Под именем де Монтревель

Глава 7

Первая ночь в особняке на набережной Бранли стала для Клэр бесконечной пыткой осознания. Она лежала на огромной кровати под стерильно-белым покрывалом в своей спальне той, что Адриен цинично назвал «гостевой», и не могла сомкнуть глаз.

Комната была воплощением безупречного вкуса и дорогого минимализма: панорамное окно от пола до потолка, открывающее вид на сияющий огнями Париж, стены цвета слоновой кости, пара абстрактных картин в тонких рамах. Ни одной лишней вещи. Ни намёка на уют. Пространство из глянцевого журнала идеальное и безжизненное. Воздух, густой и неподвижный, пах кожей и холодным дорогим ароматизатором с нотками сандала. Каждый вдох напоминал: ты здесь чужая.

Клэр скучала по дому до физической боли. По запаху маминого яблочного пирога с кухни. По назойливым вопросам брата Поля. По скрипу старого паркета в коридоре. По той живой, пусть и скромной, жизни, которую у неё отняли.

Весь день слёзы подступали к горлу, но она сжимала кулаки, не позволяя им пролиться. Малейшая слабость и их замысел раскроется. Но сейчас, когда никто не мог её видеть, Клэр дала волю эмоциям и почти беззвучно заплакала, уткнувшись лицо в подушку, чтобы не услышали за дверью.

Утром её встретила Элен, экономка женщина лет шестидесяти с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и внимательным, всё замечающим взглядом. Её движения были выверены и бесшумны, а почтительное «мадам де Монтревель» звучало как отточенная годами формальность. В этой преданности, обращённой исключительно к хозяину, Клэр почувствовала себя чужой на этой территории незваной гостьей, которую терпят из вежливости.

Завтрак подали в столовую, где один только обеденный стол из тёмного полированного дерева мог вместить всю её семью. Адриен уже ждал её, уткнувшись в планшет. Он был одет не так элегантно, как в день свадьбы: чёрные джинсы, светлая кофта. И Клэр внезапно поймала себя на мысли, что даже в повседневной одежде её новоявленный муж выглядит безупречно. Слишком безупречно. Словно сама небрежность была тщательно выверена.

— Доброе утро, — произнёс Монтревель, не поднимая глаз. — Присаживайтесь.

Она молча заняла место напротив. Между ними лежала не просто широкая столешница целая пропасть.

Элен поставила перед Клэр завтрак: тарелку с тонко нарезанным авокадо на поджаренном хлебе, чашку дымящегося кофе с идеальной молочной пенкой. Когда экономка удалилась, Монтревель отложил планшет. Его взгляд наконец упал на неё: тяжёлый, оценивающий, как у антиквара, рассматривающего сомнительную драгоценность.

— Я полагаю, нам следует обсудить условия нашего сосуществования — начал он ровным, деловым тоном. — Ваш распорядок дня - ваше личное дело. Вы можете продолжить учёбу и работу в Le Clairon. От вас требуется лишь присутствовать рядом на официальных мероприятиях. Ужины, благотворительные вечера, светские рауты. Публика должна видеть счастливую и гармоничную пару.

Клэр невольно фыркнула, но тут же подавила порыв. Счастливую? Чтобы изображать счастье, ей нужно учиться не на журналиста, а поступать в театральный.

Он заметил её реакцию - в уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку.

— Игра, мадам, требует жертв.

Он достал из кармана чёрную матовую карту и протянул ей через стол.

— Ваш личный бюджет. Без ограничений. Одежда, книги, всё, что сочтёте нужным.

Клэр послушно взяла карту. Пластик был холодным и скользким как и весь этот брак. Она положила карту на стол рядом с собой и посмотрела на Адриена. Внутри клокотала смесь гнева и унижения. Он купил её. Её молчание. Её улыбки на публике. Её игру в послушную супругу.

— А что насчёт моей настоящей жизни? — тихо спросила она. Голос дрогнул к её собственному ужасу.

— Что вы имеете в виду под этим выражением, мадам? — в его тоне прозвучала лёгкая насмешка.

— Свою работу. Свои привычки. Свою семью, — перечислила она, глядя ему прямо в глаза. — Всё, что делает меня мной.

— Всё это остаётся при вас, — холодно парировал Монтревель. — Как и моя жизнь - при мне. Но вынужден предупредить, мадам: будьте осторожны. Никаких любовных связей на виду. Не попадайтесь журналистам в неловких ситуациях. И, — его голос стал ледяным, — не вздумайте забеременеть. Я не признаю этого ребёнка. Это прописано в брачном контракте, если вы помните.

Клэр буквально вспыхнула. Как он смеет? Считать её способной на такое? Ей хотелось бросить в ответ какую-нибудь убийственную колкость, но слова застряли в горле. Она смотрела на него и чувствовала, как предательски краснеют щёки. Что происходит? Почему она робеет каждый раз, оставаясь с ним наедине?

Он встал и его тень снова, как вчера, на мгновение закрыла от неё свет.

— Наши апартаменты разделены. Эта дверь, — он кивнул в сторону коридора, ведущего в его крыло, — будет всегда закрыта. Для нас обоих. Хорошего дня, мадам.

Он вышел из столовой. Шаги быстро затихли в глубине дома.

Клэр осталась сидеть, глядя на чёрную карту. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке: есть всё, кроме главного - свободы. Права на собственные чувства.

Адриен де Монтревель, закрыв за собой дверь кабинета, прислонился к косяку и с силой провёл рукой по лицу. Вид наполненных тоской глаз Клэр сводил его с ума. Он видел, как она сжалась, когда он протянул эту чёртову карту. Видел отторжение и боль в каждом её вздохе.

Ему, привыкшему к женскому вниманию, было мучительно от того, что в её глазах он был не спасителем, а похитителем. Тюремщиком, который ради своей выгоды сломал её жизнь. Он хотел закричать, что это не так. Объяснить, что этот брак единственный щит, который он смог придумать. Против Дельмаса. И для неё самой. Оставшись одна с таким наследством, она была бы сметена и уничтожена.

Но он не мог. Слишком многое стояло на карте. Слишком много врагов поджидало его слабины. Прояви он хоть каплю мягкости они оба погибнут. Эта мысль была его единственным утешением и вечным проклятием.

Он подошёл к бару, налил неразбавленного виски, и залпом осушил бокал. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жгучую жалость к Клэр и странную, щемящую нежность, которую он чувствовал каждый раз, глядя на её упрямый подбородок и прячущую боль улыбку.

Как же она была красива. Зелёные глаза то насмешливые, то полные боли. Точёная фигура. Золотые волосы, то рассыпанные по плечам, то убранные в строгую причёску. Ему хотелось, чтобы она смотрела на него иначе. Хотелось увидеть на её лице улыбку не ту, фальшивую, для гостей, а настоящую. Но вместо этого он видел а её глазах лишь отвращение и ненависть.

Дело сделано. Он загнал её в эту роскошную тюрьму. И теперь ему оставалось лишь молча наблюдать из-за решётки собственного одиночества, как она в ней томится.

_____________________________________________________________________________

Следующие две недели Клэр старалась проводить в холодном великолепии особняка как можно меньше времени. Она с головой погрузилась в учёбу и работу. Днём лекции в университете. Вечером редакция Le Clairon, где она засиживалась до поздней ночи, готовя материалы.

Главный редактор Бернар Лемуан лишь удивлённо пожимал плечами, наблюдая за её рвением. В конце концов, его подчинённая теперь явно не нуждалась в заработке. Коллеги и однокурсники, осмелев, допытывались о семейной жизни с миллионером. Клэр ловко отшучивалась, боясь, что кто-то разглядит в её глазах правду.

После работы она часто навещала маму и брата. В их уютной, пропахшей выпечкой квартире она снова чувствовала себя собой, не мадам де Монтревель, а просто Клэр. Помогала на кухне. Покупала продукты. Досаждала Полю расспросами об учёбе.

Франсуаза несколько раз осторожно пыталась завести разговор об Адриене, но, видя, как дочь замыкается, в конце концов оставила попытки. Только однажды, уже на пороге, сказала тихо:

— Присмотрись к нему, дочка. Поверь, он не плохой человек. Он не причинит тебе зла.

Клэр машинально кивнула, поцеловала мать в щеку и вышла к поджидавшему у подъезда лимузину ещё одному символу своей новой, чужой жизни.

С мужем она виделась урывками за утренним завтраком и изредка вечером. Несколько раз их беседа заходила о её статьях. Адриен, к её удивлению, давал дельные советы. Предложил дополнить материал о достопримечательностях Парижа историческим экскурсом и подробно, с цитатами из Виктора Гюго и Вольтера, рассказал о Соборе Парижской Богоматери и Триумфальной арке. В эти минуты, увлечённые разговором, они оба забывали о фарсе своего союза и могли засиживаться далеко за полночь. Ложась в постель, Клэр ловила себя на мысли, что, возможно, они смогут остаться друзьями, когда срок их контракта истечёт. Эта мысль приносила ей странное умиротворение.

Однажды вечером, когда Клэр читала в своей комнате, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге появился Адриен. В его руках были две коробки одна большая, от известного дома моды, вторая миниатюрная, бархатная, размером с ладонь.

— Завтра вечером благотворительный бал моего фонда, — сказал он, ставя коробки на диван. — Вам понадобится соответствующий наряд. Я взял на себя смелость.

Клэр сдержанно кивнула, вновь почувствовав себя вещью, для которой подбирают упаковку. Он, казалось, уловил её настроение.

— Примерите? — спросил он неожиданно мягко, протягивая большую коробку. — Я хотел бы убедиться, что всё в порядке.

Удивлённая его тоном, она на мгновение замерла, но всё же взяла коробку и удалилась в гардеробную.

Внутри лежало не просто платье произведение искусства. Струящийся шёлк цвета морской волны, тончайшие бретели, глубокий вырез, открывающий плечи и шею. Оно было одновременно строгим и невероятно чувственным. Надев его, Клэр едва узнала себя в зеркале. Ткань облегала фигуру, подчёркивая каждую линию.

Не решаясь выйти, она всё же сделала шаг в комнату.

Адриен стоял у панорамного окна, но, услышав её шаги, обернулся. И замер.

Его обычная холодная маска на мгновение дрогнула, уступив место неподдельному восхищению. В черных глазах вспыхнул быстрый, горячий огонь от него у Клэр перехватило дыхание.

— Идеально, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал чуть хрипло. — Абсолютно идеально.

Он подошёл ближе. Его пальцы обычно такие твёрдые и уверенные с неожиданной нежностью поправили соскользнувшую бретельку. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно обожгло её кожу.

— Теперь это, — он открыл вторую, бархатную коробку.

На чёрном ложе лежало ожерелье. Не современная безделушка старинное, тяжёлое, из крупных сапфиров и бриллиантов в причудливой золотой оправе. Оно дышало историей и благородством.

— Это принадлежало моей матери, Анн-Мари, - тихо сказал Адриен. — Она была бы рада видеть его на вас.

Клэр не нашлась что ответить. Что значит этот жест? Собравшись с мыслями, она произнесла:

— Благодарю вас, месье, но я не могу принять ожерелье вашей матери. Это по меньшей мере несправедливо по отношению к её памяти.

— И в чём же заключается несправедливость? — с лёгкой иронией спросил Адриен. — Если вы наденете его на бал?

— Такое ожерелье должна носить женщина, которую вы выбрали по любви. А наш брак... — она запнулась, подбирая слова, - простите, но не кажется ли вам, что это лишнее?

Он не стал спорить. Молча достал ожерелье из коробки и жестом предложил ей повернуться.

Она повиновалась. Его пальцы тёплые и удивительно ловкие застегнули застежку у неё на шее. Сапфиры холодно легли на кожу, но внутри у неё всё плавилось от странного волнения.

Когда она снова повернулась к нему, он, не скрывая восхищения, произнёс:

— Идеально. Мадам, вы будете самой ослепительной женщиной на завтрашнем балу. - Он помолчал, и его голос стал тише, почти интимным. — Клэр, вы хотя бы осознаёте, насколько вы прекрасны?

Она подошла к зеркалу. Отражение в длинном платье цвета морской глубины, с сияющим на шее сапфировым водопадом, заставило её смущённо улыбнуться. В этот миг она чувствовала себя не пленницей принцессой из старой сказки.

Адриен всё это время наблюдал за ней, сражаясь с почти неконтролируемым порывом подойти, обнять её, прикоснуться к её губам, сделать своей по-настоящему. С внезапной ясностью он осознал: он влюблён. Как мальчишка. Эта мысль одновременно восхищала и пугала.

Влюбиться в единственную женщину, которая его презирает, разве не это высшая ирония судьбы? Есть ли у него шанс завоевать её расположение? Её любовь? Кто бы мог подумать, что он, граф де Монтревель, потомок древнего рода, будет робеть перед девушкой, с которой его связали обстоятельства. Один его звонок мог привести в спальню любую красавицу из записной книжки. Но он не хотел никого другого. Только её. Эту неприступную, гордую и такую невероятно прекрасную женщину.

Молчание затянулось. Первым его прервал Адриен.

— Мадам, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы это ожерелье принадлежало вам. Примите его. Считайте это благодарностью за то согласие, которое вы дали. За ту роль, которую вы вынуждены играть. — Он сделал паузу. — Я вам искренне благодарен.

С этими словами он вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Клэр осталась стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к холодным сапфирам, которые уже начинали согреваться теплом её кожи. И чувствовала, как в душе у неё что-то переворачивается.

Она не знала, что это было страх, надежда или начало чего-то, что она пока не осмеливалась назвать.

Глава 8

Следующим вечером лимузин плавно подкатил к сияющему фасаду особняка, откуда доносились приглушённые, словно через вату, звуки оркестра. За тонированным стеклом проносились огни Парижа — растянутые в световые нити, они превращали город в декорацию к чуждой, дорогой сказке. Сердце Клэр тревожно стучало. Она ловила на себе восхищённые взгляды прохожих, но внутри всё сжималось от липкого, незнакомого холода, а пальцы, лежавшие на бархатной клатче, буквально леденели.

Адриен, сидевший рядом, внешне был воплощением спокойствия — статуя, высеченная из мрамора и одетая в смокинг. Однако в его пристальном, сосредоточенном взгляде, устремлённом в одну точку за стеклом, читалась напряжённая работа мысли. Прежде чем шофёр распахнул дверь, Монтревель неожиданно повернулся к ней.

— Клэр — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало не как формальность, а как сокровенное слово, обрётшее вдруг вес и значение. — Не бойтесь. Просто будьте собой. Вы прекрасны. И помните: я рядом.

Эти простые слова подействовали сильнее любого заклинания. Он не требовал играть роль — он просил её быть собой. Это дарило странную, щемящую уверенность. Она кивнула, глубоко вздохнула — так ныряльщик набирает воздух перед прыжком в бездну — и вложила свою дрожащую руку в его протянутую ладонь. Его пальцы оказались сухими и тёплыми. Этот контраст с её ледяной кожей почему-то запомнился ей ярче всего.

Едва они ступили на пурпурную дорожку, их ослепила яростная какофония вспышек. Море репортёров, похожих на единый, беспокойный организм с сотнями глаз-объективов, вздыбилось за ограждением. Вопросы — неразборчивые, резкие, жадные — сыпались со всех сторон, сливаясь в оглушительный гул, от которого закладывало уши. Паника — холодная, липкая, как медуза — подступила к горлу, перехватила дыхание. Клэр в отчаянии взглянула на мужа. Монтревель, привыкший быть мишенью для чужих фотообъективов, лишь подмигнул ей с лёгкой, едва заметной усмешкой и, крепче сжимая её руку — настолько крепко, что это почти причиняло боль, но эта боль была спасительной — решительно повёл сквозь этот хаос, не останавливаясь ни на секунду.

В золочёном вестибюле, под сводами, расписанными в стиле рококо, было тише. Но внимание — плотное, почти физически ощутимое, как стена тёплого воздуха у печи — никуда не исчезло. Шёпот за спиной: «Это она?..», «Боже, какое платье», «Говорят, она журналистка». Вспышки камер из-за колонн, взгляды, которые раздевали, оценивали, взвешивали. Каждый из них был прикован к Клэр. Сегодня новоявленная графиня де Монтревель впервые появлялась на публике.

Ей вдруг страстно, по-детски захотелось развернуться и бежать — прочь из этого ослепительного зала, не думая о последствиях, о контракте, о деньгах. И она уже мысленно сделала первый шаг к отступлению, как вдруг Адриен, будто угадав её порыв, сжал её руку ещё крепче. А другой рукой — небрежно, словно поправляя прядь — коснулся её обнажённого плеча. Жест был коротким, почти мимолётным, но в нём читалось: «Я здесь. Ты не одна». От этого — твёрдого, собственнического и одновременно обнадёживающего — жеста тревога чуть отступила, сменившись странной, непрошеной благодарностью.

«Странно, — промелькнуло в голове, пока они медленно двигались сквозь строй блестящих глаз и драгоценностей, — я ведь сама была по ту сторону баррикад. С блокнотом и диктофоном в руках, с вечно ноющей спиной от долгого стояния, преследовала очередную знаменитость. Щёлкала их улыбки и слёзы. А теперь я — та самая знаменитость». И она с внезапной, почти жестокой остротой поняла, почему те люди — с потухшими глазами и застывшими улыбками — с таким раздражением и усталостью отшатывались от навязчивых объективов.

Рука мужа уверенно лежала на её талии, очерчивая невидимую зону безопасности. Он наклонялся к ней, тихо называя имена важных гостей: «Э...вон там, слева — принц Жан Орлеанский, граф Парижский. А справа от него — старый чудак де Брольи, он до сих пор появляется в свете с моноклем. Не обращайте внимания». Его низкий, спокойный голос был её единственной опорой в этом зале, где люстра весила больше, чем вся её прошлая жизнь. Знакомств было так много, что вскоре лица и имена превратились в размытое, текучее пятно.

Позже других появился тот самый Габриэль Дельмас. Клэр почувствовала его раньше, чем увидела — каким-то шестым чувством, доставшимся от профессии. В зале словно повеяло сквозняком. Дельмас был высок, седовлас, с лицом аскета и глазами ростовщика. Сразу стало видно: он явился с одной-единственной целью — изучить жену своего злейшего врага. Увидев Монтревеля, он подошёл с нарочито-безупречной улыбкой, обменялся ледяными любезностями: «