Сердце Порядка и Хаоса

Глава 9 Хроники магического апокалипсиса в отдельно взятом дворе

Утро, которое должно было стать временем для сна – потому что вернулись они домой только в пятом часу, уставшие как никогда, вымотанные разговором с графом, встречей с Себастианом и долгой дорогой под предрассветным туманом, – началось с того, что любимый будильник Алисы, механический, с идеально откалиброванным хронометром, доставшийся ей от дедушки и никогда не дававший сбоев, вместо положенной тишины разразился истошным кукареканьем.

Алиса, провалившаяся в сон от силы часа два назад, подскочила на кровати с таким видом, будто её током ударило. Кукареканье было настолько неожиданным и нелепым, что она несколько секунд просто сидела, пытаясь понять, не снится ли ей кошмар. Но кошмары обычно имели логику – пусть пугающую, но логику. А это было просто абсурдно.

– Коверт! – Из соседней комнаты донёсся сонный, но уже окрашенный привычной иронией голос Марка. – Ты завела петуха? Я не знал, что у тебя в регламенте есть пункт про сельскохозяйственных животных! Это какое-то новое направление в твоей системе порядка?

– Это будильник! – крикнула она в ответ, лихорадочно пытаясь нащупать несчастный прибор на тумбочке. – Он никогда… он не может… он механический, там просто шестерёнки, там нечему кукарекать!

Будильник, словно обидевшись на то, что его талант оценили недостаточно высоко, захрипел, всхлипнул и замолк. Алиса уставилась на циферблат с растущим ужасом: стрелки медленно, неумолимо ползли назад.

– Он идёт в обратную сторону, – сообщила она в пространство, и голос её прозвучал так, будто она докладывала о конце света.

– Кто идёт? – Из-за двери донёсся грохот – Марк, видимо, пытался встать и запутался в одеяле. – Петух? Он решил погулять?

– Будильник! – Алиса повысила голос, хотя прекрасно понимала, что злиться на него бессмысленно. – Он показывает время вчерашнего дня!

Через минуту Марк появился в дверях её спальни – лохматый, с отчётливым следом от подушки на щеке и с таким выражением лица, будто происходящее было самым увлекательным событием за последнюю неделю. В глазах его плясали знакомые чертики, которые обычно предвещали либо гениальную идею, либо полный провал, но почти всегда – хорошее настроение.

– Покажи, – потребовал он, подходя ближе и с интересом разглядывая прибор в её руках.

Алиса протянула ему будильник. Стрелки продолжали своё неумолимое движение назад, приближаясь к полуночи, словно пытаясь вернуть их во вчерашний день, который, честно говоря, не был настолько хорош, чтобы в него возвращаться.

– Хм, – Марк покрутил будильник в руках, разглядывая его со всех сторон, будто видел впервые. – А если его перевернуть? Может, он покажет правильное время вверх ногами? У некоторых артефактов бывает такая особенность – они ориентируются по положению в пространстве.

– Это не артефакт, – простонала Алиса. – Это механический будильник! Там шестерёнки! И пружинки! Там нечему ориентироваться по положению в пространстве!

– Но он же кукарекал. – Марк поднял бровь. – Шестерёнки не кукарекают, Коверт. Шестерёнки тикают. А этот товарищ выдал целый петушиный концерт. Значит, он уже не просто механизм. Он эволюционировал.

С этими словами он перевернул будильник вверх ногами. Стрелки, нисколько не смутившись такой наглости, продолжили ползти назад, теперь уже вниз головой, и выглядело это настолько сюрреалистично, что Марк не выдержал и захихикал.

– Это не смешно! – Алиса попыталась вернуть себе остатки самообладания, но получалось плохо. – Это нарушение фундаментальных законов хронометрии! Если время может идти вспять, то что дальше? Гравитация перестанет работать? Предметы начнут летать?

– Коверт, у нас будильник, который решил стать путешественником во времени и заодно освоил вокал. – Марк всё ещё улыбался, но в глазах его появилось что-то новое – настороженность, смешанная с пониманием. – Это смешно по определению. Но… ты права. Это не просто так.

Она хотела возразить, что он наконец-то начал мыслить рационально, как вдруг с кухни донеслось сначала громкое бульканье, а затем отчётливое шипение, очень напоминающее змеиное, только почему-то с музыкальным аккомпанементом.

– Чайник, – выдохнула Алиса и рванула на кухню так быстро, как не бегала даже от «Колючки».

Чайник – её любимый, медный, с идеальной эргономичной ручкой, подобранной специально под хват её руки, – стоял на плите и не просто кипел. Он извергал пар с такой силой, что тот вырывался не из носика, как положено всякому уважающему себя чайнику, а из-под крышки, создавая в воздухе причудливые, почти скульптурные фигуры, которые при ближайшем рассмотрении оказались очень похожи на танцующих слонов.

– Он… он танцует? – Марк появился за её спиной и теперь выглядел уже не просто заинтересованным, а по-настоящему заинтригованным. – Коверт, твой чайник устроил балет. Слоны – это ведь балет? Или, может быть, цирк?

– Он парит! – Алиса ткнула пальцем в сторону плиты, и голос её сорвался на визг, чего с ней не случалось… да никогда не случалось. – Видишь? Пар принимает форму! Это ненормально! Это не заложено в его конструкцию! Это невозможно!

– Слоны – это всегда нормально. – Марк говорил с философским спокойствием, которое в данных обстоятельствах казалось почти издевательским. – Особенно танцующие. У них, знаешь ли, грация невероятная. Я читал где-то, что в южных странах есть храмы, где танцующие слоны – это священное искусство. Так что твой чайник, можно сказать, приобщается к высокой культуре.

– Заткнись и помоги мне его выключить! – рявкнула Алиса, теряя остатки самообладания.

Она рванула к плите, но чайник, словно почуяв опасность, обиженно засвистел на такой высокой ноте, что у Алисы заложило уши, а в голове противно зазвенело. Пар-слоны возмущённо затопали в воздухе, синхронно развернулись и рассыпались тысячью мелкими капель.

– Он обиделся, – констатировал Марк с видом эксперта по чайниковой психологии. – Ты его оскорбила своим неверием в его артистические способности. Он старался, хоботом там двигал, а ты – «выключить». Филистерство чистой воды.

– Я его выключу! – Алиса вцепилась в регулятор магического питания на плите и дёрнула с такой силой, на которую только была способна в своём отчаянном состоянии.

Ручка регулятора осталась у неё в руке.

Наступила тишина. Пар перестал идти. Чайник удовлетворённо булькнул, издал звук, очень похожий на довольное урчание сытого кота, и затих.

– Поздравляю, – торжественно произнёс Марк. – Ты победила чайник. Ценой его кастрации, но победила. Это была эпическая битва, Коверт. Я буду рассказывать внукам.

– Это не кастрация, это…

– Это оторванная ручка. – Марк взял из её рук злополучный предмет и покрутил в пальцах. – Ты теперь будешь включать регулятор щипцами. Запишешь это в регламент как «метод альтернативного управления бытовыми приборами в условиях магической нестабильности».

Алиса открыла рот для уничтожающего ответа, который поставил бы зарвавшегося хаосолога на место, но в этот момент за окном раздался звук, от которого у неё волосы буквально встали дыбом.

Кто-то играл на трубе.

Нет, не так. Кто-то играл на трубе так, как играют только в оперном театре на премьере – мощно, торжественно, с чувством собственного достоинства. Фанфары. Самые настоящие фанфары. И играли их прямо во дворе, судя по звуку, посреди дворовой площадки.

Они подбежали к окну, распахнули створки и замерли.

Во дворе, гордо возвышаясь над песочницей, стоял старый, видавший виды мусорный ящик – добротная деревянная конструкция с железными скобами, куда жильцы выбрасывали золу, очистки и прочий бытовой хлам. Обычный ящик, который ещё вчера смиренно принимал в свои недра картофельные очистки и пустые консервные банки. Сегодня он играл фанфары. Крышка ритмично открывалась и закрывалась, создавая подобие медных духовых, а изнутри доносилось такое «та-да-да-дам!», что даже птицы, сидевшие на ближайших деревьях, с возмущёнными криками срывались и улетали подальше от этого безобразия.

Из дома выбежал заспанный господин Громов – в халате, накинутом на плечи, в тапочках на босу ногу и с неизменной лягушкой на плече. Лягушка, судя по выражению её выпученных глаз, пребывала в таком же глубочайшем шоке, как и все остальные свидетели происходящего.

– Что это? – заорал он, пытаясь перекричать фанфары, которые как раз доигрывали особенно пафосный аккорд. – Почему ящик играет?! Он что, с ума сошёл?

– Понятия не имею! – крикнула в ответ Алиса, высунувшись из окна. – Но судя по всему, не только он!

– А как же мои лягушки? – Господин Громов перевёл отчаянный взгляд на своё сокровище, которое мирно сидело у него на плече, и в этот момент лягушка икнула, раскрыла рот и выдала мелодию, пусть и квакающую, но совершенно отчётливо узнаваемую – старинную балладу о Странствующем Маге, которую обычно играли шарманщики на ярмарках. Исполнение было далеко от идеала, но мелодию можно было узнать без труда – чистота интонаций у земноводного оказалась поразительной.

– Ой, мамочки… – простонал Громов.

– Вы слышали?! – восхищённо крикнул Марк, перегибаясь через подоконник рядом с Алисой. – Ни одной фальшивой ноты! Это же талант! Вы подумайте, лягушка с идеальным музыкальным слухом! Такое раз в сто лет случается!

– Это катастрофа! – взвыл Громов, пытаясь двумя руками удержать разошедшееся земноводное, но та уже вошла в раж и, судя по нарастающим руладам, готовилась исполнить что-то из оперного репертуара.

Фанфары от мусорного ящика внезапно сменились траурным песнопением, какое обычно исполняют на похоронах магических академиков – торжественно, тягуче и очень громко. Крышка открывалась и закрывалась теперь медленно, создавая идеальную траурную атмосферу посреди солнечного утра.

Из окна напротив высунулась разъярённая женщина в ночном чепце, из-под которого выбивались разноцветные бумажные папильотки, и с полотенцем в руках:

– Да заткните вы этот ящик, будь он неладен! У меня дети спят!

– Ваши дети уже час как орут на всю округу! – парировал кто-то из соседей, чья голова тоже высунулась из окна этажом выше. – Это не ящик виноват, это вы их не воспитали!

– Мои дети не орут! – взвизгнула женщина. – Они поют! Хоровая школа при Императорской Капелле, если хотите знать!

– А у ящика, видимо, консерватория! – гаркнул сосед, и где-то в толпе зевак, уже начавших собираться во дворе, послышались смешки.

Марк зашёлся таким смехом, что чуть не вывалился из окна. Алиса едва успела схватить его за шиворот и втащить обратно, после чего решительно схватила коммуникатор и набрала Гильдию.

– Коверт, – сказала она, когда на том конце после долгих гудков наконец ответили. – Что происходит в городе?

– Ой, Коверт! – Голос оператора, молоденькой девушки, с которой Алиса иногда пересекалась в столовой, был таким паническим, что передавался даже через искажающий артефакт. – Вы не представляете! У нас тут такое! Фонтаны искристым сидром бьют, только сидр почему-то зелёный и пузырится не вверх, а в стороны! Уличные фонари поют хором – кто во что горазд, но вроде бы «Славься» из оперы! У одной дамы сумочка ожила и убежала в парк, она теперь бегает за ней с криками «кошелёк, кошелёк, вернись, там же все мои деньги!» А у магистра Орлова борода поседела за пять минут, потом снова почернела, потом стала фиолетовой, а теперь она радужная и, кажется, живёт своей жизнью! Он требует компенсацию, но мы не знаем, откуда брать!

– Это по всему городу? – уточнила Алиса, чувствуя, как внутри закипает холодная, профессиональная злость на ситуацию, которую невозможно проконтролировать.

– По всему! – всхлипнула девушка. – Гильдия говорит – геомагическая активность. Но какой активности надо, чтобы у людей вещи оживали? У меня тут кофе в чашке сам себя размешивает и, кажется, мурлыкает! Мурлыкает, Коверт! Кофе! Я боюсь его пить, вдруг он обидится?

– Держитесь, – сказала Алиса и отключилась, понимая, что больше ничем помочь не может.

Она повернулась к Марку. Тот уже не смеялся. Он стоял у окна, глядя на беснующийся двор, и лицо его было очень серьёзным.

– Это «Сердце», – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Вернее, его отсутствие. Разрыв не зашился. Он течёт. И боюсь, что чем дальше, тем хуже будет. Сначала будильники и чайники, потом – более серьёзные вещи. Если процесс не остановить, через месяц здесь будет не город, а сплошной магический цирк.

– Значит, мы правы. – Алиса подошла к нему, встала рядом. – Нужно найти эхо. Быстро.

– Быстро – это как? – Марк обернулся, и в глазах его была усталая решимость. – У нас тут мусорные ящики играют симфонии древних, лягушки поют народные песни. Город сходит с ума, Гильдия в панике, «Воронье гнездо» тоже наверняка активизировалось, и мы должны посреди всего этого цирка найти какой-то осколок древней магии?

Он не договорил, потому что в дверь позвонили. Точнее, не позвонили, а сыграли сложную музыкальную фразу, очень похожую на начало старинного придворного менуэта.

Алиса и Марк переглянулись.

– Если там танцующая лягушка с дирижёрской палочкой, – заявил Марк, – я ухожу в монастырь. Честное слово. Буду молиться богам порядка и тишины.

– Ты не религиозен.

– Стану. За один день стану самым религиозным человеком в этом городе, если это поможет мне избежать встречи с танцующей живностью.

Алиса открыла дверь.

На пороге стояла госпожа Громова. Вид у неё был такой, будто она только что пережила встречу с разбушевавшейся нежитью и теперь пыталась переварить этот опыт, но что-то шло не так. В одной руке она держала сковородку, которая тихонько напевала что-то явно оперное, судя по завываниям. В другой – половник, отбивающий ритм с энтузиазмом заправского барабанщика.

– Детки, – сказала госпожа Громова дрожащим голосом. – У меня там… на кухне… такое…

– Что именно? – осторожно спросила Алиса, хотя уже знала ответ. За последние недели она научилась распознавать приближение хаоса по одним только интонациям.

– Кастрюли, – выдохнула соседка. – Мои кастрюли… они хоровод водят. С капустой. Прямо по кухне, круг за кругом, и поют! А сковородки им подпевают! – Она потрясла сковородкой в воздухе, и та подтверждающе завыла. – Я не знаю, что делать! Это конец света? Мы все умрём? Или это просто… просто…

– Это временные магические сбои, – уверенно сказала Алиса, хотя уверенности в голосе было ровно столько же, сколько логики в поведении кастрюль. – Мы разбираемся.

– А мой пирог! – Госпожа Громова всхлипнула, и глаза её наполнились слезами. – Мой пирог с капустой, который я испекла с утра пораньше, пока всё было нормально! Он в печи сначала пел, я думала, это просто жар так шумит, а потом он выпрыгнул и убежал! Убежал, детки! Просто взял и убежал, как будто ноги выросли! Я бежала за ним до самой лестницы, а он – шмыг в щёлку под дверью, и нет его! Скатился по ступенькам и был таков!

Марк, стоявший за спиной Алисы, закусил губу так сильно, что, кажется, до крови. Плечи его тряслись от беззвучного смеха. Алиса бросила на него уничтожающий взгляд, который должен был испепелить на месте любого нормального человека, но на Марка, как всегда, не подействовал.

– Госпожа Громова, – сказала она как можно спокойнее. – Мы обязательно найдём ваш пирог. Обещаю. А пока… может, посидите у нас? Выпьете чаю? Пока всё не уладится?

– А можно? – Соседка с надеждой посмотрела на них, и в глазах её блеснуло такое отчаянное облегчение, что у Алисы кольнуло в груди. —А то я не выдержу этого, честное слово. Я женщина простая, мне бы тишины и порядка.

– Проходите, – вздохнула Алиса, отступая в сторону. – Марк, поставь чайник.

– А вдруг он опять начнёт слонов пускать? – уточнил Марк с самым серьёзным видом, на который только был способен.

– Тогда будешь ловить.

– Это я умею. – И он удалился на кухню с таким видом, будто отправлялся на охоту за диким зверем.

Госпожа Громова устроилась на диване, прижимая к себе сковородку, которая теперь, почувствовав себя в безопасности, тихонько мурлыкала что-то колыбельное. Марк на цыпочках пробрался на кухню, поставил чайник – обычный, механический, без намёка на артистические способности – и вернулся в комнату.

– Знаешь, – сказал он, садясь рядом с Алисой на подлокотник кресла. – А ведь это только начало. Если разрыв растёт, скоро такие сбои будут по всему городу. А потом и за его пределами. Представляешь, что будет, когда оживут порталы? Или охранные системы в банках? Или, не дай боги, городской водопровод?

– Представляю. – Алиса посмотрела на него. – И поэтому мы должны действовать быстро.

– И мы единственные, кто понимает, в чём дело.

– Единственные, кто знает про разрыв.

– И у нас есть план.

– Почти.

– И при этом, – Марк обвёл рукой комнату, – у нас на диване сидит соседка с поющей сковородкой, во дворе бегает пирожок с капустой, от которого шарахаются коты, а мусорный ящик доигрывает похоронную мелодию.

Алиса посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то очень тёплое, что она уже перестала пытаться анализировать:

– Ты к чему клонишь?

– К тому, что наша жизнь – это цирк. – Марк улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз что-то ёкало внутри. – Но мне в этом цирке нравится. Особенно когда ты рядом. Ты – мой якорь в этом безумии, Коверт. Мой островок порядка. Без тебя бы я давно уже танцевал вместе с теми кастрюлями.

Она хотела ответить что-то язвительное, какую-нибудь колкость про то, что он и так танцует где попало, но в этот момент сковородка на коленях у госпожи Громовой вдруг встрепенулась, набрала полные лёгкие (если у сковородок бывают лёгкие) и запела что-то из репертуара церковного хора. Исполнение было настолько проникновенным, что даже Марк на секунду потерял дар речи.

– Я схожу с ума, – констатировала Алиса, закрывая лицо руками. – Окончательно и бесповоротно.

– Нет. – Марк мягко отнял её руки от лица и заглянул в глаза. – Ты не сходишь с ума. Ты просто живёшь в новом мире. Где будильники путешествуют во времени, чайники парят слонов, а пирожки убегают от хозяек. И это, знаешь ли, не так уж плохо.

– Это ужасно.

– Это непривычно. А непривычное – не значит ужасное. Просто… другое. А с другим можно научиться жить. Главное – чтобы рядом был кто-то, с кем это другое не страшно.

За окном фанфары от мусорного ящика наконец сменились вальсом. Крышка открывалась и закрывалась теперь плавно, создавая иллюзию танцующей пары. Из подъезда выбежала Жужа с диким лаем – за ней гнался веник, который, видимо, тоже решил, что сегодня день самостоятельности и почему бы не размять свои метёлочные кости. Господин Громов метался по двору, пытаясь поймать лягушку, которая теперь пела арию Тоски, высокими прыжками уворачиваясь от хозяина и явно наслаждаясь своим звёздным часом.

А в небе над городом медленно, но верно разгоралась радуга. Только вместо привычных семи цветов в ней переливались все оттенки фиолетового и зелёного, создавая причудливый узор, очень похожий на карту звёздного неба, перевёрнутую вверх ногами.

– Смотри, – сказал Марк, показывая в окно. – Это знак.

– Чего? – устало спросила Алиса.

– Того, что нам пора в путь. В поместье профессорского друга. За разгадкой. За всем этим безумием, которое теперь наша жизнь.

– А город? А эти сбои? А пирожок с капустой, который до сих пор бегает по двору?

– Город переживёт. – Марк пожал плечами. – Сбои – тем более, они, в конце концов, даже веселят народ. А пирожок… – Он выглянул в окно, где несчастное хлебобулочное изделие металось по двору, уворачиваясь от котов, которые, кажется, тоже не понимали, что с ним делать. – Пирожок, кажется, неплохо справляется сам. Вон как бегает. Спортивный какой-то пирожок. Может, в следующей жизни станет марафонцем.

Госпожа Громова, услышав про пирожок, встрепенулась на диване, едва не уронив сковородку:

– Где? Где мой пирожок? Он жив? Он цел?

– Вон, у качелей прячется, – показал Марк. – Но вы не ходите, я сам. Пирожковая охота – моё призвание. У меня талант к переговорам с хлебобулочными изделиями.

Он вышел во двор, а Алиса осталась у окна, наблюдая за этим безумным, нелепым, но таким родным человеком. Марк на цыпочках подкрадывался к пирожку с капустой, который замер в нерешительности у качелей, приговаривая что-то успокаивающее и разводя руками в стороны, будто показывая, что он безоружен и не опасен.

– Иди сюда, маленький, – ворковал Марк, и даже через стекло было слышно, как в его голосе плещется неподдельная нежность. – Я не обижу. Я тебя с маслом съем. С любовью. Ты же хочешь быть съеденным с любовью, а не просто так, в спешке? Ты заслуживаешь достойного конца, пирожок. Ты артист, ты бегун, ты легенда этого двора.

Пирожок, видимо, проникся. Он сделал шаг навстречу. Потом ещё один. И когда Марк уже протянул руку, чтобы бережно, с уважением взять беглеца, из-за угла вылетела Жужа, сбила Марка с ног и принялась радостно облизывать его лицо, совершенно не интересуясь каким-то там пирожком.

Пирожок, воспользовавшись суматохой, умчался в кусты.

– Чёртова собака! – заорал Марк, пытаясь отбиться от слюнявых проявлений любви. – Ты понимаешь, что ты натворила? Это был пирожок моей мечты! Пирожок с капустой, который умел петь и бегать! Такие на дороге не валяются!

Жужа радостно гавкнула и снова лизнула его в нос, совершенно не раскаиваясь.

Алиса смотрела на эту сцену и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, большое и совершенно не поддающееся анализу. Город сходил с ума, реальность трещала по швам, пирожки убегали от хозяек, а он – её личный хаос, её невыносимый, любимый человек – валялся в пыли, облизываемый собакой, и был при этом самым счастливым человеком на свете.

– Я люблю тебя, – сказала она тихо, одними губами, так, чтобы никто не слышал.

И это было самое неэффективное, самое нелогичное, самое прекрасное признание в её жизни. Оно не вписывалось ни в один протокол, не поддавалось систематизации и совершенно точно не помогало в спасении мира. Но оно было настоящим. А настоящего, как выяснилось, бояться не стоит.

Через час, когда они наконец собрались и вышли из дома (пирожок так и не нашли, но госпожа Громова, успокоившись, поклялась испечь новый, «чтоб неповадно было убегать»), город встретил их ещё более безумной картиной, чем та, что они наблюдали из окна.

На углу Цветочного бульвара уличный фонарь отбивал чечётку в компании мусорного ящика, который теперь, сменив амплуа, играл на воображаемой скрипке с таким вдохновением, что вокруг собралась небольшая толпа ценителей уличного искусства. Прохожие шарахались от этой парочки, но некоторые, особо смелые или особо любопытные, даже подкидывали монетки в подвернувшееся ведро – видимо, принимая происходящее за новый, невиданный доселе вид городского творчества.

В витрине кондитерской творилось нечто невообразимое: манекены, которые всю свою жизнь неподвижно демонстрировали фартуки и колпаки, устроили настоящий балет. Причём балет, судя по пируэтам и прыжкам, был вполне профессионального уровня. Собравшаяся перед витриной толпа аплодировала и требовала добавки, а какой-то мужчина даже попытался просунуть в щель витрины деньги – видимо, решил, что это новый формат театра.

Из табачной лавки доносились звуки духового оркестра. По слухам, которые тут же распространились по толпе, там ожили курительные трубки и устроили настоящий концерт – дымили в такт, выпуская кольца, складывающиеся в причудливые фигуры, а старая глиняная трубка деда-основателя отбивала ритм своим чубуком по прилавку.

А в небе над ратушей, медленно и величественно, парил ковёр-самолёт. Самый настоящий, с кистями по краям и затейливым восточным орнаментом. На ковре, судя по очертаниям, расположилась целая семья туристов с чемоданами – они отчаянно махали руками и, кажется, совсем не были удивлены происходящим. То ли приняли это за местный аттракцион, то ли просто смирились с новой реальностью.