковровыми дорожками. Там, в трех шагах от нее, дышала влажная, гниющая тайга.
Мия сделала полшага вперед, занося ногу над порогом. Подошва кроссовка должна была коснуться линолеума тамбура. Но линолеума не было. Вместо него ступня встретила упругий, влажный мох. Носок тут же промок от ледяной росы. Воздух ударил в лицо запахом прелой листвы, озона и чего-то мускусного, звериного. Огромные, черные стволы деревьев-великанов стояли так плотно, что неба не было видно вовсе — только переплетение ветвей, сквозь которое едва пробивался мертвенный, зеленоватый свет.
Вагон стоял на каменной гряде, но камни здесь были живыми. Они поросли седым лишайником, и из трещин в граните тянулись тонкие, бледные корни, оплетавшие стальные колеса поезда, словно щупальца осьминога.
Мия отшатнулась. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. — Нет, — прошептала она, упираясь спиной в дверной косяк купе. — Нет-нет-нет.
Она попыталась разжать пальцы, чтобы отпустить ручку и захлопнуть дверь, но мышцы свело судорогой. Взгляд Мии метнулся вверх, вдоль дверного проема. Металлическая коробка вагона заканчивалась. Прямо над ее головой, там, где должен был быть стальной порог и резиновый уплотнитель, сталь «текла». Она темнела, покрываясь глубокими продольными трещинами. Из-под облупившейся краски проступала фактура — влажная, узловатая кора.
Мия почувствовала, как левая рука — та самая, с древесным узором — начала неметь и тяжелеть. Корни под кожей дернулись, словно пытаясь прорвать плоть и вцепиться в дверной косяк.
— Соберись, — прохрипела Мия, тряся головой. — Это морок. Он лезет в голову. Петровна, Галя…
Она обернулась через плечо, ища глазами попутчиц, чтобы крикнуть им, чтобы они увидели, чтобы их паника отрезвила ее.
Купе было пусто.
Смятые простыни на нижних полках. Валяющийся на полу пластиковый стаканчик. Липкое пятно от пролитого чая. Ни Гали. Ни Петровны. Ни их сумок. Ни парня в наушниках. Воздух в купе стремительно остывал, превращаясь в лесной воздух. Пахло хвоей.
Мия сделала судорожный вдох. В горле пересохло. Она снова посмотрела на потолок. Плафон ночника треснул. Из-под пластикового рассеивателя полезла древесина. Коричневая, смолистая, покрытая сизым налетом. Потолок опускался. Десять сантиметров. Пять. Огромная ветвь нависла прямо над макушкой Мии. С нее, медленно вращаясь, сорвалась капля густой, черной смолы и упала Мие на плечо. Ткань куртки задымилась, кожу обожгло химическим жаром.
Мия закричала.
Это был не человеческий крик — это был визг животного, загнанного в угол. Она рванулась назад, вглубь купе, спотыкаясь о собственные ноги. Она хотела бежать, хотела спрятаться под столик, хотела проснуться.
Но ноги подкосились.
Тело, истощенное адреналином, бессонницей и шоком, отказалось подчиняться. Мозг просто выдернул предохранитель. Мия рухнула на пол, больно ударившись виском о край металлической ножки откидного столика.
Она не потеряла сознание. Она провалилась в сон.
Это был не отдых. Это была вязкая, черная смола, заливающая сознание. Мия чувствовала, как падает, но падения не было. Она лежала на полу, а мир вокруг нее продолжал меняться в этой абсолютной, глухой тишине.
Она спала, но ее чувства работали. Она чувствовала, как холод вагона сменяется теплом гниющей органики. Она чувствовала, как стальная ножка столика, о которую она ударилась, становится мягкой и податливой, как мокрая глина. Она чувствовала, как дерево поглощает вагон.
Сколько это длилось — секунду или час — Мия не знала.
Она пришла в себя от того, что затекла шея.
Мия открыла глаза. Она лежала на том же месте, на полу купе, свернувшись калачиком. Во рту стоял медный привкус крови — она прикусила язык при падении.
Вагон стоял. Тишина была густой, но это была тишина неподвижного, спящего механизма.
Мия медленно, опираясь на дрожащие руки, села. Первое, что она сделала — посмотрела на стаканчик. Она не выпускала его из рук даже во сне.
Росток изменился. Земля внутри стала маслянисто-черной. А на самой макушке тонкого, но уже окрепшего ствола набухла крупная, тугая почка. Она пульсировала, наливаясь соком. Мия завороженно смотрела, как почка лопается с тихим, влажным звуком, выпуская первый настоящий лист. Он был не бледно-зеленым, а темным, почти изумрудным, с красноватыми прожилками. Он пах весной. Он пах жизнью.
— Растешь, — хрипло выдохнула Мия. — Ну и черт с тобой. Расти.
Она подняла голову и огляделась. Купе было пустым. Петровна, Галя, парень в наушниках — все исчезли вместе со своими вещами. Дверь в коридор была плотно закрыта. Мия поднесла руку к лицу, чтобы стереть испарину, и замерла.
Левая рука. Древесный узор теперь покрывал кожу от запястья до самого локтя. Рельеф стал грубым, шершавым. Кое-где кора уже начала отслаиваться мелкими чешуйками. Мия попыталась пошевелить пальцами. Сустав щелкнул, но поддался. Корни внутри нее еще не срослись с костями намертво, но уже настойчиво диктовали свои правила.
И тут она услышала звук.
Скрежет. Высокий, пронзительный, рвущий перепонки звук металла, по которому с силой ведут чем-то твердым и зазубренным. Крррр… Крррр…
Мия задрала голову.
Потолок купе, который она видела перед тем, как упасть в обморок, снова менялся. Пластиковые панели пошли рябью. Желтоватые разводы вытянулись, превращаясь в темные, влажные прожилки. Затем пластик начал темнеть, наливаясь глубоким, болотным коричневым цветом.
Краска вспучилась и начала отслаиваться крупными, сухими кусками. Под ней была кора. Настоящая, толстая, дубовая кора, покрытая сизым лишайником. Плафон ночника треснул, и лампочка внутри него лопнула, раздавленная напирающей изнутри древесиной.
Потолок исчез. Прямо над головой Мии, в десяти сантиметрах от ее макушки, нависала исполинская ветвь. Она была толщиной с хорошую сваю. Ржавые шляпки гвоздей, которыми был прибит оригинальный потолок, теперь торчали из коры, как шляпки гигантских грибов.
Мия медленно, не дыша, попятилась назад, пока не уперлась поясницей в ножку столика. Она не могла отвести глаз от этой ветки. По ней — Мия видела это совершенно отчетливо — бежал муравей. Обычный лесной муравей, черный и блестящий, тащивший на себе сухую еловую иголку. Он скрылся в глубокой трещине коры.
— Так, — сказала Мия в звенящую тишину. Голос был чужим, севшим. — Спокойно. Я ударилась головой. У меня сотрясение. Я сейчас посчитаю до десяти, и этот бред закончится.
Она закрыла глаза и сжала в кармане куртки бесполезный пластиковый билет. Раз. Вагон пахнет хвоей. Два. Рука покрыта корой. Три. На потолке сидит муравей.
— Это бред, — прошептала она, открывая глаза. — Вагон не может стать деревом. Вагон — это железо. ГОСТ. Сталь.
Она посмотрела на металлическую ручку двери купе. Ручка тоже менялась. Хромированный металл «оплывал», теряя форму. Он вытягивался, темнел, покрывался глубокими продольными трещинами. Металл сопротивлялся, он пытался сохранить свою суть, но дерево было сильнее. Ручка превратилась в узловатый, сухой корень, мертвой хваткой вцепившийся в дверную панель.
— Хорошо, — Мия почувствовала, как внутри поднимается глухое, черное раздражение. Страх отступил, выжженный усталостью. Осталась только злоба. — Дерево так дерево.
Она повысила голос, обращаясь к нависающему над ней потолку, к этому лесу, который медленно пожирал их стальной гроб: — Слышишь меня?! — крикнула она, и звук ее голоса странно исказился в древесной утробе вагона, приобретя эхо. — Я знаю, что это ты! Ты, который за окном стоял! Хозяин!
Скрежет на секунду затих. Муравей на ветке замер, пошевелив усиками.
Мия сжала кулаки. Корни под кожей предплечья болезненно шевельнулись, но она проигнорировала боль. — Я не знаю, чего ты от меня хочешь! — выплюнула она в потолок. — Ты влез в мою голову? В мою руку? В мой поезд? Забирай всё! Но если ты думаешь, что я буду сидеть в углу и плакать, как эти тетки, то ты ошибся вагоном! Мне нечего терять! Слышишь? Нечего!
Она шагнула к двери, прямо под нависающую ветвь. С потолка сорвалась капля густой, темной смолы и упала ей на плечо, мгновенно прожигая ткань куртки и обжигая кожу химическим жаром. Мия даже не поморщилась. — Я иду в коридор, — четко, разделяя слова, произнесла она. — Если тебе есть что сказать — говори. Если хочешь сожрать меня — попробуй. Но я устала бежать.
В ответ на ее слова по вагону прошел низкий, утробный гул. Это не был звук. Это была вибрация самой древесины. Дерево вокруг Мии вздохнуло.
Ветвь на потолке дрогнула. Кора на ней начала расходиться, как раскрывается бутон. Из темной, влажной сердцевины дерева на Мию смотрело бы лицо, но там была лишь глухая, пульсирующая пустота.
— Хозяин, — прошептал голос, и казалось, что говорит сам воздух, сам пластик полок, сама сталь вагона. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. — Ты звала Хозяина.
Мия сглотнула. Ком в горле стоял колом. Дерево пахло сыростью и медью. — Я звала, — хрипло подтвердила она, глядя в пустые глазницы древесной маски. — И что? Где ты? Выходи. Покажись. Хватит шептать из углов!
Она сделала шаг вперед, прямо под сучковатую массу, заменявшую лицо. — Я. Сказала. Выходи, — по слогам бросила она в потолок.
Ветви над головой заскрипели, сгибаясь ниже. Смола закапала чаще, прожигая дыры в линолеуме. Воздух стал густым, тяжелым, им невозможно было дышать. Но ответа не было.
Только бесконечный, сводящий с ума скрежет коры о металл, который теперь звучал со всех сторон — от стен, от пола, от самого воздуха. И тяжелое, безмолвное присутствие чего-то огромного, что смотрело на нее сквозь потолок, но отказывалось явить себя.
— Понятно, — медленно произнесла Мия, опуская руки. Раздражение сменилось ледяной, звенящей яростью. — Играем в молчанку.
Глава 5. Экономика чуда
Тишина, повисшая после слов Мии, была тяжелой и многослойной. Она состояла не из отсутствия звука, а из его ожидания. Мия стояла посреди гниющего купе, вцепившись пальцами в дверную ручку, которая медленно покрывалась влажной корой. Она смотрела в пустые глазницы древесной маски на потолке, ожидая ответа, которого не было.
И тогда тело напомнило о себе.
Первый спазм был коротким, но болезненным — словно кто-то невидимой рукой сжал желудок и резко провернул. Мия инстинктивно прижала свободную правую ладонь к животу под ребрами.
А затем он заурчал.
Звук был оглушительным в этой ватной, древесной тишине. Это не было обычное человеческое урчание от голода. Это был низкий, утробный, вибрирующий рык, похожий на звук, с которым тяжелый механизм заводит свои шестерни. Живот выл, требуя топлива. Он звучал как голос совершенно чужого, озверевшего от пустоты существа, запертого внутри ее грудной клетки.
Моргнув, Мия перевела взгляд со сучковатой массы на потолке на откидной столик.
Там, в тусклом свете аварийной лампы, который теперь казался болезненно-желтым и зеленоватым, лежали продукты. Те самые, что Петровна и Галя раскладывали перед сном. Те, что пахли курицей и вафлями «Коровка».
Мия сделала шаг к столику. Пол под ногами пружинил. Линолеум стал мягким, пористым, и сквозь его рисунок проступали тонкие, белесые нити грибницы.
Она опустила глаза на еду.
Голод, скручивавший внутренности, на секунду отступил, уступая место ледяному, тошнотворному ужасу.
На расстеленной газете лежала копченая курица. Вернее, то, что от нее осталось. Кожа приобрела трупный, перламутрово-синий оттенок и покрылась густым слоем сизой, пушистой плесени. Но самым страшным было не это. Курица… дышала. Плесень медленно, ритмично колыхалась, словно внутри тушки еще билось какое-то инородное, грибное сердце. От нее поднимался едва заметный парок, пахнущий сладковатым трупным ядом и мокрой шерстью.
Рядом лежал надкушенный батон белого хлеба. Мия видела его еще днем — свежий, мягкий, с поджаристой корочкой. Сейчас хлеб напоминал застывшую лаву. Корка вздулась черными пузырями, а мякоть внутри превратилась в серую, влажную губку, из которой торчали тонкие, острые, как иглы, темно-красные усики. Они подрагивали, реагируя на тепло человеческого тела.
Пластиковая коробка с вафлями «Коровка» покрылась желтым, маслянистым потом. Сами вафли слиплись в единый, бесформенный ком, который пульсировал и медленно менял форму, растекаясь по пластику.
— Что за… — прошептала Мия.
Ее голос сорвался. Она попятилась, врезавшись спиной в ножку нижней полки. Дерево за ее спиной глухо, обиженно ухнуло.
Желудок взвыл снова. На этот раз боль была такой острой, что в глазах потемнело. Мия согнулась пополам, хватая ртом воздух. Это была не просто потребность в еде. Это была агония. Каждая клетка ее тела кричала о глюкозе, о белке, о чем угодно, что можно сжечь ради энергии. Дерево внутри нее, проросшее сквозь руку, тоже требовало своего. Она чувствовала, как корни под кожей предплечья пульсируют в такт спазмам желудка, вытягивая из нее последние остатки жизненных сил.
«Если я не поем сейчас, я просто упаду», — пронеслось в голове. — «И тогда оно меня сожрет. Или я сама стану такой же синей курицей».
Мия заставила себя разогнуться. Она снова посмотрела на столик, прищурившись, пытаясь найти хоть что-то, что не пытается уползти или покрыться мхом.
Ее взгляд зацепился за угол стола.
Там, придавленная пустой кружкой из-под липового чая, лежала целлофановая упаковка.
Крекеры. «Нежные». С луком.
Мия метнулась к столу. Движения были дергаными, ломаными, как у марионетки. Она схватила пачку. Целлофан был на ощупь неприятно скользким, но герметичным. Она рванула его, разрывая тонкий пластик ногтями, не чувствуя, как они ломаются.
Внутри лежали ровные ряды золотистых квадратиков.
Мия даже не стала садиться. Она рухнула коленями на мягкий, пружинящий пол прямо у столика, пачкая джинсы в черной земле, высыпавшейся из ее стакана. Она схватила сразу горсть крекеров и затолкала их в рот.
Первый укус был актом чистого отчаяния.
Сухой, безвкусный крахмал ударил по рецепторам. Крекеры царапали пересохшее горло, но Мия не жевала — она давилась, проталкивая их внутрь, чтобы они заняли место в пустом желудке и заставили его замолчать.
Она глотала, почти не чувствуя вкуса лука. Горло отказывалось проталкивать сухую массу, но голод был сильнее рвотного рефлекса. Мия захрипела, схватила остатки пачки и высыпала их себе в ладонь.
Она ела.
Это был первобытный, животный процесс. Хруст раздавливаемых галет на зубах казался в тишине купе ружейными выстрелами. Мия загребала еду грязными пальцами, пачкая щеки мучной пылью. Она не чувствовала себя человеком. Она была дырой, воронкой, которая пыталась заполнить пустоту внутри себя чем угодно, лишь бы не исчезнуть.
Желудок, приняв первые крохи, на секунду затих, переваривая. Боль отступила на миллиметр, сменившись тяжелым, тянущим чувством.
Мия остановилась.
Она сидела на полу, тяжело дыша открытым ртом. Пальцы ее правой руки были покрыты липкой мучной грязью. На полу, у ее колен, валялось с десяток надкушенных, раздавленных крекеров.
Она посмотрела на пачку.
Там осталось меньше половины. Тонкая, почти невесомая прослойка золотистых квадратиков.
Мия медленно поднесла руку к лицу. Она посмотрела на свои пальцы, на крошки, застрявшие под обломанными ногтями.
И в этот момент наваждение схлынуло.
Древесный гул в ушах, запах плесени, пульсирующая кора на руке — все это отошло на второй план, уступив место одной-единственной, кристально ясной мысли.
Еды больше нет.
Мия перевела взгляд на испорченную курицу. На дрожащий хлеб. На полку, где должна была стоять ее дорожная сумка с вещами. Сумки не было. Ни сменной футболки, ни зубной щетки, ни зарядки для телефона. Ни кошелька с остатками наличности.
Она посмотрела на окно. За толстым двойным стеклом, там, где раньше была платформа или лесополоса, теперь стояла глухая, непроницаемая стена тумана. Но этот туман больше не был просто белым. В его молочной толще медленно проплывали темные, угловатые тени, размером с дом. Они двигались плавно, перетекая друг в друга, и Мия была уверена, что если они коснутся вагона, дерево поглотит металл за секунды.
Она в Нави. Это не сон. Это не бред от удара головой. Это ее новая реальность.
Мия подтянула колени к груди, обхватывая их руками, и горько, истерически рассмеялась. Смех был сухим, ломким, он царапал горло сильнее, чем крекеры.
— Фильм ужасов, — прохрипела она, глядя на потолок. — Я попала в гребаный фильм ужасов.
Она посмотрела на пачку крекеров в своей руке. Полпачки. На сколько их хватит? На день? На два? Если она будет грызть по одному, экономя, — на три. А что потом?
Мия поднесла крекер ко рту, но зубы не сжались. Она смотрела на золотистый квадратик, и ей казалось, что она держит в руках не еду, а золотой слиток в эпицентре ядерного взрыва. Каждая крошка теперь имела вес. Каждая молекула крахмала была бесценна.
Она положила крекер обратно в пачку. Руки дрожали. Это был не просто страх смерти. Это был холодный, аналитический расчет животного, запертого в клетке. Еда — это время. Еда — это возможность не сойти с ума. Еда — это топливо, чтобы дойти до другого вагона, о котором она кричала потолку.
А у нее осталось меньше половины пачки «Нежных».
— Так, — сказала Мия вслух. Голос звучал пугающе ровно. Она больше не кричала на Хозяина. Она начала инвентаризацию. — Дышим.
Она заставила себя разжать объятия собственных коленей. Выпрямила спину. Посмотрела на свою левую руку. Древесный узор на ней, казалось, стал еще темнее, впитав в себя полумрак купе. Корни пульсировали медленно, сыто. «Оно питается мной», — поняла Мия. — «Оно пьет мои соки, поэтому я хочу жрать как волк».
Она посмотрела на стаканчик, стоящий на полу. Росток внутри него заметно подрос. Он выпустил еще два листа, и они уже не были нежно-салатовыми. Они налились жесткой, темно-зеленой, почти болотной зеленью. Листья хищно поблескивали в полумраке.
— Ладно, — Мия кивнула сама себе. — Правила ясны.
Она медленно поднялась на ноги. Колени затекли и отозвались тупой болью. Она перешагнула через рассыпанные крекеры, стараясь не наступить на них.
— Играем в молчанку, — повторила она, глядя в пустые глазницы на потолке. — Хорошо. Я тоже умею молчать.
Она подошла к двери купе. Металлическая ручка окончательно превратилась в узловатый корень. Мия не стала пытаться его вырвать — она знала, что это бесполезно. Вместо этого она нащупала пальцами стык между дверным полотном и косяком.
Двери в старых вагонах имели небольшой зазор.
— Фильм ужасов, — повторила она, просовывая пальцы в щель и пытаясь нащупать язычок замка с той стороны. — Но в фильмах ужасов всегда есть второй акт. А второй акт начинается с того, что героиня перестает жрать крекеры и начинает искать выход.
Пальцы нащупали холодный металл замка. Мия уперлась ногой в ножку столика, всем весом наваливаясь на дверь, пытаясь создать рычаг. Корень-ручка протестующе заскрипел.
— Полпачки, — прошептала Мия, чувствуя, как дверь подается на миллиметр. — У меня есть полпачки крекеров и рука, которая превращается в дерево.
Дверь с громким, влажным чавканьем — звук был похож на то, как отрывают присосавшуюся пиявку — отъехала в сторону на пару сантиметров. В образовавшуюся щель тут же ворвался ледяной воздух коридора, пахнущий озоном и свободным пространством.