Золотые шары

Городская картошка

Мой сын, никогда не интересовавшийся огородом и дачей, неожиданно заделался овощеводом.

Посадил, шутки ради, в цветочный горшок картофельный очисток с маленьким ростком-бородавкой. Почему? Сам не знает. Просто так. Просто чистил картошку на ужин, просто увидел росток. Просто воткнул в горшок с землей.

И, конечно, забыл. Ах, сколько увлекательнейших историй начинается с этого «просто так»!

Росток-бородавка сидел-сидел в земле, а потом вдруг и вылез кучерявой листвой. Горшок, кстати, был не пустым: в нем, еще до картофельного очистка, прорастал крошечный алоэ. И вот рядом с крокодильчиками алоэ появился кустик картошки.

Какое несочетаемое, но прекрасное соседство! Укоренялся южанин алоэ, оторванный от мамки. Рвался к свету русский парень, картофельный обрезок, судьба которому была – сгинуть в мусоропроводе. Оба – в одном, не самом большом, цветочном горшке.

Сын был потрясен такой своей неожиданной садоводческой удачей. Сто раз переспросил: это правда – картошка? Из такой малипуськи, что ж, можно вырастить целый картофельный куст? А зачем же тогда выбрасывают очистки, когда из них потом мешок картофеля можно получить?

Так в свое время люди наивно удивлялись одному из самых знаменитых первоапрельских розыгрышей: когда в новостном сюжете показали, как ножницами срезают спагетти с деревьев.

Только там было вранье, а здесь – вот она, чистая сермяжная правда.

Картошка быстро обогнала тщедушный алоэ в росте и устремилась к заоблачным высотам. Стройный побег уже через неделю перерос свою колыбель. Ему был мал цветочный горшок, надо было высаживать. Но – куда? Не везти же на дачу. Смешно – росток картошки везти за много десятков километров! Да и вообще. Поломается в дороге.

Решили высадить под окнами многоэтажки. Там была небольшая клумбочка, возделанная руками добрых соседей. Стандартный набор: хоста, лилия, весенние тюльпаны – уже полуотцветшие. Какой-то декоративный куст с бело-зеленой листвой. Прикопали рядом свою родную картошку. В клумбу – постеснялись, а рядом, в зеленую травку, посадили «домашнюю картошку». «Питомца», как назвал ее сын.

Питомец не остался незамеченным для других жильцов дома.

– Смотрите! Картошка! – радостно воскликнула соседка Люба, владелица молочно-белого алабая Гранта.

Люба, когда-то деревенская жительница, вышла замуж за москвича и переехала в большой город. Но любовь к огороду – это больше чем любовь, это такая глубокая прошивка, которую не исправить никакими торговыми центрами, суши и салонами красоты.

Любанька картошку среди травы опознала сразу и поделилась своим наблюдением с другими соседями. Так картошка стала местной достопримечательностью.

Ее как-то заметили. Так когда-то, наверное, среди прочей сорной травы кто-то приметил одну популярную ныне певицу – и вскрикнул радостно, и привлек к ней внимание… А дальше – закрутилось! Шорт-листы, премии, награды, рейтинги, гонорары, райдеры.

Вот и наша картошка. Она быстро стала обгонять траву вокруг, рванула вверх, почувствовав свободную землю и всеобщую любовь.

Каждый день я, сын и Любанька наблюдали за нашей картошкой. Утром идешь на работу – «Здравствуй, моя хорошая», вечером – «О, привет, как ты сегодня выросла!».

Какие тут тебе отцветшие тюльпаны и набирающие силу лилии? На картошке, стремительно прущей вверх, вздулись маленькие бутоны, и я гадала, какими они будут: белыми или голубыми? Говорят, по их цвету можно определить сорт картошки. Синеглазка или обычная, белая?

Хотя – какая разница? Эту картошку мы любили не за породу. А за то, что живучая и что своя.

Я наливалась гордостью, когда кто-то, заходя со мной одновременно в подъезд, говорил по телефону невидимому абоненту:

– Прикинь, картошка растет возле дома! Скрепы!

Или когда соседка Раиса всплескивала руками:

– Молодцы мы, домик наш, продовольственную программу выполняем!

Вроде как юмор, но и что-то правдивое тоже в этом: «домик наш». «Выполняем». Ага.

Эпопея с картошкой возле подъезда продолжалась около месяца и закончилась, как всегда бывает в русской классике, трагически.

Рано утром, солнечным июньским днем, зацветающую картошку скосил бодрый парень Вахит в оранжевом фирменном жилете.

Завел свою газонокосилку с утра пораньше, когда небо еще чистое-чистое, синее-синее. Ни облачка… И пошел косить – только трава в разные стороны брызнула. Обошел аккуратно клумбу. Лилию, хосту, заборчик из папоротника. Обошел декоративный куст, названия которому я не знаю.

Но – положил всю траву. И вместе с ней картошку, нахально, высоко взметнувшуюся над травой.

Я плакала злыми слезами – ты что, дурак, не видел? Картошка! Она же цвести собиралась!

Вахит разводил руками.

– Зачем с травой был? Картошка? Зачем картошка на газон?

Действительно – зачем?

Сложно все это объяснить. Отчего вдруг появляется интерес к сельскому хозяйству? Вот так, вдруг, воткнуть в горшок картофельный росток, и поливать его, и наблюдать за ежедневным приростом, и полюбить.

А алоэ, кстати, укоренилось. Оно растет теперь в том цветочном горшке – единолично – и, наверное, страшно радо, что осталось дома.

А сын, я точно теперь знаю, когда-нибудь потянется к даче, которую пока, конечно, презирает. Ну, все это: участок, картошка, огурцы, мальвы и помидоры, – впрочем, зачем я вам перечисляю, вы и сами знаете.

Цыганка, козья дочь

У моей дачной соседки Вали есть небольшое козье стадо. Община из коз. Старший – козел Валерьян. Коза Эльвира – похожа на косулю, серо-бежевая. Коза Матильда – молочно-белая. Козлята Эльвиры – с именами условными.

Имена у козлят, как выяснилось, появляются не сразу. Как у большинства деревенских животных – только когда проявится характер.

У Эльвиры родились весной три козленка. Красивые! Два – палево-бежевых. Один – черненький. Валька подержала их с Эльвирой, сколько требуется. Пока козлята питались материнским молоком. Месяца два, наверное. Тогда они, козлята, были трогательно-хрупкими, качались на тонких ножках, жалобно кричали. Их хотелось взять на руки и гладить бесконечно. Смущал мутный взгляд Валерьяна. У него такие рога – наподдаст, мало не покажется.

Вы видели глаза козы? Янтарно-желтые, а зрачок горизонтальный. От этого взгляд кажется несфокусированным и каким-то страшным. Будто смотрит на тебя не домашнее животное, а какой-нибудь маньяк из подворотни. Вроде на тебя смотрит, а вроде и в вечность.

Короче, козленка гладить не хочется.

Но я человек городской, сентиментальный. А Валя – человек приземленный, в козьи глаза не заглядывает. Валя взяла и отделила козлят – а чего уже, взросленькие, пусть травку едят. Вон ее сколько, травы-то. Хватит мамку, Эльвиру, сосать.

Валя весь козий прайд разделила. Сурового Валерьяна привязала на один колышек. Вокруг травы – сколько хочешь. Золотые одуванчики, изумрудная осока, или пырей, кто их разберет. Сочная сныть. Валерьян, к слову, сразу же начал выкидывать коленца, запутался в веревке, повалился. Встал на передние ноги, пытаясь вырваться. Так и валялся в нелепой позе, как полоумный йог, и истошно орал, бешено поглядывая вокруг желтыми маньячиными своими глазами с горизонтальным зрачком…

Но что с того Валерьяна.

– Козел, вот и весь сказ, – как говорит Валя.

Интересно другое. Козу Эльвиру привязали отдельно, рядом с блондинкой Матильдой. Девушка Матильда степенно пощипывает себе травку и радуется наступившему наконец лету. Красуется, ловит кайф. Эльвира истошно кричит. Она страдает о своих козлятах. Где они, маленькие? Эльвира не может есть. Ее не радуют желтые одуванчики, сочный клевер и прочее разнотравье. Козлята! Где они?

Козлят оставили в загоне.

Козлята по мамке не страдают. Они тоже чувствуют – вот она, Эльвира, где-то недалеко. Слышно ведь. Кричит, зовет их. Но козлята веселые. Скачут, как лошадки, вверх. Друг с дружкой играют, дерутся. На мамкин зов откликаются редко. На сто раз трагических Эльвириных «м-м-м-ме-е-е-е-е» один раз мемекнут, без чувства, без души. Типа, тут мы.

Ну, как на материнских сотню криков в WhatsApp пришлет подросток-рагацци один свой смайлик. Типа, все хорошо, не бесись, я в порядке.

Эльвира грустит, Эльвира не ест. Доится – Валька доит. Козье молоко ценится в деревне. Мало кто держит корову или козу. А дачники, каждый второй, алчут свежего молока.

Но Эльвире грустно: ее молоко едят люди, а не родные козлята.

Эльвира продолжает кричать в пустоту. Козлятушки, ребятушки, – как в сказке.

И вдруг! Прямо по изумрудному лугу к ней скачет черненький козленок. Самый резвый.

Прибежал. Перескочил через забор, нашел мамку. Здоровый уже козленок-то и траву есть умеет. Но нашел мать, прибежал, высосал все молоко. И резво запрыгал вокруг.

Валька ругалась. Ну что за черт? Остальные козлята так и не догадались, что через изгородь можно перепрыгнуть. А этот освоил. Перепрыгнул и на следующий день, когда опять позвала Эльвира. А ведь Валька уже изгородь усилила какими-то ветками и корягами – не любой рискнул бы перепрыгнуть.

Я спросила у Вальки: а как черненького зовут?

– Цыганка! Козья дочь, – сразу сказала Валька. И добавила: – У такой козлятины нормального имени не будет, хоть и назвала я ее сначала Жучка. А она не Жучка, а Цыганка-воровка. А других – Детка и Кнопка. Но, может, и у них имена поменяются потом. Если характер проявят.

Коз на луг выгоняют ни свет ни заря. Да и светает в июне рано. Припекает солнце, раскрываются шапочки одуванчиков, жужжат над ними пчелы. Привязанный на колышек козел Валерьян выделывает коленца. Путается в веревке, встает на голову. Дурит.

В нежных лучах рассветного солнца купается белоснежная Мотя-Матильда. Она счастлива – сочной травой, началом лета, утренней росой, своей юной козьей красотой. Все впереди. Вся недолгая, но безмятежная козья жизнь.

Обеспокоена, как всегда, палевая Эльвира. Где козлята? – кричит она. Где, где? Что с ними? Ей не до еды. Она зовет, и желтым своим глазом с горизонтальным зрачком буравит пространство. Дети, с вами все окей?

Дети безмятежны и радостны. С ними все окей! Они растут. Они – разные. Два козленка уже забыли про Эльвиру. У них свои радости, свои дела. И только беспокойная Жучка, она же – Цыганка, что-то иногда вспомнит про маму да и вскрикнет в ответ. Але, мама! Приду скоро. Найду способ прийти – назло Вальке.

Золотой луг

Если вы когда-нибудь сеяли газон, то должны знать, что ухаживать за ним – дело посложнее, чем растить прихотливые розы. Во-первых, газонная трава всходит какими-то клочками, проплешинами. Надо подсеивать. Во-вторых, ту траву, что росла на месте будущего газона, не так-то просто удалить. Она будет смело отстаивать свои территории. Защищать их. И даже через год, и через два, и через три все равно пролезет.

Пролезла и на моем «газоне» – выровненном клочке земли, неоднократно перепаханном, перекопанном, засеянном правильными семенами.

Этой холодной весной газонная трава все не торопилась всходить. Но щедро проросла сурепка. Стройные высокие колоски, которые зацвели неожиданно дружно золотыми цветами.

Знатоки сказали мне: надо их, эти золотые цветочки, вырвать с корнем. Из перекопанной земли они вылетят легко, как пробка из бутылки шампанского. Только дерни за стебель.

Я и собралась дернуть враждебную, казалось, сурепку. Вышла ранним утром – это был, наверное, второй теплый день за такую позднюю весну. По-настоящему волшебный день, из тех, которые запоминаешь на всю жизнь. Такие умиротворенные и счастливые – редко бывают.

Над невысокой газонной травкой, на удивление вдруг ровной, торчали эти вот желтые цветочки. Тоже – как ровный газончик, но на другом уровне, повыше. Крохотные цветочки источали медовый аромат. Сладкий и сказочный, будто из прошлого ворвавшийся вдруг стоп-кадром. Вспомнила вдруг свою дочку – ей было тогда, наверное, три. Она в голубом джинсовом сарафанчике стоит посередине такого вот золотого луга, в руках букет из сурепки – над ним вьются пчелки и бабочки. Пасторальная картинка, я помню, как бегала за фотоаппаратом, тогда ведь еще телефоном не фотографировали. И заряжала наспех пленку, и фотографировала ее, длинноволосую щекастую смеющуюся девчушку с букетом желтых цветов.

Где эта фотография, я не помню. Просто вдруг этим летом среди желтой сурепки, непрошенно выросшей на газоне, ранним беспечным утром время будто сместилось.

И вернуло меня в тот далекий счастливый день.

Над моей газонной сурепкой вновь жужжали пчелки, вновь кружили бабочки. Пахло медом. Говорят, в конце весны и начале лета пчелы собирают свой первый, самый целебный и душистый мед. Я стояла на своем не-случившемся газоне и понимала, что значит: жить здесь, жить сейчас.

Ты не знаешь, что будет завтра. Пленку в фотоаппарате может заменить телефон, отпечаток снимка не понадобится, девочка вырастет, ты постареешь, а может быть, и вовсе – уйдешь в другое измерение. Но останется и это небо, и эти золотые цветы, и насыщенный медовый аромат. Он не прекратится, он пробьется через миллион раз перепаханную землю, и мельчайшим корешком размножится, и вновь пробьется упрямым стеблем, выбросившим крохотное желтое соцветие. На него полетят пчелы и загудят в своей извечной работе, приготовляя целебный мед.

Золотой луг и смеющаяся кроха в джинсовом голубом сарафанчике останутся лишь в твоей памяти.

И в вечности.

Я назвала рассказ «Золотой луг» потому, что некрасиво сказать: «газон». «Золотой газон» – это ведь пошлость какая-то. И «желтый» – тоже. Именно – золото, именно – луг. И обязательно нежная девочка с длинными русыми волосами. Смеющаяся девочка, самая хорошая и славная. Но ведь у Пришвина был уже «Золотой луг», правда, из одуванчиков…

Надо ли менять название? Там – один золотой луг, здесь – другой. Но оба на родной земле, бесконечно любимые, простые и вместе с тем – самые сложные. Газон сеешь, поливаешь, ухаживаешь за ним. А потом все равно пробьется что-то другое. Что и захочешь выдрать с корнем, а не сможешь.

Сердитый зефир

Если кто-то не верит в реинкарнацию, то могу предоставить живое доказательство того, что душа человеческая никуда не исчезает, а очень даже переселяется в другую земную оболочку. Доказательство мое зовут Ника, Вероника. Веронике пять лет, на лето ее привезли в бабкин дом, который стоял заброшенным уже давно – лет восемь, с тех самых пор, как его хозяйка, баба Нюша, умерла. То есть Вероника бабку Нюшу никогда не видела, разве что на фотографиях. Вероника бабке Нюше не «прямая» внучка, а какая-то «кривая». Поздняя дочка племянника по мужу – вряд ли кто-то сможет назвать родство, поэтому в деревне говорят просто: Вероника, внучка бабы Нюши. Хорошо, что не бросили дом. Дом без хозяина быстро начинает рушиться. Течет крыша, на дырявом чердаке вьют гнезда шумные воробьи и стремительные ласточки, огород зарастает снытью и крапивой. Проваливается крыльцо, хотя, казалось, ступеньки из толстой доски проживут вечно. Падает покосившийся забор… Вот и бабки Нюши дом стоял грустный, серый какой-то, готовился уйти вслед за своей хозяйкой. Но неожиданно приехал Сережка, тот самый дальний племянник. С женой Аней и маленькой Вероничкой.

Первым делом дом покрасили ярко-голубой веселенькой краской. Обрезали сирень и жасмин, вскопали огород, посадили картошку… Аня с Вероникой живут теперь здесь все лето, а Сережка приезжает к ним на выходные. Ждет отпуска в конце августа: аж две недели.

«За грибами похожу, как в детстве!» – радуется Сережка.

Хороший он, простой какой-то. Долговязый, очень худой, чернявый. К нему сбегается вся деревенская живность. Трется о ноги одноглазый соседский кот Уголек, подходит старая строгая овчарка Марта. У Марты по бокам шерсть сходит клочьями. Жарко, линяет собака.

– Тебя бы вычесать, Мартуха, – приговаривает Сережка и длинными худыми пальцами вынимает целые пучки собачьей шерсти. Бросает на дорогу – шерсть собирается в клубки, катится, смешиваясь с дорожной пылью.

– Папа, насорил! – хмурит бровки Вероника. – Не делай так.

– А куда ж мне эту шерсть деть? – спрашивает Сережа.

– Мне отдай. Я отнесу, в печке сожгу.

– Так точно, мой генерал! – смеется Сережа. – Запах паленой шерсти в такую жару – именно то, чего не хватает.

– Какой ты, папа, – сердится Вероника. Сердитый зефир – бело-розовый, воздушный.

Она такая – сердитка. Точь-в-точь бабка Нюша.

Вероника не любит играть с детьми. Зато никогда не пройдет мимо скамейки, на которой сидят местные старушки. Обязательно придет, примостится рядышком, как птенчик рядом с воронами. Сидит, слушает. Потом вдруг поглядит на небо и протяжно так скажет:

– Дождя-я-я бы-ы-ы…

Вероничка – огородница. Точно как была бабка Нюша. Та всегда огурец первый срывала раньше всех в деревне. У Нюши, без всяких парников, – ну разве что пленкой прикроет холодной ночью, – вызревали помидоры и даже баклажаны.

Вот и в этом году у Ани с Вероникой первый огурец созрел раньше, чем у других. Правда, Сережа им поставил парничок. В парничок, вопреки всем законам и правилам, Аня и Вероничка посеяли всего понемножку еще в апреле: морковку, зелень, огурцы, помидоры. И уже давным-давно у них выросла своя морковь и свекла для летнего супчика.

– Кто ж в теплицу такое садит? – спросила скептическая Валька, агроном. – Такое только в гряды! А в теплицу – помидоры.

Понятно, почему так сказала. Позавидовала. Как так – у городских профурсеток что-то вызрело раньше, чем у нее, заслуженной колхозницы.

– А мы понемножку посадили, – миролюбиво объяснила Аня. – Мы потом морковку и первую зелень съедим из теплицы да и рассадим там помидоры и баклажаны.

– В своем огороде мы хозяева, – добавила Вероника, нахмурив едва обозначенные бровки.

Валька удивленно всплеснула руками:

– Ну просто будто маленькая Нюша здесь.

Валька с бабкой Нюшей когда-то давно дружили. Странная женская дружба, щедро приправленная сплетнями, разговорами, завистью и даже громкими ссорами, но замешанная на взаимовыручке и помощи в трудную минуту.

У обеих – характеры будь здоров.

Месяцами иногда не разговаривали, ссорились – крик стоял на всю улицу. Но потом, когда умерла бабка Нюша, Валька не раз говорила:

– Ох, не хватает мне тебя, подруга.

А тут вдруг будто вернулась к ней бабка Нюша, обновленная версия. Маленькая упорная девчонка, сразу полюбившая и деревенский домик, покрашенный свежей лазурью, и огородик. Девчонка, как заправский агроном, вырастившая первый огурчик в этом сезоне.

– Пойдем, маленькая, я тебя ягодкой угощу, – ласково сказала Валька. Неожиданно для себя сказала.

Вообще-то она, Валя, лишним делиться не любила. Ягоды клубники берегла и сама не ела: в выходные должен был приехать внук из города. Для него берегла. А тут вдруг взяла и предложила Вероничке – будто вдруг представилась возможность пригласить к себе в дом бабку Нюшу. Клубники-то у Ани с Вероникой, конечно, не было: они здесь первый год, а Нюшины ягодники давно заросли и одичали.

Вероничка приглашение приняла, кивнула маме Ане на ее «только ненадолго!» и, не оглядываясь, пошла в дом к Вальке. Прошла без опаски мимо коз, лежащих в тени под забором. Не наступила в гусиную зеленоватую кучу – осторожно обошла. Погладила маленькой ладошкой Валькину шумную маленькую собаку Грушку. Грушка уже старенькая, визгливая, вроде и заливается звонким лаем, но если решительно идти прямо к ней, то трусливо прячется у себя в конуре. «Защитница Грушка», – со смехом говорит Валька.

Вероника прошла вслед за Валькой в огород, посмотрела на то, как тетка собирает красные сочные ягоды в старый алюминиевый дуршлаг. Клубника у Вальки загляденье, и пышно цветет, и красные ягодки, и зеленые. Валька сполоснула ягоду под умывальником, протянула Веронике. Ешь, маленькая. Витаминизируйся.

А потом все же не удержалась и спросила:

– Как тебе моя ягодка-то?

У Веронички спросила, пятилетней девочки, но и будто у своей заклятой подруги бабки Нюши.

Вероничкина светленькая мордашка сияла – ягоды вкусные, сладкие. Платьице вот запачкала алым соком. Девочка Вероничка радовалась ягодам и хотела крикнуть:

– Спасибо! Вкусные ягодки!

Но вдруг будто строгая бабка Нюша взяла верх. И сморщился крошечный Вероничкин носик (тоже запачканный ягодным соком). И сказала Вероничка сварливо:

– Усы-то у клубники надо обрывать!

Ох и смеялась потом Валька, пересказывала другим бабкам на лавке под большой липой эту историю.

– Эта, как ее, инкарнация прям. Усы, говорит, обрывать надо. Ну Нюшка, ну чисто Нюшка…

Зять

У Румянцевых дочка живет в городе. Сами они люди тихие, работящие. У дядьки Вити Румянцева две заботы: старая машина, «Жигули-копейка», и пчелы – аккуратные ульи стоят под старыми яблонями. Тетка Тоня Румянцева – полная, краснолицая, всегда в белом платочке, завязанном над глазами, на манер пиратской повязки, – работает полдня на почте, а полдня занимается домом и огородом. Все у них как-то путем. Дочку Светку вырастили, выучили, стала Светка столичной штучкой, к родителям приезжает редко. Много работы, объясняет Светка, а отпуск всего два раза в год по две недели. Любит Светка отдыхать на курортах.

– Все не как у людей, – сердится дядька Витя. – Нет чтобы замуж, детишков завести, к нам бы маленьких привозила. Тут и мед свой, и овощ-фрукт, и молоко вон козье у Вальки будем брать. Залейся молока-то. Да и воздух – ножом режь да ешь, такой воздух.

Витя Румянцев – фанат своей деревни. Скрепа, как сейчас говорят про таких людей.

– Ну ладно, ладно, не бурли, – осаживает мужа тетка Тоня. – Сейчас время другое. Придет пора – и Светочка замуж выйдет, и детки будут, все как надо. Она мне в разговоре последнем, это, намекала. Типа, ждите сюрприза.

И правда. Недели не прошло после разговора, приехала Светка, городская штучка, да не одна, а с сюрпризом. Светка за рулем красного фордика, страшно похожая на мать свою Тоньку. Тоже полная, невысокая, крепкие ножки в босоножках на каблуках (как в таких машину-то водить?) С длинными распущенными волосами, арбузные груди обтянуты майкой в блестках. Ну просто солистка группы «Блестящие». Вот как город людей-то меняет. Сюрприз тоже порадовал. Рыжий застенчивый парень в кедах со звездочкой, шортах, больше похожих на трусы-семейники, в наушниках.

– Гарик, – представился рыжий.

Дядька Витя сердито хмыкнул и ушел в дом, громко хлопнул дверью. Тетка Тоня обняла Светку, утерла слезу уголком косынки. Дочка, дочка, это сколько же мы не виделись.

Дочка, дочка, это что ж за Гарик такой, что за имя-то.

– Ну, можно Игорь, если тебе Гарик не нравится, – сказала Светка. – Спать будем в бане, там нам постели. Мы шашлык привезли, вечером жарить будем.

Сказала как отрезала – и демонстративно взяла Гарика под руку, и пошла с ним по деревне показывать райские кущи.

– Это что ж такое? – распалялся дядька Витя. – Не муж, не расписаны, свадьбы не было, приехала тетя Мотя, без предупреждения, привезла щелкопера. Указывает тут, где им стелить! Как я соседям в глаза смотреть буду? Да уж, воспитал дочурку. Менеджер Света, епта.

– Тише, тише, – опять усмиряет его тетка Тоня. – Ну не муж, не расписаны, но жених ведь! Сейчас принято так. Родителям показать сначала, чтоб одобрили. А мне понравился он, хоть и худой, но вежливый. Его можно Игорем звать. Гарик, действительно, кличка какая-то. Ты не горячись, Витечка, а то пчелы кусаться будут.

И правда, пчелы всегда считывают настроение своего хозяина. Когда он сердитый, они тоже злятся и кусаются.

– Мы их трогать не будем, они – нас, – задумчиво сказал Витька, и непонятно, про кого сказал. То ли про Светку с Гариком, то ли про пчел.

И то ладно.

Вечером шашлык под яблонями устроили, когда пчелы уже спать легли. Музыка, смех, гости, танцы. Светка-то общительная, ее все в деревне любили. Витька с Тонькой недолго посидели. Витька все же сердился и с трудом скрывал свое недовольство. Тонька держала Витьку на карандаше, чтоб не сказал лишнего, людям праздник не испортил. В итоге Витька сказал, что ему надо пойти червей накопать для утренней рыбалки. А Тонька спать отправилась, ей тоже вставать рано.

И все поняли, что Румянцевы-старшие дочкой своей недовольны. Лет пять, пожалуй, ее в отчем доме не было – и на тебе. Приехала – чужая какая-то.

Ночи в июне почти что белые. Только ненадолго сумерки сгустятся часов в одиннадцать вечера – и уже рассвет зажигается за лесом. Пошел Витька за червяками – они у него в специальном «заповеднике» живут, в крапиве, под старыми досками. Набрал червяков в баночку, потом пошел в сарай с сетью возиться. Смотрит, а там кто-то на крылечке сидит. Опа, да это зятек! Этот, как его, Гарик. Комары Гарика искусали, комары таких, рыжих и белокожих, уж так любят!