527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана

Глава 0: Вводная

Короче, я хочу лишь то сказать тебе, что воля в нас всегда подчинена судьбе! Замыслив что-нибудь, мы дел конца не знаем и часто терпим то, чего не ожидаем.

— Вы не заставите меня заниматься этой грязной и неподобающей моему званию и умениям работе! — штаб-лекарь Алексей Галкин пребывал в величайшей степени негодования, размахивая руками столь сильно, что чуть не смахнул на пол почти полностью догоревшую лампадку с маслом. Однако через секунду пол ощутимо наклонился:

— Поворот! На верхней палубе послышался топот ног и скрип снастей. Молодой доктор успел схватиться за ближайшую бочку и удержался на ногах, однако злополучная лампадка все же оказалась прямо под ногами его собеседника.

Капитан-лейтенант Михаил Петрович Лазарев стоял прямо, заложив руки за спину, казалось, что даже такая ощутимая качка не была способна вывести его из равновесия. Он смерил многострадальный источник света в каюте презрительным взглядом, и спустя мгновение слегка брезгливо водрузил его обратно на его законное место - на бочку с солониной и продолжил как ни в чем не бывало:

— Алексей Андреевич, помилуйте, всё пойдет насмарку, если вы откажетесь. Я обращаюсь к вам не как командир, но как товарищ, пусть и старший по званию — добавил он про себя, представьте себе, что все сведения, коими будет располагать наша кампания будут лишь… теоретическими, письменными, если угодно. Нам понадобится нечто вещественное, дабы оправдать те надежды и средства, коими снабдил нас его Императорское Величество государь император.

— Но позвольте! — вновь прервал его Алексей, — Почему именно я? Из всех матросов и офицеров, находящихся на борту этого судна, именно я должен стать этим… мясником! Этим заведующим обрезками! Этим…

— Довольно! — терпение капитана-лейтенанта Лазарева стремительно подходило к концу. Вам не приходило в голову, многоуважаемый Алексей Андреевич, что из всего общества, находящегося ближайшей доступности, именно вы чаще остальных сталкивались с зашиванием ран, операциями и иными нестандартными задачами, которые ставит вам человеческое тело изо дня в день? Не задумывались ли вы, что матрос, умеющий ловко работать ниткой и иголкой превратит предмет нашего спора лишь в новую пару сапог, но никак не в достойный экспонат Кунсткамеры? Капитан-лейтенант Лазарев уже порядком устал от этого от начала и до конца бессмысленного диалога. Им обоим было понятно, что рано или поздно Алексей уступит своему капитану и примется за положенную работу, пусть и без особого рвения, однако штаб-лекарь не упустил ни единой возможности высказать капитану всё, что он думает относительно этого решения:

— Вы совершенно правильно заметили, что речь в моей работе всегда шла о человеческом теле, но никак не теле этого бедного животного, бренные останки которого вы притащили на борт с гарпуном в брюхе. Да и положа руку на сердце, мне бы очень понадобился этот ваш матрос, который бы сумел сделать из этого чудовища сапоги, быть может, вдвоем мы бы управились и с такой задачей.

Михаил Петрович с трудом подавил победную улыбку и уставился в переносицу своего собеседника:

— Всенепременно. Считайте, что уже обзавелись помощником в его лице. В течение пары часов он будет в кают-компании, извольте знакомиться. С этими словами и все же проскользнувшей улыбкой в уголках губ капитана-лейтенант Лазарев покинул крошечную каюту штаб-лекаря корабля «Мирный», направляющегося к берегам Terra Australis — неведомой южной земли.

Часть 1

Глава 1: Три причины для отплытия

Штаб-лекарь Алексей Андреевич Галкин считал, что у него есть как минимум три веские причины не садиться на этот корабль.

Первая причина заключалась в погоде. Кронштадт встречал экспедицию промозглым июльским утром, когда не поймёшь, то ли дождь собирается, то ли туман решил навсегда осесть на лицах, воротниках и душах. Низкое небо давило на шпили соборов, а ветер с залива задувал под шинель с таким усердием, словно лично хотел отговорить Алексея от этой затеи.

— Не ходи, — казалось, гудел ветер. — Сиди дома. Пей чай с малиной. Лечи купцов от насморка.

Вторая причина была серьёзнее. В кармане его сюртука лежало письмо от матушки, которое он перечитал раз двадцать, но так и не решился сжечь или выбросить. Письмо было полное слёз, причитаний и перечисления всех болезней, которые непременно настигнут Алексея в Южном полушарии, — от тропической лихорадки до «ледяного помрачения рассудка». Матушка была уверена, что сына отправляют на верную гибель, и подкрепила свою уверенность тремя просвирками и ладанкой, которые Алексей теперь носил на шее, стыдливо пряча под мундир.

Но третья причина была самой главной, и о ней Алексей старался не думать вовсе.

Два года назад он похоронил жену.

Машенька... Она не перенесла родов, да и ребёнок не выжил. С тех пор Алексей словно окаменел. Лечил, принимал пациентов, писал отчёты, но внутри у него было пусто, как в заброшенном доме. Когда поступило предложение от Медико-хирургической академии — рекомендовать опытного врача для экспедиции, — он согласился, не раздумывая. Бежать. Бежать от петербургской сырости, от пустой квартиры, от всего, что напоминало о Машеньке.

Вот только теперь, стоя на пристани и глядя на два шлюпа: «Восток» и «Мирный», — он отчётливо понял: от себя вовсе не убежишь. Себя везёшь с собой.

— Господин штаб-лекарь! Извольте подняться на борт, сейчас начнут грузить последние припасы!

Алексей обернулся. Рядом с ним, почтительно сняв фуражку, стоял молодой мичман — румяный, с глазами навыкате, запыхавшийся так, словно пробежал версту.

— Иду, иду, — Галкин вздохнул, поправил на плече саквояж с медикаментами и ступил на сходни.

***

«Мирный» встретил его запахом свежей краски, мокрого дерева и ещё чего-то неуловимо тревожного. Корабль покачивался на волне, словно примериваясь, понравится ему новый пассажир или нет. На палубе творилось нечто невообразимое: десятки матросов сновали туда-сюда, таскали ящики, сверлили, стучали, смолили. Где-то внизу утробно мычали коровы — живность, которую брали в плавание ради свежего молока.

— Алексей Андреевич! Рад приветствовать!

Галкин поднял глаза и впервые увидел того, кому предстояло стать его командиром на многие месяцы, а может быть, и годы.

Капитан-лейтенант Михаил Петрович Лазарев стоял на шкафуте1[1], он смотрел сверху вниз, но в его взгляде не читалось превосходства, он смотрел на Алексея с каким-то живым любопытством. Лазарев был невысок, но держался с удивительным достоинством — сразу чувствовалась порода, выправка, привычка повелевать. Гладко выбритое лицо, внимательные глаза, в которых читался острый ум и, кажется, лёгкая насмешка. Казалось, что даже лёгкая качка, на которую жаловались все вокруг, не была способна вывести его из равновесия.

— Наслышан о вас, — Лазарев протянул руку для рукопожатия. — Баронет Виллие2[1] писал, что лучшего лекаря для экспедиции не сыскать во всём флоте.

— Баронет Виллие слишком добр, — пробормотал Алексей, пожимая твёрдую, сухую ладонь капитана. — Я всего лишь...

— Всего лишь будете спасать нам жизни, — перебил Лазарев без тени улыбки. — Это, уважаемый, не «всего лишь». Прошу в каюту, располагайтесь. А вечером извольте явиться на совещание у командующего. Фаддей Фаддеевич хочет видеть всех офицеров.

***

Каюта, доставшаяся Алексею, оказалась размером с хороший чулан. Койка, привинченная к стене, столик, табурет, рундучок для вещей. В углу на бочке с солониной стояла лампадка с маслом — единственный источник света в этом подобии жилья. Галкин оглядел это великолепие и подумал, что в его петербургской квартире одна прихожая была больше.

— Ничего, — сказал он вслух, чтобы подбодрить себя. — Спартанская обстановка способствует ясности мыслей.

Мысли, впрочем, ясностью не отличались. Он разобрал саквояж, разложил инструменты, пристроил на полке несколько медицинских книг и выглянул в узкий иллюминатор. За стеклом колыхалась мутная вода Кронштадтской гавани.

Раздался стук в дверь.

— Дозвольте, ваше благородье?

На пороге стоял мужик лет тридцати, коренастый, с рыжей щетиной и руками, которые, казалось, были сделаны из одних узлов и мозолей. От него пахло смолой, табаком и ещё чем-то неуловимо лесным.

— Фома? — удивился Галкин, вспомнив, что ему говорили о каком-то матросе, которого пришлют в помощь.

— Он самый, — мужик перекрестился на лампадку и шагнул внутрь, сразу заполнив собой полкаюты. — Михайло Петрович велел представиться и помочь с обустройством. Сказывали, что вы одни здесь, без денщика, а в море без помощи никак.

Галкин окинул его взглядом. Помощник был, мягко говоря, колоритным.

— Ты, я смотрю, уже всё про меня знаешь, — проворчал он, но без злости.

— А как же, — Фома широко улыбнулся, явив миру щербатый рот. — У нас на флоте всё быстро становится известно. Вы, говорят, из самой Москвы, учёный человек. А я вот из сибирских, из крестьян. Где ж нам учёность вашу понимать, а вот подсобить по хозяйству — это завсегда.

Он оглядел каюту хозяйским взглядом, поправил лампадку, чтобы стояла ровнее, приподнял крышку рундука, заглянул под койку.

— Тесновато тут у вас, — резюмировал он. — Но ничего, привыкнете. Я в первом плавании на «Суворове»3[1] с Михайлой Петровичем ещё не в таких каютах ночевал. Бывало, втроём в одной, и ничего, живы.

— На «Суворове»? — переспросил Галкин. — Ты с Лазаревым уже ходил?

— А то, — Фома просиял. — Вместе кругом света обогнули. Он меня тогда и заприметил. Говорит, у тебя, Фома, руки золотые. А золотые руки, он говорит, везде нужны. Вот я и здесь.

Галкин посмотрел на свои тонкие, бледные пальцы, потом на узловатые, но, без сомнения, умелые руки Фомы и подумал, что, возможно, этот мужик и правда окажется полезнее иного учёного.

— Что ж, Фома, будем знакомы, — сказал он. — Помогай.

***

Вечером Галкин впервые увидел Беллинсгаузена. Совещание проходило в кают-компании «Востока», которая оказалась чуть просторнее, чем на «Мирном». За длинным столом сидело человек десять офицеров. Лазарев уже был там, сидел по правую руку от командующего. Когда вошёл Галкин, все взгляды обратились на него.

— А, наш эскулап4[1]! — Беллинсгаузен поднялся навстречу. — Прошу, прошу, присаживайтесь.

Фаддей Фаддеевич оказался именно таким, каким Алексей его себе и представлял, — невысокий, сухощавый, с умным, чуть усталым лицом и внимательными, изучающими глазами. Немецкая аккуратность чувствовалась в каждом его жесте, в каждой фразе, но было в нём и что-то тёплое, отеческое, что сразу располагало.

— Господа, — начал Беллинсгаузен, когда все расселись. — Завтра снимаемся с якоря. Последние приготовления завершены, провиант погружен, команды укомплектованы. Осталось лишь попрощаться с берегом и отдать швартовы.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Путь нам предстоит долгий. Копенгаген, Лондон, затем через Атлантику к берегам Бразилии. А оттуда — на юг, туда, где, по слухам, лежит Terra Australis incognita, неведомая Южная земля. Найдём ли мы её — одному Богу известно. Но долг наш, господа, — искать. Искать и описывать всё, что встретится на пути.

— Фаддей Фаддеевич, — подал голос один из офицеров, — а учёные? Те, кого вы приглашали из Европы? Присоединятся к нам в Копенгагене?

Беллинсгаузен чуть помедлил с ответом.

— Мы ведём переписку, — сказал он осторожно. — Ответы получены не от всех. В Копенгагене станет яснее, кто из европейских естествоиспытателей почтит нас своим участием. Но, господа, я должен предупредить: рассчитывать мы обязаны только на себя. Если учёные мужи и решатся разделить с нами трудности плавания — прекрасно. Если нет — значит, научная часть ляжет на наши плечи. На плечи моряков. По кают-компании пронёсся лёгкий шумок. Офицеры переглядывались.

— Я понимаю ваши сомнения, — Беллинсгаузен говорил спокойно, но твёрдо. — Мы не все учёные. Мы военные. Но государь император и Академия наук ждут от нас не только открытия новых земель. Они ждут описаний, зарисовок, образцов. Всё, что мы увидим необычного, всё, что попадётся нам на пути, — должно быть изучено, зафиксировано и доставлено в Петербург. Он перевёл взгляд на Галкина.

— И здесь, господа, я возлагаю особые надежды на нашего штаб-лекаря. Алексей Андреевич — человек с медицинским образованием, а значит, привыкший к наблюдениям и точным описаниям. Будущее покажет, в какой мере нам придётся эти надежды реализовать. Пока же прошу вас, любезнейший, быть готовым к любым неожиданностям.

Галкин кивнул, чувствуя себя неуютно под прицелом любопытных взглядов. Он пока не понимал, чего именно от него ждут, но слово «неожиданности» почему-то отозвалось в душе тревогой.

— Не тужите, доктор, — неожиданно подал голос Лазарев. — В море приходится учиться всему, я, например, никогда не мечтал быть дипломатом, а в прошлом плавании пришлось вести переговоры с королём Гавайев. Ничего, справился.

Офицеры заулыбались. Напряжение слегка спало.

***

После совещания Лазарев догнал его на палубе.

— Ну как вы, Алексей Андреевич? — спросил он, и в голосе его впервые за весь день послышалась не командирская строгость, а человеческое участие. — Не жалеете, что согласились?

— Поздно жалеть, Михаил Петрович, — усмехнулся Галкин. — Якоря завтра поднимаем.

— Это верно, — Лазарев помолчал, глядя на тёмную воду за бортом. — Знаете, доктор, я ведь тоже не сразу решился. Первое плавание — всегда страх. Не за себя — за корабль, за людей. Но потом привыкаешь. Море, оно, знаете ли, затягивает. Один раз попробуешь — и уже не можешь без него.

— А вы давно в море?

— С пятнадцати лет, — Лазарев усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. — Сначала гардемарином, потом в Англию послали учиться, потом «Суворов», теперь вот «Мирный». Можно сказать, на воде и вырос.

Он обернулся к Галкину.

— Вы не смотрите, что я строг иногда. По-другому нельзя. В море дисциплина — первое дело. Но если что понадобится — лекарство какое, или совет, или просто слово доброе — вы ко мне обращайтесь. Я хоть и капитан, а человек.

Галкин кивнул, тронутый этой неожиданной откровенностью.

— Спасибо, Михаил Петрович.

— Ступайте отдыхать, — Лазарев хлопнул его по плечу. — Завтра день долгий будет.

***

Утром следующего дня «Восток» и «Мирный» снялись с якоря. Галкин стоял на юте5[1] и смотрел, как тает в утренней дымке берег России. Кронштадтский рейд, форты, шпили — всё уходило назад, в прошлое, в ту жизнь, которая кончилась. В кармане у него лежало матушкино письмо, а ладанка на шее грела кожу. Где-то внизу Фома перетаскивал его сундук с медикаментами, ворча, что доктор набрал с собой «книжек, как баба тряпок». Рядом, опершись на фальшборт6[2], стоял Лазарев. Он не смотрел на берег — он смотрел вперёд, туда, где море сливалось с небом.

— Прощай, Россия, — негромко сказал он. — Здравствуй, океан.

Галлин покосился на капитана и вдруг поймал себя на мысли, что этому человеку можно доверять. Строгий, требовательный, но справедливый. И, кажется, способный понять чужую боль — даже если сам её никогда не покажет.

Ветер надувал паруса. Корабли уходили в океан. А впереди был Копенгаген, где их ждали письма, новости и — как предчувствовал Галкин с внезапной тоской — первые разочарования. Но об этом он пока старался не думать. Слишком хорошо было стоять на палубе, вдыхать солёный ветер и смотреть, как исчезает за кормой всё, что было раньше. Впереди была только вода и небо. И больше ничего.

Глава 2: Копенгагенский сюрприз

Переход до Копенгагена занял десять дней, и для Галкина они стали временем мучительного привыкания к новой жизни.

Оказалось, что укачивает не только в шторм, а вообще от всего: от лёгкой зыби, от крутой волны, от того особого, мерзкого состояния моря, когда корабль не бросает, но плавно и неуклонно вынимает душу через пятки. Первые три дня он пролежал на койке, вцепившись руками в подушку и мысленно проклиная тот час, когда согласился на эту авантюру.

Фома оказался неоценимым помощником. Он приносил сухари, поил кислой капустной водой, ворчал, что «в море главное — не дать нутру расслабиться», и рассказывал бесконечные истории из своей сибирской юности и морских странствий. Галкин слушал вполуха, но благодарность к этому рыжему медвежатнику росла с каждым днём.

— Ничего, ваше благородье, — говорил Фома, подтыкая под голову Алексея скатанную шинель. — Обтерпитесь. Вон Михайло Петрович сказывали, что первого своего капитана на траверзе Азорских островов вывернуло, а нынча — сам посмотрите — как вкопанный стоит при любой качке. Организм, он ко всему привыкает.

На четвёртый день Галкин действительно встал. На пятый — впервые вышел на палубу. На шестой — заметил, что руки перестали дрожать, и даже съел миску матросской похлёбки, от одного запаха которой раньше его выворачивало.

— Молодец, доктор, — похвалил Лазарев, встретив его у штурвала. — Переломило — значит, моряком будете.

К седьмому дню Галкин уже достаточно окреп, чтобы начать выполнять свои прямые обязанности. Осмотрел команду — матросы, к счастью, были здоровы, лишь у нескольких нашлись старые болячки да порезы, с которыми он справился быстро и умело. Лазарев заглянул в его каюту вечером, проверил, как устроился, остался доволен.

— С завтрашнего дня начинаем вахты, — сообщил он. — Вы, Алексей Андреевич, офицер, хоть и не строевой. Извольте нести вахту наравне со всеми. Фаддей Фаддеевич наказывал, чтобы все при деле были. Определю вас в четвёртую склянку7[1], с мичманом Завалишиным.

Галкин вздохнул, но спорить не стал. В конце концов, он здесь не гость, а член команды.

***

Копенгаген показался на горизонте утром десятого дня. Галкин стоял на палубе и смотрел, как из утренней дымки вырастают очертания незнакомого города. Башни, шпили, черепичные крыши — всё это было так непохоже на Кронштадт, на Петербург, на Россию, что у него захватило дух.

— Красиво, — сказал подошедший Лазарев. — Бывал я здесь, когда в Англию на выучку ходил. Город славный. Датчане — народ морской, дружелюбный. На базаре не обманут, в кабаке лишнего не нальют. Хотя, — он усмехнулся, — кому как.

— А надолго мы здесь? — спросил Галкин.

— Дня на три, не больше. Воды набрать, провизии свежей, писем забрать. И Фаддей Фаддеевич должен встретиться кое с кем из здешних учёных. Вы же помните, мы надеялись, что кто-нибудь из европейских естествоиспытателей к нам присоединится.

Галкин кивнул. Он помнил. И, честно говоря, не слишком на это рассчитывал. В его представлении учёные мужи были людьми основательными, предпочитающими тишину кабинетов и тепло каминов многомесячному плаванию в ледяных водах.

— Поживём — увидим, — философски заметил Лазарев. — А пока, Алексей Андреевич, собирайтесь. Как на якорь станем, я на «Восток» к Фаддей Фаддеевичу отправлюсь, а вас с мичманом на берег отпущу. Прогуляйтесь, город посмотрите. Всё польза для здоровья.

Галкин удивился такому внезапному великодушию, но спорить не стал. Берег после десяти дней в море казался почти раем.

***

К полудню «Мирный» и «Восток» бросили якоря на копенгагенском рейде. Лазарев, переодевшийся в парадный мундир, отбыл на шлюпке к командующему, а Галкин в компании мичмана Завалишина и Фомы, которого Лазарев велел взять для «подмоги и охраны, мало ли что в чужой земле», сошёл на берег.

После тишины моря, однообразного скрипа снастей и плеска волн, город показался невероятно шумным, пёстрым, многолюдным. Крики торговок, грохот экипажей по булыжной мостовой, перезвон колоколов, чужая, гортанная речь — всё это обрушилось на Алексея лавиной, от которой закладывало уши.

— Эка жисть кипит, — восхищённо протянул Фома, вертя головой по сторонам. — У нас в Сибири потише будет. Да и в Кронштадте. А тут — вавилонское столпотворение, ей-богу.

— Это Дания, Фома, — снисходительно пояснил Завалишин. — Европа. Здесь всё по-другому.

Гуляли они недолго. Галкин быстро устал от шума и толчеи, и компания завернула в небольшую харчевню, пахнущую жареной рыбой и тмином. Заказали пива (Фома косился на кружку с подозрением, но пить стал с удовольствием), солёных кренделей и какой-то немудрёной похлёбки.

За соседним столиком двое моряков — судя по выговору, немцев — громко обсуждали какие-то новости. Галкин прислушался: немецкий он знал неплохо, учили в академии.

— ...и говорят, эта русская экспедиция идёт искать Южную землю, — говорил один, усатый, с обветренным лицом. — Два корабля, слышал я, стоят на рейде.

— Дураки, — хмыкнул второй, помоложе. — Кук прошёл там всё, что можно. Никакой земли нет. Лёд и туман. Погибнуть захотелось русским?

— А может, и захотелось, — засмеялся усатый. — Им, варварам, лишь бы куда-то лезть. Небось и карт толком не имеют.

Галкин почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не был моряком, не был патриотом в громком смысле этого слова, но эти слова ударили его больно, как пощёчина.

Фома, не понимавший по-немецки, но отлично читавший по лицу своего «дохтура», насторожился:

— Чё они гудут-то, ваше благородье? Нешто обидное?

— Пустое, — сквозь зубы ответил Галкин. — Языками мелят.

Завалишин, прислушавшись, побледнел и схватился за эфес кортика.

— Алексей Андреевич, позвольте, я этим... объясню, как о России говорить!

— Сидеть, — рявкнул Галкин тихо, но так, что мичман дёрнулся и остался на месте. — Ты офицер или мальчишка на побегушках? Сядь.

Сам он поднялся, подошёл к соседнему столику и, глядя на ошарашенных немцев сверху вниз, отчётливо произнёс на их языке:

— Господа хорошие. Я — русский врач с того самого корабля, который вы изволите называть варварским. Если вам интересно, мы имеем карты Кука, Лаперуза и все новейшие лоции, какие только существуют. А что до Южной земли... — он сделал паузу, — время покажет, кто из нас дурак. Приятного аппетита.

Немцы онемели. Галкин вернулся за свой стол, допил пиво и сказал:

— Пошли отсюда. На корабле воздух чище.

Фома, выходя из харчевни, обернулся и, погрозив кулаком вслед онемевшим немцам, прошептал:

— Я б им, супостатам, показал бы "варваров"... тьфу.

***

На борт «Мирного» возвращались уже к вечеру. Галкин всё ещё кипел от негодования, но постепенно остывал. Закат над Копенгагеном был прекрасен — небо горело золотом и багрянцем, шпили соборов чернели на этом фоне, словно стрелы, пронзающие небо.

На палубе их встретил хмурый Лазарев.

— Алексей Андреевич, прошу в кают-компанию. Фаддей Фаддеевич желает видеть офицеров.

Галкин сразу понял: случилось что-то нехорошее.

В кают-компании «Мирного» собрались все, кто был не на вахте. Беллинсгаузен сидел во главе стола, перед ним лежала раскрытая папка с бумагами. Лицо у командующего было спокойным, как всегда, но в уголках губ Галкин заметил лёгкую горечь.

— Господа, — начал Беллинсгаузен, когда все расселись. — Я должен сообщить вам неприятную новость. Профессор Кайсен, на которого мы так рассчитывали, прислал письмо. Он не сможет присоединиться к экспедиции.

По кают-компании пронёсся вздох разочарования.

— Подагра, — продолжил Беллинсгаузен. — И преклонный возраст. Он выражает искренние сожаления и желает нам удачи. Я также получил ответ из Стокгольма. Доктор Линдблад... — он заглянул в бумаги, — не готов оставить семью на столь долгий срок. Веские причины, ничего не скажешь.