- -
- 100%
- +
Но были в ее жизни и хорошие, добрые люди. Даже очень! Странное дело: она словно бы жила в окружении абсолютно полярных людей - тех, кто ею пользовался, и тех, кто всегда старался пойти навстречу. Если с первыми все было более-менее понятно: то кассир в магазине обсчитает, то коллега на работе идею для проекта уведет, то мошенники у нее что-нибудь выманят – и ведь знают же к ней подход! Исключением был лишь случай, когда ее почти ограбили. Это был ужасный день: на работе были проблемы; ее любимый пес по кличке Чуи оказался в ветклинике - врач позвонил и сказал, что ему нужна операция; и просто какой-то нескончаемый поток мелких неприятностей все сыпался и сыпался ей на голову. А «почти ограбили», потому что дорогу ей все-таки преградили и даже ножом погрозили, но, видимо, на лице у нее настолько все читалось, что вор взял у нее только часть денег и проводил до конца переулка, чтобы к ней еще кто-нибудь не прицепился.
Зато вторые, которые хорошие люди, каким-то магическим образом всегда точно знали, что ей нужно, как помочь, что ее заботит, и, главное, некоторые еще даже до того, как она успевала это озвучить. Какое-то время ей даже казалось, что она владеет магической способностью вкладывать в головы окружающих свои мысли, но она быстро отказалась от этой теории, поскольку тогда не существовало бы первой категории людей в ее жизни, верно? Но может она просто посылала им неверные сигналы?
В целом она была уверена в том, что прекрасно находит общий язык с окружающими – люди часто практически дословно понимали, что она думает и чувствует. Это было и даром и проклятьем – порой ей казалось, что она не столько обладает талантом общения, сколько представляет собой открытую книгу, которую только ленивый или совсем уж незаинтересованный не сумеет прочесть. Если контакт с человеком складывался, то они говорили в унисон, словно одним голосом, одними словами напополам, но в дискуссиях и спорах ее быстро оставляли на обочине – на каждый ее аргумент у оппонента словно заранее был заготовлен хлесткий ответ.
В конце концов, она как-то приноровилась, смирилась что ли, с тем, что не умеет скрывать свои мысли и не обладает врожденными, да и приобретенными – чего уж тут, хитростью и лукавством. Каждая ее попытка хоть в мелочи что-то скрыть или обмануть кого-нибудь оборачивалась стандартно провалом и обжигающим стыдом. Стоя порой перед зеркалом, она гадала, что именно выдает ее? Быстро розовеющие от любого смущения щеки, большие наивные глаза, слишком активная мимика, выписывающая пируэты на удивлении, радости, досаде?
Все оказалось одновременно гораздо проще и значительно сложнее. Ее взгляд на нее саму, всю ее жизнь, окружение и вообще мир изменились после одной случайной беседы. А началось все с одного дня рождения и перепутанных адресов…
Она стояла перед невзрачного вида заведением, которое, может быть, когда-то и было популярным баром, но сейчас представляло собой скорее сочетание запыленности и уныния. Тем не менее, она решительно толкнула дверь и вошла в тускло освещенное помещение – возможно, ее коллега захотел устроить некую тематическую вечеринку из серии «прощай, молодость!», потому и выбрал это место. Она сверилась с адресом, потом с часами – очевидно, она просто оказалась тут первой, поэтому на нее и поглядывали со смесью удивления и неудовольствия немногочисленные посетители, расползшиеся по темным углам просторной комнаты с таким низким потолком, что было ощущение, будто ты попал в ловушку, у которой сдвигаются стены.
Она прошла к барной стойке, потопталась неловко в ожидании кого-нибудь за прилавком, разглядывая ряды захватанных бутылок у задней зеркальной стенки, пока случайно не уперлась глазами в нечеткое припыленное отражение старичка в поношенного вида плаще поверх чего-то, напоминающего пижаму, и с выцветшими карими глазами, которые в желтом полумраке старых ламп будто приклеились к ней, одновременно буравя и пригвождая. Наконец, из подсобки вышел бармен и, получив заказ, выдал ей бокал белого вина и вновь исчез в сгустившейся унылой обстановке заведения.
Минуты тянулись бесконечно, и делать вид, что читаешь что-то исключительно важное и интересное в телефоне, становилось с каждой минутой все более нелепо. Она пролистала список контактов, выбрала один и нажала «вызов». Наступила пауза, в которой она слушала один длинный гудок за другим, вдруг раздался щелчок, и бодрый голос на фоне шума вечеринки нарочито ласково прощебетал: «Алло? Дорогая, это ты? Ну где же ты, у нас тут уже вовсю веселье!». Конечно, это именно ей случайно – «ох уж эти компьютеры, нет им веры!» - не дошла рассылка с точным данными праздника, именно она – «вечно ты витаешь в облаках» - перепутала адрес, именно… И дело было, естественно, совсем не в том, что из раза в раз эта, ЭТА (подходящее слово все не хотело становится нормативной лексикой) старалась оттеснить ее от того коллеги, который отмечал день рождения, не в том, что в его присутствии ЭТА (да, она никак не могла вырваться из мира ругательств) каждый раз нацеливала на нее свое жало и сыпала в ее адрес бесконечные нелепые шуточки, не в том…
Да какая разница в чем, собственно, было дело! Сейчас она оказалась в какой-то дыре, из которой ей по вечерним пробкам часа полтора добираться до коллег, которые к тому моменту, наверняка уже разбредутся – кто за продолжением банкета, кто по домам. Она глубоко вздохнула, пытаясь решить, как ей быть дальше – то ли мчаться на другой конец города, то ли уже усесться поудобнее и заказать еще выпить… Еще этот дед продолжал изучать каждый сантиметр ее лица, особенно, лба – ну, отверниииись!
- Мдаааа… А лихо она тебя, верно? Вот так взять и прокатить мимо, да еще и обставить все таким образом, что неуклюжей дурочкой выглядишь именно ты. А вообще ловко придумано с этими барами, как думаешь? И неужели все из-за мужика? Хе-хе! – проскрипел неожиданно старичок.
Она даже не сразу поняла, что уже начала ему что-то отвечать:
- Что? А… да.. Подождите… А как Вы? – нет, она, конечно, знала, что все ее легко считывали, но чтобы до такой степени! И вообще, откуда он узнал такие подробности? Вопросы застряли на полпути к тому, чтобы быть заданными, и она просто уставилась на него в ответ.
- Мдааа… Давненько я такого не видел да еще в таком возрасте! – произнес он, внимательно ее рассматривая.
- Прошу прощения? – она почувствовала, как от неловкости лицо начинает покрываться красными пятнами, но еще старалась держаться сдержанно и уверенно.
- И каково тебе живется с этим вот? – спросил он, указывая куда-то в районе ее лба.
- С этим чем? – ее рука сама потянулась вверх, ощупала и пригладила челку. Вроде все как обычно – лоб как лоб, челка как челка, хоть и лежит сегодня не так, как хотелось.
- Ну с этим! С суфлером! – собеседник явно терял терпение от ее непонятливости, вот только у нее было стойкое ощущение, что странная здесь не она.
Видимо, ее растерянный и недоумевающий вид заставил его смягчиться:
- Так ты не знаешь? Неужто никто из твоих родных или друзей тебе не рассказал? Хо! Вот это даааа! Может и мне тогда стоит промолчать? – он задумался лишь на мгновение, после чего хохотнул, явно довольный собой: Ну уж нет! Нельзя оставлять такую легкую мишень, честное слово!
- Знаете, я, наверное, лучше пойду… - она стала медленно сползать с высокого барного стула.
- Дорогуша, не хочу тебя пугать или расстраивать, но у тебя осталась бегущая строка над головой, - выдал, наконец, он и разразился полуминутным хриплым то ли кашлем, то ли смехом.
- Что-что у меня над головой? – она так и зависла на полпути со стула, цепляясь за краешек сидушки и разума. Быстрый взгляд в зеркало за баром – лицо как лицо, никаких строк, слов или даже букв на нем не было. Или все-таки было? На краткий миг ей показалось, что она видит, как прямо посередине лба ползет текст «что это вообще за бред? надо бы…», но дочитать она не успела, надпись исчезла, оставив лишь ее удивленное отражение с напряженным выражением глаз. Она встряхнула головой, полная решимости расплатиться за напиток, вежливо попрощаться с неожиданным собеседником и поскорее уйти. Но что-то держало ее пришпиленной к этому несчастному облезлому стулу. Еще один быстрый взгляд в зеркало. Да что это с ней? Неужели она снова увидела еле пропечатанный текст чуть повыше своих бровей? Она перевела испуганный взгляд на него.
- Что это такое? Что со мной? – она не помнила, какие там были стадии принятия, но сейчас она переходила в состояние ужаса.
- Ты что, действительно не знаешь? Даже чисто в теории? Боже, и чему только учат в школе?! – старичок явно наслаждался моментом, в котором у него появился, видимо, за долгое время не просто собеседник, а такой, чью жизнь он вот-вот мог перевернуть с ног на голову или обратно – зависело от точки зрения того самого собеседника. Однако она не оценила по достоинству его навык выдерживать драматическую паузу и нетерпеливо выгнула брови и выпучила глаза.
- Ох, ладно-ладно! Расскажу, а то тебя еще удар хватит, а мне потом отвечай! Так вот, почти все рождаются с ней, ну, с этой, с бегущей строкой – очень удобно для родителей, скажу я тебе. Хотя некоторые, я слышал, и пытаются еще на этапе зачатия и беременности ее убрать, но пока редко у кого получается – мне кажется, это скорее дело случая. Иногда рождаются уже без нее - таких деток сразу отбирают, потому как это, мол, означает наличие отличных задатков для профессий, требующих, эээрмм, умения делать не то, что говоришь, и говорить не то, что думаешь, там для юристов всяких, публичных личностей короче, - он прервался, чтобы отхлебнуть из своего стакана, да так и застыл с ним руке, унесенный, видимо, потоком своих мыслей. Правила приличия требовали дать ему время самостоятельно вернуться в беседу, но она понимала, что здесь и сейчас происходит, возможно, один из самых странных и важных разговоров в ее жизни, и она не собиралась уступать свое время хитросплетениям его сознания, поэтому взяла и громко кхекнула. Пожалуй, вышло чуть резче, чем она хотела, потому как старичок аж вздрогнул от неожиданности и, еще не совсем вернувшись в реальность, весьма сердито на нее посмотрел, но все же продолжил:
- О чем это я? Ах, да… У большинства, значит, суфлер еще в детстве исчезает – сперва тускнеет с первыми попытками соврать, что почистил зубы или съел весь суп, а конфеты не трогал, а потом просто растворяется в воздухе. Потому-то все так подростков боятся – читали-читали их, а потом – бах – и надо понимать, разговаривать, узнавать, а детям, это самое, все бесконечно взрослым объяснять надо, вот. А у тебя, значитца, осталась. Неужели тебе никто не сказал? Ты прямо уникум – пронести, получается, такую честность и чистоту столько лет…
Наступила тишина. Старичок снова удалился в закоулки своего разума, а она сидела и медленно раскачивала в руке бокал вина – то ли в оцепенении, то в сосредоточенности. Это было одно из тех состояний, когда ты вроде как думаешь обо всем и ни о чем одновременно – сознание выхватывало воспоминания о тех или иных событиях ее жизни, но читало их по-другому, расшифровывая заново те или иные линии поведения людей вокруг. Как она раньше этого не замечала? Как не видела, что ее попросту дословно считывали? Она вновь взглянула в зеркало – на сей раз она отчетливо видела надпись на лбу, и гласила она: «КАК?!». Вдруг старичок вновь заговорил – как-то отрешенно и глухо, будто мыслями он был где-то далеко:
- Есть легенда, что давным-давно все люди всю свою жизнь ходили с такой вот строкой, и был в мире порядок и понимание. Конечно, не обходилось и без ссор, конфликтов и войн, но решить их было гораздо проще, когда невозможно скрыть намерения и причины. Но затем что-то случилось - любовь ли жгучая или горе утопляющее, кто ж теперь знает, а кто знает, тот молчит… но полоски стали исчезать, причем все в более раннем возрасте. Уж больно велик был соблазн стать тем самым избранным, способным читать других, но оставаться для окружающих загадкой. И начался сперва полный хаос, потому что ну не могли люди понять, как это не только беседы вести друг с другом, но и распознавать, когда кто лжет, а когда правду говорит. Да и сейчас не многое изменилось, просто теперь никто никому не верит, даже иногда самим себе… Вооот… - старичок вновь замолчал и внимательно посмотрел ей в глаза: Но вопрос теперь таков: что ТЫ будешь делать со своей строкой?
- Я? А разве с ней что-то можно делать? В смысле, я думала, что она просто есть сама по себе и от меня тут ничего не зависит…
- Еще как зависит! Чем ты слушаешь вообще?! Говорю же тебе: от лукавства и скрытности она в детстве пропадает, так что вполне в твоей власти… - он запнулся.
- Что?
- Пойми, дети еще не умеют толком вести одновременно в голове мысли, которые лучше бы скрыть и которые надо бы выставить напоказ, а вот взрослые – другое дело. Встречал я таких, которые не столько над смыслом того, что вылезало на суфлер работали, сколько над формой – ну там, могли попытаться как-то зашифровать слова, заменяя буквы или меняя их местами, а был один чудик, который переворачивал строку то вверх ногами, то задом наперед и считал, что так он выглядит загадочней и умнее – а сколько времени на тренировку этой белиберды потратил! Но ты… Боже! Я стану создателем шедевра и чудовища одновременно! – на краткий миг ей показалось, что тускло-карие глаза старичка окрасились огненно-рыжими всполохами. Она моргнула, прогнав видение – перед ней сидел все тот же дедушка, сутулый и хрупкий. И все же было в нем нечто, что заставляло быть настороже, как будто ты вышел на залитую солнцем поляну, но хребтом чувствуешь, что там за кругом света, в тени кустов притаился хищник, оценивающий свои и твои шансы.
- То есть Вы хотите сказать, что строкой можно управлять?
- Это требует работы ума, немалой причем, но думаю, да.
- А Вы когда-нибудь это пробовали?
- Увы, я лишился своей строки в слишком раннем возрасте, чтобы суметь как следует ею воспользоваться, а вернуть ее уже нельзя. Как и нельзя перестать ее редактировать – теперь ты знаешь, что она есть, что ее видят окружающие, и, скорее всего, будешь каждый раз задумываться, не вывела ли ты на суфлер чего лишнего. А вот сможешь и захочешь ли ты полностью перекраивать текст для публики – зависит только от тебя.
Она вышла на улицу, и город на мгновение ослепил и оглушил ее сиянием и звуками своей вечерней жизни. Она должна была бы быть в смятении, в хаосе мыслей и рассуждений, но внутри у нее было на удивление тихо и спокойно. Кто она теперь? И изменилась ли она? Перед ней вставала дилемма: постараться отринуть эти новые знания, забыть весь разговор, да вообще весь этот вечер, остаться такой, как была… или же, наконец, получив уникальную возможность, начать обыгрывать всех тех, кто годами ею пользовался? Она остановилась у витрины магазина – в своем отражении она увидела принятое еще в баре решение и прочитала свою последнюю честную, чистую и неотшлифованную для других мысль.
Я тебя вижу
Он смотрел на ее застывшее заплаканное лицо на экране проектора. Только ее лицо на весь экран. Припухшие глаза, покрасневший от постоянных вытираний нос, мокрые от слез щеки… Подпись под застывшим кадром гласила «Худший момент за год». Он отмотал 15-минутное видео на начало и снова включил: вот она прошла в комнату, вот медленно села на диван, вот закрыла лицо ладонями, надавливая на глаза в отчаянной попытке не расплакаться, но вот рвущаяся наружу боль выплеснулась потоком слез и всхлипываний. Он вновь остановил видео и вгляделся в это лицо, когда-то такое родное и любимое… когда-то… Но ведь не когда-то! Он до сих пор любил и скучал, их разрыв теперь казался ему таким глупым, таким напрасным. Но что было, то было. Ее страдания одновременно заставляли его сердце сжиматься от сочувствия и - он не смел признаться в этом даже себе - подскакивать от удовлетворения. Если бы он был рядом… Но он не был!
Он вернулся в меню на экране и стал пролистывать категории – в разделе лучших и худших моментов: за день, за неделю, за месяц, за год. Ее моментов. И ведь все начиналось одинаково: он выбирал для просмотра сперва хорошие мгновения ее жизни, но постепенно жалость к самому себе и уязвленное самолюбие заставляли его перейти в негативный раздел – потому что ну как, как она может радоваться жизни без него? Как это ему грустно, а ей весело? Как это он тоскует, а она движется дальше? Ему хотелось видеть доказательство того, что и ей бывает плохо! Стыдился ли он этих порывов? Очень. Глядя на себя в зеркало после очередного видео-сеанса, ему хотелось плюнуть себе в лицо. А в те редкие дни, когда он усилием воли удерживал себя на просмотре ее добрых воспоминаний, он засыпал с легким сердцем, потому что где-то там есть она, и она счастлива. Сколько раз он набирал номер ее телефона, чтобы услышать, чтобы сказать, но в последний момент рука безвольно повисала, и он так и оставался сидеть, стоять, лежать, глядя в одну точку, так и не нажав кнопку вызова.
Воспоминания… Но это не были воспоминания в прямом смысле слова. Это была своего рода видеохроника ее реакций на какие-то события в жизни. Контекст в большинстве случаев отсутствовал, были лишь картинки ее - смеющейся, задумавшейся, плачущей, волнующейся, умиротворенной. Он до сих пор не совсем понимал, как это работает. Продавец вроде как объяснил ему основные принципы, мол, вокруг всегда найдется снимающая камера, но от этой мысли у него всегда возникала неприятная мысль, что и за ним вот так кто-то может подглядывать, и он гнал ее подальше. Была и другая мысль, сидевшая в мозгу занозой: вдруг, наоборот, никому совершенно не интересна его жизнь, его взлеты и падения? От этого становилось еще гаже и обидней на душе.
То был дождливый день, прямо как сегодня, когда он вошел в крохотный магазинчик на окраине города. По телефону ему сказали, что тут смогут подобрать необходимые запчасти и, собственно, починить его проектор и, что не менее важно, за умеренную плату, не требующую чудесных и маловероятных выигрышей в лотерею или внезапно почивших богатых родственников, о наличии которых он и не подозревал, но которые почему-то очень хотели его облагодетельствовать. Вышел он оттуда не только с квитанцией на ремонт, но и небольшой коробочкой, в которой лежало некое устройство. Его всего-то надо было подключить к проектору и к сети, загрузить программу и начать поиск тех, чьи светлые и темные стороны жизни ты хотел рассмотреть. Помнится, тогда в магазине, он спросил:
- А можно узнать, есть ли моменты, связанные со мной?
- В целом, да. Есть у меня человечек, который может одну системку международную взломать, чтобы повнимательнее рассмотреть воспоминания, найти зацепки, совпадения, а потом написать для Вас специальный алгоритм поиска. Но это будет дороже, сами понимаете.
Он тогда отказался, а сейчас, сидя перед экраном, заполненным ее лицом, жалел об этом. Сейчас он отдал бы все на свете, чтобы узнать, чем были для нее их отношения, был ли шанс их сохранить… был… есть ли шанс?...
Он исправно ходил на работу, дисциплинированно посещал спортзал и вообще вел правильный образ жизни – такой, чтобы окружающие считали его нормальным, чтобы не вызывать вопросов. Такой, чтобы против его присутствия не возражали, но и не особо расстраивались из-за его отсутствия. Это позволяло свободно и легко увиливать от приглашений «посидеть где-нибудь вечерком компанией». Вместо этого он все глубже погружался в калейдоскоп мгновений чужих жизней. Собственно, именно так он и узнал, что пропущенная им вечеринка у друзей стала для многих лучшим событием за неделю, а у некоторых и за месяц. Сознание кольнули зависть и угрызения совести, но нажатие кнопки пульта и кадры на экране быстро их заглушили.
Он понимал, что увяз. Это стало не развлечением, не способом удовлетворить свое любопытство, а удушливой привычкой, не дававшей ему ровным счетом ничего. Как-то раз он все-таки решился вбить в поиск свое имя. Система тут же предложила выбрать дату или обозначить период. Его окатила волна ужаса, когда он, открывая файл за файлом, увидел, что его лучшие и худшие моменты последнего времени сплошь состояли из просмотров чужих жизней. Больше ничего! Как будто его, как самостоятельной личности, не существовало. Словно он был только наблюдателем в этом мире, чей-то неотступно следящей тенью. В этот вечер он выключил проектор раньше времени, убрал пульт подальше в ящик и лег спать, чувствуя себя полупрозрачным, истончившимся, хотя его отражение в зеркале и твердило ему, что все в порядке, только пора бы подстричься.
Но избавиться от привычки, тем более вредной, не так-то легко. Экран манил его, рука сама тянулась к пульту. Он буквально выгонял себя по вечерам на прогулку – лишь бы подальше от проектора, от чужой боли и радости. Ложась спать, изможденный от борьбы с самим собой, он хвалил себя за стойкость, но просыпался с чувством опустошенности, будто прошедший день был прожит им впустую. Он стал замкнутым, потому что как рассказать людям о сути его переживаний – его же сочтут в лучшем случае ненормальным! Поэтому он просто отмахивался и отшучивался от озабоченных вопросов знакомых и друзей о том, все ли у него в порядке - мол, работы много, стресс, устал… И тогда они сочувственно ему кивали и советовали почаще выбираться в люди, например, вот сегодня они куда-то там собираются… Ах, он занят? Какая жалость – он почти верил в тщательно изображаемое разочарование. Дни тянулись, и ему порой казалось, что они становятся гораздо длиннее того, на что хватит его жизненного сил.
Звонок. Он не ответил – лишь продолжил таращиться в выключенный экран проектора. Надо держаться, надо держаться! На этой неделе он уже дважды сорвался. Еще один звонок. А потом включился автоответчик: «Эээй, приятель ты там?». Школьный друг – когда они последний раз встречались? Мысль прервало неожиданное приглашение в гости по случаю его обручения и предстоящей свадьбы – «Отказ не принимается. Очень ждем тебя!». Пииип, и на автоответчике замигал красный огонек, оповещающий о наличии сообщения. Позвоню накануне, прямо впритык, и скажу, что не смогу прийти – заболел, работа, срочные дела… Но он был здоров, в офисе он не задерживался, никаких дел, тем более срочных, у него не было… Совсем… Он схватил трубку, и, пока не успел передумать и остановить себя, быстро набрал номер товарища: «Алло. Да, привет. Да, получил твое сообщение. Дааа… я приду, очень постараюсь. Что? Ааа, как у меня дела? Да, действительно давненько мы не виделись…».
Через неделю он уже сидел в уютной гостиной напротив друга, разговор с которым тогда затянулся на несколько часов и будто вдохнул в него снова жизнь, нет, не только жизнь, желание жить. Это была та часть вечера, когда ужин уже съеден и все пересаживаются на более удобную и мягкую мебель с бокалом вина и ведут более откровенные беседы.
- Так, подожди: вы расстались, потом вновь встретились и теперь женитесь?
- Так точно! Оказалось, что мы оба жалели о произошедшем, но были слишком гордыми, чтобы первыми позвонить или написать. И тут вдруг случай, счастливый случай… (он почему-то лукаво подмигнул) А еще, думаю, определенную роль сыграло то, что…
На пороге комнаты возникла невеста и, шуточно закатив глаза, усмехнулась: «Оооо, неужели опять эта история маньяка?».
- Ты говорила, что это произвело на тебя впечатление! (неразборчивый ответ девушки, вновь ускользнувшей на кухню, и ее звонкий смех) Ну так-то, конечно, да, отдает слегка маньячиной. Но я просто очень по ней скучал. Короче, около года назад купил я одну штучку, ну, типа приставки что ли. Ее подключаешь к телевизору (или проектору, подумал он про себя, уже, понимая к чему ведет рассказ), и можно посмотреть, что у кого в жизни происходит. В общем, смотрел я на нее, смотрел, и понял, что с ума просто схожу, как будто ничего в жизни у меня нет, кроме этих кадров на экране. Ну и решил: пан или пропал. Что мне нужно ее найти. И стал вспоминать, куда она любила ходить, и стараться ходить ее маршрутами в надежде встретить, и таки встретил. И вот.
- Говорю же: маньяк! (она присела на подлокотник его кресла и приобняла за плечи) Но очаровательный!
Он смотрел на них, и в голове его роились мысли. А когда пришло время прощаться, в душе его созрела решимость. Придя домой, он отключил устройство от проектора, упаковал в коробку и вынес на помойку.
И вот он стоит на пороге ее дома. Месяцами он рассматривал ее лицо на экране. Месяцами довольствовался этой выстроенной в одностороннем порядке видимостью близости. А теперь ему нужно лишь протянуть руку и нажать на звонок. Все его существо разрывалось на две части: одна уговаривала развернуться, оставить все, как есть; другая убеждала рискнуть, узнать, наконец, есть ли шанс, и, если да, не упустить его. Так он простоял уже десять минут. Нужно было на что-то решаться, пока соседи не вызвали полицию – ибо взрослый мужчина, неподвижно стоящий у дверей одной из квартир, вызывает вопросы и подозрения. А что, если она скажет, что слишком поздно, и громко хлопнет дверью прямо перед его носом, оставив его стоять в оглушительной тишине унижения? Но она же может и сказать, что рада его видеть – не сразу, конечно, сперва она наверняка удивится его визиту… Мысли путались, сердце стучало уже где-то в горле, от волнения дыхание стало рваным и сбивчивым…