Я — твой отец

Пролог

Зона четыре. За пятьдесят лет до того, как всё началось

Свет никогда не выключался.

Итан Хейл вырос с этим, как другие вырастают с шумом моря или запахом пекарни за углом: стена стояла на востоке, огромная, серая, десятиметровая, — и по самому её верху, от горизонта до горизонта, тянулась ровная белая полоса. Лучевой пояс. Днём его почти не было видно, он терялся в небе. А вечером, когда солнце уходило за поля, пояс проступал так ясно, будто кто-то провёл по краю мира мелом и забыл стереть.

Ночи в Лучезарии не темнели. Они просто становились белыми.

— Ты меня не слушаешь, — сказала Лия.

— Слушаю.

— Что я сказала?

— Что-то важное.

Она пихнула его в плечо, он пихнул в ответ, оба чуть не съехали с насыпи, за которую им обоим уже раз двадцать доставалось от взрослых. Насыпь была старая, поросшая жёстким клевером, и с неё открывался самый лучший вид в зоне четыре — то есть вид на стену, потому что больше в зоне четыре смотреть было особенно не на что. Поля. Ветряки. Черепица. Пекарня. Депо, где раз в неделю останавливался поезд на Солнце, и все выходили посмотреть, будто это чудо, а не поезд.

Им было по двенадцать. Они дружили с рождения, потому что их матери дружили ещё раньше, и это была одна из тех дружб, в которых никто не помнит начала — как не помнят, когда научились ходить.

— Я сказала, — терпеливо повторила Лия, — что запишусь в стражи.

Итан фыркнул.

— Тебе двенадцать.

— Через четыре года будет шестнадцать.

— И что ты там будешь делать? Полсотни лет никто не нападал. Дедушка говорит, последний кромешник, которого он видел, был дохлый, и его показывали в ярмарочной палатке за две монеты. И тот, говорят, был из воска.

— А я всё равно запишусь. — Лия подтянула колени к груди и упрямо уставилась на стену. Ветер шевелил её волосы, забрасывал прядь ей в рот, и она выплёвывала её, не отводя взгляда. — Просто чтобы стоять там, наверху. Ты вообще думал, как это? Идёшь по патрульной дорожке, а над тобой пояс гудит, и вниз, в темноту, — ничего. Совсем ничего. И ты один между этим «ничего» и всеми.

— Я думал, — сказал Итан.

— И?

— И я тоже запишусь. Только я стану лучше тебя.

— Не станешь.

— Стану.

— Не станешь, ты в прошлом месяце от гуся убежал.

— Это был не гусь, это было чудовище, — с достоинством сказал Итан, и Лия расхохоталась так, что чуть не свалилась с насыпи по-настоящему.

Внизу, в посёлке, зажигали лампы — хотя зачем, никто толком не знал: под поясом и без ламп было светло, просто это был другой свет, холодный, ровный, без теней. Люди всё равно жгли свои жёлтые лампы, потому что от белого света еда казалась несъедобной, а лица — мёртвыми.

Пахло дымом и мокрой травой.

— Мама сказала, если опоздаю к ужину, будет плохо, — сказал Итан.

— Тебе всегда плохо.

— Мне сегодня особенно плохо будет, у нас пирог.

— Ну если пирог. — Лия поднялась, отряхнула колени. — Пошли, герой.

Они спустились с насыпи вдвоём, толкаясь и пререкаясь ни о чём, и потом Итан всю жизнь будет пытаться вспомнить, о чём именно они пререкались в те последние две минуты, — и не вспомнит. Что-то про пирог. Что-то про гуся.

А потом стена мигнула.

Никто на свете не видел, чтобы Лучевой пояс мигал. Это было всё равно что увидеть, как моргнуло солнце. Итан остановился и поднял голову — просто потому, что на секунду вокруг стало не так светло, и глаза сами дёрнулись вверх, ища, где сломалось.

Полоса на стене была разорвана.

Не погашена — разорвана. В ровной белой линии зияла чёрная прогалина метров в двадцать, и края её медленно, неровно расползались, будто кто-то откусил кусок и теперь дожёвывал.

— Что это, — сказала Лия. Не спросила. Сказала.

Завыла сирена. Не сигнальный колокол, к которому все привыкли, — в зоне четыре в колокол били, когда шёл поезд или горел чей-нибудь сарай. Это была сирена, старая, с самой стены, из тех, что проверяли раз в год по весне, и все привыкли, что это учения, что после сирены надо просто идти дальше по делам.

Она выла на одной ноте, и от этой ноты у Итана заныли зубы.

По насыпи бежали люди. Не к домам — от домов, к депо, и кто-то кричал: «Поезд! Поезд подадут!» — а кто-то кричал, чтобы не бежали, стойте, стойте, а кто-то просто кричал.

Итан обернулся к стене.

И увидел его.

Позже, много лет спустя, его будут заставлять описывать это на разборах, на комиссиях, в кабинетах с картами, и он каждый раз будет говорить одно и то же, потому что другого не находилось: он был высотой со стену.

Не с половину стены. Не почти со стену.

Со стену.

Он поднялся с той стороны, из темноты, где никогда никто не поднимался, и его голова оказалась вровень с патрульной дорожкой, и стражи, бежавшие по дорожке, оказались ему по ключицу. Он был серый, как мокрая глина, и двигался не быстро — почти лениво, — и он наклонился к Лучевому поясу и прижался к нему лицом.

И стал есть свет.

Пояс гас там, где он касался. Просто гас, полосой, как гаснет фитиль. Гудели пушки — по нему били аврокапсулами, било сразу с трёх батарей, и белые вспышки лопались на его плечах, на спине, в них было столько света, что смотреть было больно; и там, куда они попадали, дымилась и лопалась серая шкура, и было отлично видно, как под ней всё срастается обратно. Быстрее, чем успевали перезарядить.

— Итан, — сказала Лия очень тихо. — Итан, там наши.

Их дома были у самой стены.

Он ел ещё секунд десять — неторопливо, обстоятельно, как едят что-то любимое. Потом оторвался, поднял голову, и Итан впервые увидел его лицо, вернее то, что было вместо лица, и обнаружил, что стоит на коленях, хотя не помнил, как опустился.

Тварь развернулась и ушла.

Просто ушла — обратно в темноту, тяжело, вразвалку, унося на плечах дымящиеся дыры.

А через погасший провал в стену полезли остальные.

Они были не десятиметровые. Два, два с половиной, три — и их было много, и они были разные. Одни шли грузно, как быки, ломая плечами всё, что попадалось; другие текли по земле низко и быстро, так быстро, что глаз не успевал, и от этой скорости внутри что-то обрывалось раньше, чем успевал сработать страх. Они бились в стену снизу, в бетон, и бетон, простоявший пятьдесят лет, крошился под их руками, как сухарь.

У них были очень большие руки. Это Итан запомнил лучше всего. Взрослому человеку такая рука приходилась поперёк груди целиком.

Дальше время пошло кусками.

Кусок: они бегут вниз, к домам, против потока, и кто-то хватает Лию за плечо, и она вырывается так, что рвётся рукав.

Кусок: улица, знакомая до последнего камня, и на ней всё не так — перевёрнутая телега, чей-то ботинок, много красного, слишком много, чтобы это могло принадлежать одному человеку.

Кусок: мама Лии в дверях, она кричит им, чтобы бежали к депо, и она кричит это, уже когда за её спиной опускается тень.

Итан помнит, что Лия не закричала. Вот это он помнит очень отчётливо и потом будет ненавидеть себя за то, что помнит именно это: Лия просто перестала дышать. Стояла и не дышала, и смотрела.

Кусок: его собственная мать. Отец, который заслонил её плечом, — как будто плечом можно заслонить.

Кусок: он бежит и не понимает, что бежит, потому что кто-то несёт его под мышкой.

От этого «кого-то» пахло перегаром.

Дугласа в зоне четыре знали все. Страж Дуглас, который никогда не воевал, потому что воевать за его пятьдесят лет службы было не с кем; который спал на посту; которого дважды разжаловали и оба раза восстановили, потому что на кого ещё вешать ночную смену над мирным полем. Дуглас, у которого всегда была для детей карамелька в кармане, липкая, в шерсти, и все её всё равно брали.

Он бежал молча. Итан у него под правой рукой, Лия под левой, и он бежал так, будто в нём вообще не было ни одного прожитого года, — а сзади что-то догоняло, и Итан слышал, как оно скребёт когтями по мостовой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.