- -
- 100%
- +
- Это и есть твой ученичок, Мур-рчин, - сказал вран, наклонив голову на бок. Раэ поморщился и отодвинулся под его взглядом, в котором плескалась тьма , - бесполезная глина! Что из него слепишь!
- Это еще почему? – спросила ведьма, не глядя на врана, как может не смотреть на слугу госпожа, но знать, что он рядом.
- Он же зачат на освященном ложе! В освященном бр-раке! Это сразу видно!
Раэ уже не чувствовал, когда начинать бояться еще больше. Но кажется ноги и щеки у него от волнения начали гореть…
- Не пори чушь. – сказала врану Мурчин, - он вполне себе приличный незаконнорожденный, от свободного случайного союза, как и надо.
- Сомневаюсь, - сказал фамилиар, - и что за имя такое Фер-ре…
- В святцах посмотри – узнаешь, - сказал Раэ, отчего вран шарахнулся и тяжело порхнул со стола.
- Дер-рзкий, - каркнул он.
- Других не берем, - сказала ведьма, - он крепкий и очень упрямый. Если его переупрямить, он будет первым колдуном ковена. Моим первым и лучшим воином. Я с ним весь мир завоюю.
- Что-то я очень сомневаюсь, - щелкнул клювом фамилиар, - в нем магии ни на грош…
- Да его просто в Цитадели изнурили постами и молитвами, вот он и кажется таким бесцветным. Ничего, скоро у него это пройдет, будет как обычный незаконнорожденный, тогда и магией займемся.
Вран что-то каркнул, но ведьма отмахнулась.
- Ну, Фере, - снизошла Мурчин, чтобы его заметить, и села по другую сторону стола, - встань и отвечай урок. Как в Цитадели…
Вран еще раз каркнул, и это, похоже, означало у фамилиара смех или то, что было вместо смеха. Оценил шутку. Да уж, ведьма сама по себе гадка, но с фамилиаром она спевшийся дуэт. Раэ не понял в тот миг, только позже осознал, что Мурчин решила с ним держаться отчужденно, в том числе не оставаться с ним наедине. Так, чтобы тот осознал, что потерял… Но это Раэ осмыслил уже позже.
В тот миг он поднялся, вправил отекшую ногу в туфлю, как смог, огладил одежду, словно и впрямь отвечал перед всем курсом, и приступил излагать прочитанное так, как излагал бы Руну:
- В прочтенном мной разделе мудрец излагает, что человек хуже животного…
Вран усмехнулся с тоном превосходства и прокоцал когтями по полу, пристроился рядом с Мурчин слушать ответ.
- … потому, что животное живет сообразно своей природе, а человек нет. Основным его изъяном является доброта…
Раэ запнулся. Ну и чушь ему нести.
- Дальше, - потребовала Мурчин.
- Доброму человеку свойственно такое извращение природы, как сострадание. Оно опасно для жизни, потому, что противоречит закону природного отбора. Из-за этого человек поддерживает то, что должно погибнуть, защищает то, что природой предназначено для исчезновения. Из-за доброты человек поддерживает в себе все неудачное и портит свою природу. Человека обманывают тысячелетиями, чтобы он стремился быть добрым. Доброта уничтожит человечество.
- Усвоил, - хмыкнула Мурчин, - и ведь умница же, продрался сквозь текст. Что ты думаешь о том, что прочел?
«Что того, кто это выплодил, нянька в детстве уронила вниз башкой и скрыла это от его родителей», - подумал Раэ.
Но вслух осторожно сказал:
- Я пока что это только обдумываю.
- Думает он! – каркнул ворон, - у него еще какие-то самостоятельные мысли в голове должны быть?
- Теперь ты убедился, что законы морали – всего лишь клетка? Ну скажи… - сказала Мурчин.
- Так написано в этой книге, - опять состорожничал Раэ.
- А сам что думаешь?
Раэ не знал, куда ступить. Как ответить, чтобы ведьма не начала давить перед ним одного альва за другим? «Надо было тебя, дуру не спасать тогда, а кинуть в пасть костяному дракону? Ведь благодаря моему глупому состраданию и жалости ты жива»… Он, конечно, поступил неправильно, что спас ей жизнь, она действительно то зло, которому не должно быть места на земле, действительно увечье человеческой природы, да, Раэ попросту ошибся и думал, что спасает лучшее в ней. И сейчас Раэ, случись с ней что, не испытает к тебе никакого сострадания. Потому, что он сострадает Арнэ, Ксури, Гайю, Ларсу и альвам!
«Только повернись ко мне спиной, пепельноволосая мымра».
- Да что ты от него ждешь? – каркнул фамилиар, - их что, в Цитадели думать учили? Что навяжут, то и думай – все так легко!
- Верно, - вздохнула Мурчин, - его разум в путах и совершенно не свободен.
«Ага, у тебя тут такая свобода, что дальше некуда!» - мысленно ей ответил Раэ.
Ведьма устремила на него пробивающий холодный взгляд.
- Фере, я уважаю свободу суждений, в отличие от твоих железных лбов из Цитадели. Я не стану убивать альвов, если ты начнешь высказывать свое, собственное мнение, а не то, что ты затвердил на своих дремучих уроках в Цитадели. Ну, скажи… что ты думаешь?
- Я пока не знаю, что думать, - сказал Раэ, словно пробуя ногой ненадежный лед, прежде чем встать, - я… я слышал, когда был в Аве, диспут на площади двух ученых, один говорил так: «у каждого мудреца – свое учение, один судит так, другой эдак… Может, кто и отыскал истину, да только кто из них?»
Он, конечно, слышал это от Вирраты, но пусть уж она считает его учителей тупыми головорезами, ему это на руку.
И Раэ показал взмахом руки на все книги, что стояли на полках:
- Вон их сколько. Мне надо перечесть их всех, чтобы в голове у меня создалась…
«Полная каша!» - донесся из воспоминаний насмешливый голос Вирраты.
- …полная картина знаний, - докончил Раэ.
- Это насекомое еще о чем-то рассуждает, - каркнул ворон, - словно и впрямь умеет думать.
Мурчин отмахнулась от фамилиара. На лице ведьмы мелькнуло одобрение:
- Мне нравится твое заключение. Что ж, это небольшой шажок вперед. Ты определенно будешь расти. Я очень, очень рада…
Раэ пожал плечами. Чего она такого приняла за его рост? Что она вообще плетет?
- Сразу видно, что ты склонен к учебе, а вран считает, что я в тебе ошиблась! Всего несколько страниц прочел, а уже намереваешься читать все. И суть быстро схватываешь… да, из тебя выйдет отличный маг!.. Но только если ты будешь прилежен…И такую светлую голову эти ублюдки из Цитадели хотели размозжить о хребет колосса!
- Светлую? Разве что по цвету! – брякнул вран.
«Этот будет гаже шишиги», - подумалось Раэ.
- Иди, Фере, - Мурчин отпустила его царственным жестом.
- Обед варить? – спросил Раэ, валяя дурака. Он-то уже знал, что нет, но он хотел окончательно убедиться, что у ведьмы кроме фамилиара появились и другие слуги, те самые, что ощущались как невидимые сквозняки, когда прибрали библиотеку.
- Все, ты освобожден от обязанностей кухарки. Иди отдыхай!
Раэ покинул библиотеку, слыша за спиной разговор врана, который не очень-то и таился:
- Избавься от него! Не нравится он мне.
Мурчин что-то возражающее отвечала, Раэ не расслышал, но понял, что ведьма к фамилиару будет прислушиваться и уж рано или поздно он найдет доводы. Уже вываливает их один за другим и все, небось, веские.
… В комнатушке Раэ оказалось безупречно прибрано. Даже его гребень и метелка для зубов лежали строго на одной линии, мыло из бесформенного куска приобрело круглый обточенный вид. На окошечке нелепо топорщились плотные холщовые занавески, сквозь которые просвечивал и заливал светом комнату тяжелый малиновый закат, но само окошечко было пустым без кучки обычно сидевших на нем альвов. В углу стояли безупречно вычищенные сапоги, такие, что в них можно было смотреться вместо зеркала.
Ведьма получила новых слуг – сильфов. Тех самых, в сторону которых она, пока нынешней силы не имела, пренебрежительно фыркала и заявляла, что будет делать все сама, не то, что управлявшая воздушными духами ее врагиня Ронда.
Откуда у нее все это? Фамилиар, сильфы, новые способности притягивать предметы? Дать ей все это разом мог только один – лич. С чего он так расщедрился? Это означало, что ведьма… нашла филактерию! И Раэ понял где. Там, в пространственном кармане, под охраной костеца.
Когда и как ведьма достала филактерию? Да скорее всего в позапрошлую ночь, после битвы с костецом. Раэ уснул как убитый, а ведьма наведалась в лес снова. Помнишь, Раэ, тот небольшой пятачок повилики, который появился после того, как ведьма замкнула тот карман не по прежней границе? Наверняка, если ты туда пойдешь, то обнаружишь среди этого пятачка разрытую яму. Как раз такую, чтобы в ней спрятать серебряный сосуд…
В самом деле, в какой монастырь пойдет ведьма, наложившая лапы на филактерию лича? Да теперь мертвый некромант для нее будет дрессированной собачкой, что она ему скажет, то он и сделает. Ох, отыграется ведьма на прежнем магистре! Не того ли боялся призрак Ронды и надеялся, что Раэ опередит Мурчин?
Охотник в смятении убедился, что исчезли еще и ониксовые четки. Что ж, ожидаемо. Наверное, сильфы их отдали госпоже, а ведьма почему-то промолчала.
Охотник с каким-то мстительным ожесточением попытался разнести порядок, но по комнате поползли теплые сквозняки водворяя все на место.
Раэ почувствовал себя окончательно осиротевшим и обессиленным. Он лег на пол, свернувшись клубком, и стал желать себе смерти, однако молодое сердце продолжало безупречно ровно биться в боку, прижатом к доскам. Чего оно до сих пор бьется? Ведь ведьма стала сильнее, четки потерял, альвы, наверное, больше никогда к нему не приблизятся…
Погоревав о себе, Раэ стал привычно молиться, загибая пальцы, раз уж не было четок. По ногам побежали отирающие движения – из его комнаты убрались сильфы. Стало как-то легче. Раэ поднялся, опрокинул табурет, сбросил с лавки подушку. Они остались валяться, охотник поймал себя на том, что невесело улыбается.
На подоконнике над головой раздалось цвирканье. Раэ подбежал к окну и сорвал холщовые занавески. Разноцветными шерстяными клубочками на окошке сидел пяток альвов, а лапках они дружно держали четки. Как можно было выразить его радость? Раэ бережно сгреб малышей в ладони и осторожно перецеловал. Он чувствовал, как они гладят его мокрое от слез лицо и мажут серебряной пыльцой. Не злятся. Понимают. Все понимают и помогают. От этого слезы Раэ стали еще более жгучими.
И все же он поторопился и выставил ладони за окно.
- Летите, ребятки, тут рядом сильфы…
Но альвы не улетели, а опять, дружно попискивая стали лапками указывать на окно. Раэ поднял глаза и с удивлением увидел, что на подоконнике восседает крупный белоснежный альв, какого он в этой стае раньше не видел.
Глава 42
Раэ на всякий случай отвесил белому альву поясной поклон. Кажется, это их князь. Вон какой белоснежный, он таких и не видал. Должно быть, он скрывался в лесной чаще, а его подданные туда носили ему еду. Негоже такому показываться на глаза ведьме-тюремщице и рисковать собой там, где шныряет шишига. И он все же решил нанести Раэ визит. Как хотелось с ним объясниться за Солнечного Зайчика и Искру!
Князь альвов махнул лапкой и соскользнул из окна наружу. Мол, выходи. Раэ поспешно обулся, как мог, без возможности втиснуть опухшую ногу в туфлю. Пришлось смять ей задник – ладно уж, веление князя важнее всякой туфли. Хромая, он выскользнул на крыльцо. А там он столкнулся нос к носу с этой противной жабьей рожей. Шишига стояла на ступеньках и, раззявив пасть, вывалив веревочный язык, пялилась на белоснежного альва самым оскорбительным образом. Его шкурка в надвигавшихся сумерках резала глаза своей кипельной белизной. Князь восседал на ветке куста жасмина в палисаднике и не снисходил до того, чтобы замечать эту дрянь на крыльце.
Из полумрака леса стремглав выпорхнули альвы с красными огоньками, зависли в опасной близости над этой мерзкой жабой, та жадно взвизгнула, выпучила глазенки и пронеслась по ступеням следом за ними. Раэ подался было за шишигой, чтобы отбить у нее альвов, но остальные преградили ему путь и наперебой зацвиркали. Маленькие лапки уперлись в грудь и шею Раэ, крылья защекотали кожу, посыпая его тунику серебристой пылью. Шишига помчалась в лес, увлекаемая погоней за тремя альвами, и Раэ понял, что малыши пожелали ее увести. Для чего-то им надо было удалить врага подальше. Оставшиеся альвы начали манить охотника за собой в другую сторону.
- И как вы такой дурынде попадаетесь, - буркнул Раэ, затем вспомнил, что зеленая тварь иногда бывала невероятно быстра. Та троица здорово рисковала. Ради чего? Он перевел взгляд на князя альвов, восседавшего на жасминовом кусте как на престоле.
Ох, а Раэ и не заметил, что жасмин зацвел! Конец июня! Целая вечность прошла с того майского дня, как он здесь очнулся. Над своим князем реяли несколько альвов, уже зажегшие свои фонарики на концах хвостиков. Должно быть, это был княжеский синклит.
Жасмин цветет вовсю... Раэ со всей этой суматохой закрутился и забыл, что скоро солнцеворот! Время еще одного ведьминского шабаша в середине лета… и для него приближение этого дня не сулило ничего хорошего… От тревожной мысли Раэ отвлекли альвы своим цвирканьем. Они наперебой звали его следовать за свои князем, который мягко и красиво раскинул свои крылья, сорвался с ветки жасмина и полетел… за дом, в том направлении, куда Раэ в лишний раз ноги бы не понесли. Пришлось ковылять вслед за белым альвом, на конце хвоста которого зажегся фонарик, лучившийся, как бриллиант на ясном дневном свету.
Опять Раэ оказался на той проломленной в зарослях тропке, которая вела в зловещий флигель. В гаснущем свете дня ему бросились в глаза недавно сломленные ветки кустов, сбитые грибы, хлопья паутины, которые говорили о том, что день-два назад через эти заросли заново прокладывали путь. Это только подтвердило догадки Раэ, что ведьма совершила паломничество к саркофагу мертвого некроманта и ей было зачем это делать.
- Ваша светлость, вы ведете меня во флигель? – изумленно спросил Раэ и даже остановился. Тут он засомневался в разумности альвов да и в своей. Малыши зазывали его пройти в ту сторону, где лежал лич! Едва Раэ замешкался, летуны возмущенно загалдели. Пришлось послушно прибавить шагу и топать в направлении зловещего заплетенного растительностью флигеля, куда и днем-то не очень-то хотелось попасть, а уж ближе к ночной темноте... Что ж… он пойдет. Но… неужели ему опять придется соваться к личу? У Раэ аж в носоглотке закололо, как тогда, когда он, захлебываясь кровью, удирал прочь от саркофага пробужденного некроманта.
К радости и к свалившемуся камню с души Раэ, князь, перелетая с куста на куст, свернул от завидневшегося среди зарослей угрюмой кособокой постройки и поманил его в непролазную чащу. Да уж лучше так, решил Раэ, угодив в крапиву ростом с себя. Пролез, шипя от ожогов, защищая лицо и шею, перебрался через поваленное дерево, затем продрался через малиновые кусты… да куда ж его тащат?
И тут князь окончил свое путешествие. Засел на ветку дерева и стал чистить шубку.
- Ваша светлость, зачем вы меня сюда завели? – снова удивился Раэ. Альвы, сопровождавшие своего князя, зацвиркали, спустились на землю, покрытую хрустящей прошлогодней листвой, и принялись ее разгребать. Раэ решил делать то же, что и они – начал ворошить листву, отчего синклит князя одобрительно загалдел. Тогда он стал рыть глубже. Листва была сухая и воздушная, словно и не было на днях дождя. И его руки наткнулись на… альвы поняли, что Раэ нашел то, что стоило найти, и взбудоражено зацвиркали.
Раэ пошарил под сухой листвой. Ощутил на ощупь знакомые накладки на древке… неужели… быть не может! Не может!
Сам не свой от волнения он выворотил из-под толщи сухой листвы совню Агри! Он не сдержал торжествующего крика. Совня Агри! Совня Агри уцелела! Но… как?
Раэ переводил взгляд с одного альва на другого, на князя, затем заметил, что ветки ближайших деревьев и кустов сплошь облепила стая альвов – от их фонариков опять стало светло, как днем, они все разом загалдели, зацвиркали, закрутили хвостами, на концах которых светились фонарики, от чего у Раэ в глазах зарябило и закачалась под ногами земля.
- Как? Как? – крутился он вокруг себя и вопрошал летучих малышей, - Как?
Он и не знал, что от радости плакать можно. Прижал совню к груди и не знал, что молвить от накрывшей его волны радости. Вороненая сталь лезвия, накладок и беспощадной острой пяты убереглась от ржавчины. Дубовое древко тоже. Добротная совня Агри. Оружие-святыня.
Но все-таки - как? Ведьма же должна была ее уничтожить, да еще каким зверским способом, сразу, как сумела вытащить совню из своего тела. Ах да, Раэ уже догадался, что сама она не смогла справиться с этим оружием. Ей пришлось поднимать лича, приносить ему в жертву черного кота, чтобы могучий некромант пожелал ей помочь и вынуть совню так, чтобы верховная ведьма не истекла кровью… При мысли о мертвом некроманте Раэ глянул в сторону злополучного флигеля… и в глаза ему тотчас бросилось крыльцо, поросшее светящимися грибами и дверной провал – во флигеле уже не было никакой двери, даже висящей на одной петле. А, ну да, вон дверь валяется, с крыльца упала. И на ней только несколько листочков. Ну точно ее сдернули с петли и столкнули совсем недавно – на ней еще не было лесного сора… Так-так, а ведь место, где лежала совня прямехонько напротив крыльца… И у Раэ сложилась картина событий. Получается, что лич вытащил из тела Мурчин совню и зашвырнул ее мощным броском в лес. Сюда она и упала. Альвы же, в свою очередь не будь дураки, быстро запорошили ее листвой. Уж конечно тогда раненой Мурчин, у которой на руках умирал еще и Раэ, было не до поисков оружия, и она их отложила.
Может, ведьма потом и искала ненавистное оружие по кустам… может и искала… да наверняка! Но не нашла. Ну конечно же! Зарытую в земле филактерию из проклятого серебра ты учуешь запросто, Мурчин, а вот священное оружие, которое едва не убило тебя…
Раэ крепче сжал древко совни.
Арнэ чуть не убил ее. И сейчас он, Раэ, довершит дело своего товарища. Один удар ее не обессилел, но Раэ нанесет несколько… Спасибо альвам! И они тоже прекрасно поняли после того, что сотворила Мурчин, что с ней пора расправиться! Но расправляться с ней надо наверняка. Подгадать, когда это возможно будет сделать…
Совню Раэ перепрячет поближе к дому, он уж быстро сообразил где – в кроне одного из деревьев рядом с палисадником, чтобы была под рукой настолько, насколько допускала осторожность. Только он собрался трогаться с места, как альвы тревожно предостерегающе запищали и стали гасить свои огоньки поспешно, один за другим… В полумраке они прижимали лапки к ротикам и посверкивали бисерными глазенками на Раэ.
Синклит из альвов быстро приподнял низко растущие ветви ближайшей ели, и их белоснежный князь величественно порхнул на землю и прошествовал под защиту. Раэ понял, что следует скрыться за деревьями и ему.
Он разглядел в вечерней темноте, что к флигелю плывет над кустами Мурчин. Зацепилась шлейфом за какую-то ветку, ругнулась, опять зацепилась длинным рукавом за другую ветку – и опять ругнулась. Взмыла повыше, некрасиво задрав подол и показав в темноте чулки, где даже в свете гаснущего дня белели коленки сквозь прорванные дырки. Перелетела на замшелое крыльцо, оправила платье и вошла в темный дверной проем. К личу.