- -
- 100%
- +
Правда, проблема в том, что я не знаю, где ее квартира. Сейчас зима, поэтому даже у досужих бабулек спросить не получится. Но мне везет, вижу выходящую из подъезда тетеньку преклонного возраста, она останавливается и заводит разговор с другой дамой, которая выгуливает собаку. Подхожу к ним, показываю фотографию Софии (благо таких полно после свадьбы Кости). Пожилая мадам качает отрицательно головой, а вот вторая спрашивает, подозрительно прищурившись:
– А вам она зачем?
Молодец, тетка, бдительная.
– Я ее друг, мы с ней на свадьбе недавно познакомились, – в подтверждение показываю еще несколько фоток, где мы в роли свидетелей, – мы договорились встретиться, но она трубку не берет. Вот переживаю, может, случись что, а номер квартиры не знаю, только до подъезда ее провожал.
– Беда, – тянет тетенька, – ладно, на бандита ты вроде не похож, помогу тебе. Так девочку, значит, Соня зовут. Хорошая девочка, только грустная всегда очень. Номера квартиры я не могу сказать, знаю только, что на четвертом этаже всегда выходит. Мы с ней в лифте часто встречаемся.
– Спасибо вам, милая женщина! Вы мне очень помогли, может, еще и в подъезд пустите, а то код я не знаю?
– Пустим, куда ж тебя денешь. Если что, я тебя запомнила!
Набирает код на железной двери, я захожу и лечу на четвертый этаж.
Здесь три квартиры, звоню в первую попавшуюся, открывает мне милая старушка. Дверь держит на цепочке, спрашивает:
– Вам кого?
Извиняюсь и рассказываю примерно ту же историю, что поведал теткам внизу, прошу подсказать номер квартиры.
Старушка подозрительно смотрит на меня.
– А ты ей точно друг? А то приходит тут к ней один, напыщенный вечно. Пошумит и уходит, а я потом ее рыдания по полночи слушаю. Может ты такой же «друг»?
Вот и подтверждаются мои самые худшие подозрения.
– Точно друг, – отвечаю, глядя ей прямо в глаза, – я ей помочь хочу, только пока мне надо понять, как. А Соня молчит, боится. Расскажите мне, что знаете.
– Да ничего я не знаю. Она необщительная, поздоровается и глаза опустит. Живет тихо. Только когда приходит этот гад, бывает, слышу, что орет. Ее редко слышу. Вот позавчера опять был, но быстро ушел. Кошку мою Нюсю ногой пнул, сволочь такая, и к лифту пронесся. Злой был, рожа красная, страшная. Точно девочку опять обидел. Но ничего больше не знаю, я живу, ни к кому в душу не лезу. Мне бы свою жизнь дотянуть. А квартира вон ее, рядом с моей. Надеюсь и правда друг ты. А то девочку жалко.
Благодарю старушку, она щелкает замком, а я останавливаюсь над дверью Сониной квартиры, не спешу звонить. Мне нужно перевести дыхание и проанализировать слова соседки.
Но не успеваю я этого сделать, как дверь открывается, и Соня появляется на пороге, в шубе, сапогах и … темных очках. Явно собралась куда-то уходить.
Видит меня и замирает с пораженным видом.
– Привет, – улыбаюсь я.
– Привет, – настороженно. – Ты что здесь делаешь?
– В гости к тебе пришел, – говорю и делаю наглый шаг прямо в открытую дверь. – Вот, пирожные принес, а то кофе мне попить не с кем!
– Я не ждала гостей! – произносит испуганно. – Я ухожу. Выйди, пожалуйста!
– Я понял уже. Но, может, отложишь поход, чайку попьем, а потом я тебя провожу, куда ты там хотела пойти?
Соня нервно оглядывается по сторонам, как будто у нее за спиной кто-то стоит, отрезает жестко:
– Я тебя не приглашала! – буквально выталкивает меня.
Ладно, она явно не настроена на душевные беседы.
– Хорошо, я понял, что не вовремя, но, может, встретимся попозже? Или боишься, что «не муж» заругает.
– Тебе какая разница? Что ты вообще здесь делаешь? Уходи! – почти кричит она.
Выхожу, Соня захлопывает дверь.
– А тебе в очках не темно? Сейчас вроде солнца нет, – тянусь к очкам, хочу снять, но она отскакивает, как ошпаренная.
– Я спешу, и чаи с тобой распивать не собираюсь. Больше не приходи!
Не ждет лифт, буквально бежит вниз по лестнице, а я смотрю на нее, и в душе поднимается мерзкое чувство.
Оно знакомо мне уже. Это злость от осознания, что меня хотят обмануть. А еще я теперь понимаю, кого Соня мне напоминает. Мою сестру. Машка тоже просила меня не лезть, не вмешиваться в ее отношения с мужем, все ходила, синяки замазывала, а однажды он избил ее так, что сестру еле спасли. Я тогда в армии был. У нее внутреннее кровотечение открылось, и ногу он ей сломал так, что она до сих пор хромает. А козлу тому ничего за это не было. У него свои подвязки были, представили все так, как будто она с лестницы упала.
Я узнал обо всем только через месяц, когда домой вернулся. Машу тогда как раз из больницы выписали. Помню, пришел из армии, а она на себя не похожа, худая стала, бледная, и взгляд потух. Я урода этого выловил и навалял ему таких, что он еле ноги унес. Меня потом по ментовкам таскали, могли и посадить, спасибо, дядька похлопотал, и мне контракт предложили. Я вернулся в армию, вот так и забросила меня судьба туда, куда я и не думал. А мудило этот через месяц в аварии разбился. Так что иногда справедливость все же торжествует, иначе я бы его точно прикончил когда-нибудь.
Вот и теперь у меня похожее чувство, и пусть Сонька мне никто, но я всегда остро реагировал, когда слабых обижали, правда, на войне такого дерьма насмотрелся, что думал, душа очерствела, уже не трогает меня чужое горе, оказалось нет. Еще может пробраться в мою действительность жалость и сострадание.
Машка сейчас отошла, замуж снова вышла за хорошего мужика, детишек родила. Но до сих пор, как гляну на ногу ее изуродованную, так хочется волком выть, что не смог тогда ей помочь, что не вмешался вовремя, когда еще можно было.
А сейчас ведь еще могу, только понять надо, что делать и как.
Разворачиваюсь и снова звоню в дверь соседке. Она открывает, и недовольно спрашивает.
– Чего тебе еще надо? Послала она тебя, да? – значит, слышала все, партизанка старая!
– Послала! А как зовут вас, милая женщина?
– Тебе зачем? Сонька послала, так меня на свидание решил позвать? Старая я уже для такого, хотя в молодости была ого-го!
– Охотно верю. Хотел пирожные вам к чаю предложить, в благодарность!
– А, ну это можно, давай, я сладенькое люблю. Баба Зина меня зовут.
Отдаю ей коробку с пирожными и говорю:
– Можно вас еще об одной услуге попросить, баба Зина?
– Ишь ты какой! Что надо?
– Можно, я вам свой телефончик оставлю, а вы, если этот урод опять придет, позвоните мне, хорошо?
– Хм, что, хочешь, чтобы я шпионила?
– Нет, ну зачем так, просто, если что-то интересное увидите или услышите, дайте мне знать. А я вам за это организую регулярную доставку пирожных, – протягиваю ей визитку вместе с несколькими крупными купюрами.
Она ловко так подцепляет их, и говорит:
– Хорошо. Я люблю птичье молоко с кремом.
– Договорились! Еще вопрос, может, знаете, как зовут этого мужика, который к Соне приходит?
– Нужен он мне больно. Не знаю.
– Понятно. Жаль, – придется как-то еще узнавать, что за тип это. А старушка добавляет:
– На машине он всегда крутой приезжает. Черная такая, здоровая. Номера СОМ три пятерки, – вот пропала в бабке чекистка, точно!
От души благодарю старушку за информацию, добавляю ей еще вознаграждения и бегу к своей машине.
Как только добираюсь до офиса, нахожу всю информацию на владельца черного Мерседеса с указанными старушкой номерами. Она совсем не радует. Крученый перец. Сомов Захар Владимирович. Руководит крупным заводом, женат на дочери владельца компании. Официально чист, это как всегда, а вот неофициально… Много тянется к нему грязных нитей, известный в определенных кругах товарищ. Так просто его не прикопаешь. Как же угораздило девчонку связаться с таким дерьмом? И как вытащить ее? Вопросы, на которые не так просто найти ответы.
Соня сегодня была совсем на себя не похожа. Чужой голос, чужие слова, еще и эти чертовы темные очки на пол лица. Понятно, почему она их нацепила, синяки прятала, а так хотелось снова услышать ее заразительный смех, увидеть яркие голубые глаза.
Открываю фотографии со свадьбы и листаю, любуясь ее красотой. Фотографий много, щелкали все, кому не лень, потом сбросили в общую группу. На глаза попадается фото, где запечатлен крупным планом букет невесты. В кадр попали и руки Сони, которые легко узнать по неброскому, аккуратному маникюру. Она держит букет, только взгляд цепляется совсем за другое. Увеличиваю изображение, холодок пробегает по спине. Белесые еле заметные полосы на ее запястье. На максимальном приближении рассматриваю отчетливые следы, которые говорят о том, что Соня уже пыталась свести счеты с жизнью.
Мерзкое чувство внутри усиливается. Вызываю к себе одного из лучших моих парней, даю задание узнать всю подноготную этого козла. Сейчас я собрал только общие сведения и еще кое-что, что слышал краем уха, и додумал по обрывочным сведениям. Мне нужна полная информация: с кем спит, что ест, сколько раз в туалет ходит. Короче все, чтобы потом понять, как прижать эту гниду. Жалко, что Костя умотал в свадебное путешествие. Хорошо, что их медовый месяц будет длиться всего неделю, и скоро он будет в строю. Его связи мне точно пригодятся.
Эти тревожные мысли не отпускают меня до вечера. Ночью мне снова снится кошмар.
Я в плену, сижу в вонючем темном подвале и мечтаю поскорее сдохнуть, но этого мне пока не светит. Ожидание расправы хуже самой расправы. Страх и неизвестность душат паникой, но все это нужно подавить, иначе тебя сломают, а этого допустить нельзя. Я хочу если уж сдохнуть, то хотя бы ощущая себя человеком. Слышу шаги за дверью, понимаю, что пришли мои палачи и следующие несколько часов меня снова ожидают пытки и издевательства.
Просыпаюсь в холодном поту, соскакиваю с кровати. Где-то рядом разрывается телефон. Хватаю трубку, пытаясь выровнять дыхание и рассмотреть, кто звонит. Вижу незнакомый номер, отвечаю, но когда слышу голос бабы Зины, паника еще сильнее захлестывает меня. Выслушиваю то, что она говорит, и от каждого ее слова все холодеет внутри от понимания – я могу снова не успеть…
Глава 6.
Появление Андрея совершенно выбило меня из колеи. Я ожидала его увидеть около своей квартиры меньше, чем появления инопланетян. С трудом удалось от него отделаться. Если он и дальше продолжит интересоваться мной, это плохо закончится.
Когда он попытался войти в квартиру, меня охватила паника. На секунду показалось, что Захар стоит за спиной и все видит. Лучше бы я вообще никуда не выходила, посидела бы голодная. Собственно, почти так и получилось, потому что в магазине я не смогла сообразить, что мне нужно. Бродила потерянно между полок. В итоге принесла домой только молоко и хлопья, но есть все равно не смогла. Аппетит пропал напрочь. Поэтому я снова улеглась в кровать, чтобы бесцельно смотреть в потолок и пытаться не сойти с ума. Сегодня утром пришлось позвонить в студию танцев и сказать, что больше не смогу у них работать. Хозяйка студии была очень расстроена, даже раздражена, ведь до конкурса, к которому мы с детьми усиленно готовились, осталось меньше месяца. Я придумала историю, что получила травму, поэтому не смогу пока работать.
После этого разговора на душе вообще наступила темнота.
Из этого состояния меня вырвал телефонный звонок. Боже. Это Захар. Отвечаю быстро, чтобы его не разозлить, уже с первых слов понимаю, что это бесполезно. Он уже зол.
– Скажи-ка мне, моя ненаглядная, что это за мужик приходил сегодня к тебе?
Внутри все замирает, язык прилипает к небу. Боже! Откуда он знает?
– Я его не знаю, – вру я, – это адресом ошиблись.
– Точно? Ты мне не врешь?
– Нет, – голос дрожит, душит паника.
– А я думаю, что врешь. Но я выясню это. Не хочешь спросить, откуда я это знаю?
– Откуда ты это знаешь? – шепчу, изо всех сил борясь со слезами.
– У тебя в квартире стоит камера.
Господи, о чем это он? Получается, он следил за мной все это время? Значит, он знает о моих поздних возвращениях, и что я не ночевала дома. Мне конец.
Мысли проносятся в голове, как разряды молний, а Захар продолжает после небольшой паузы.
– Ничего не хочешь мне рассказать? – обманчиво мягкий тон, который резко переходит в крик. – Например, где ты шлялась всю ночь? Ты трахалась с кем-то?
– Н-нет.
– Заткнись! Твое счастье, что я посмотрел записи только сегодня, когда я далеко. Потому что иначе...
Он не договаривает, но я могу представить себе это "иначе".
– Я прилетаю завтра, и советую тебе подумать, как ты будешь вымаливать прощение! Только предупреждаю сразу. Это раньше я относился к тебе, как к чистой, только моей девочке, но раз ты решила вести себя как шлюха, я буду относиться к тебе, как к грязной шлюхе! А знаешь, что я делаю со шлюхами?
Захар отключается, а я больше не сдерживаюсь, рыдания рвутся наружу. Я соскакиваю и начинаю бегать по квартире, рыдая в полный голос. Натыкаюсь на мебель, на кухонный стол, с которого посуда падает на пол. Она разбивается вдребезги, я падаю здесь же на пол, просто не могу стоять.
Понимаю, что сейчас я так же разбита, как моя любимая чашка. Я давно покрылась трещинами, от меня уже откололось несколько кусочков, но до сих пор я отчаянно пыталась не рассыпаться, хваталась за какую-то призрачную надежду на перемены. И вот они произошли. Теперь я рассыпалась окончательно, и это не изменить. Хватит тешить себя пустыми надеждами. Свою жизнь я погубила, когда связалась с Захаром. Она окончена давно, осталось только дойти до логичного конца и сделать последний шаг.
Я замираю, прекращаю рыдать. Вспоминаю, что где-то здесь есть камера и Захар, скорее всего, наблюдает за мной прямо сейчас, наслаждается моими страданиями. Я ощущаю себя бабочкой под стеклом, которую жестокий хозяин насадил на иглу страха и отчаяния и теперь наблюдает, упиваясь ее беспомощными метаниями.
Хватит ему дарить кайф. Пусть я слабая, запуганная бабочка и у меня нет ничего своего, но кое-что у меня осталось. Единственное, чем я еще могу распорядиться.
Я давно уже балансирую на грани, давно думаю об этом, вот и знак, что пора. Я не хочу больше быть его игрушкой, не хочу жить так, не хочу сидеть и бояться его прихода, прокручивать в голове все, что он может со мной сделать. Ожидание наказания хуже самого наказания. Поэтому я не буду ждать.
Я иду в душ, моюсь в последний раз. Сушу волосы. Надеваю мое любимое платье. Оно белое, легкое. Не надеваю больше ничего. Не хочу.
Выхожу из квартиры в домашних тапочках и иду по лестнице вверх. Кажется, сзади открылась дверь бабушки-соседки. А возможно, мне показалось. Сейчас глубокая ночь, все спят. Поднимаюсь на последний этаж, в руке у меня ключ, я давно сделала себе дубликат, я ведь знала, что так будет.
Поворачиваю ключ в замке. Дверь со скрипом открывается, я выхожу на крышу. Меня обжигает морозный воздух, вокруг кружатся нежные белые снежинки, ночь потрясающе красива.
На небе луна и звезды.
Странно. Разве, их не должны закрыть тучки, из которых идет снег? Подхожу к самому краю, замираю от потрясающей картины ночного города. Любуюсь сотнями городских огоньков, вижу под собой желтые квадраты окон, за каждым из которых скрывается своя судьба, свои радости и горести, но почти везде слышны крики детей, разговор мужа и жены. Кто-то спит, кто-то занимается любовью, кто-то ругается. Но все они не одиноки. У каждого есть кто-то, кому они дороги, а у меня нет никого.
Поэтому еще раз прихожу к выводу, что жизнь моя бессмысленна. Огни сливаются перед глазами, я чувствую влагу на щеках, легкий ветерок треплет мою белую юбку, но я почти не чувствую холода. Наверное, потому, что я изнутри совсем замерзла. Берусь за ржавый железный поручень.
Пора.
Смотрю вниз, и сердце замирает от ужаса.
Смогу ли я прыгнуть?
Вспоминаю лицо Захара, его последнее обещание, и понимаю, что смогу. Делаю решительный шаг, ставлю ногу на ограждение. Неуклюже перебираюсь и оказываюсь на самом краю бездны.
Вот и все. Вот так и кончилась моя бездарная жизнь.
Прости меня, папочка, что я так и не стала тем, кем ты мечтал. Я так соскучилась за тобой. Так хочу тебя обнять. Возьми меня к себе.
Вспоминаю про запрет самоубийства церковью. Это самое страшное, что меня останавливало. Но сегодня я не буду думать про ад. Ад на земле, у меня в душе, и мириться с ним я больше не могу. Я ухожу не потому, что не хочу жить, а потому что не могу больше жить так. Я не могу распоряжаться своей жизнью, поэтому хотя бы смерть выберу сама. Вспоминаю молитву, прошу прощения у Бога. Начинаю снова всхлипывать.
Боже! Как же страшно! Отрываю ногу, заношу ее над бездной, мне в лицо дует ветер, бросает ворох снежинок.
Собираюсь с духом, чтобы оторвать руки от ограждения и броситься вниз. Но что-то мешает мне. Что-то удерживает от последнего шага.
Боже! Какая же я трусиха. Даже этого сделать не могу! Начинаю снова рыдать от досады на себя, от злости, от невозможности что-то изменить. Не знаю, сколько я стою так, рук и ног уже не чувствую. Но постепенно слезы высыхают.
Все, хватит истерить. Я все решила. Надо просто шагнуть вперед. Это ведь легко. Не думать, что делаю шаг в бездну, а представить, что иду к свету. Почему-то невольно перед глазами встает образ Андрея, я слышу его голос, он зовет меня, и я мысленно делаю шаг к нему...
Глава 7.
Лечу на полной скорости по ночным дорогам, не обращая внимания на светофоры. Хорошо, что машин мало. В голове набатом стучат слова соседки: "Она на крыше стоит, сейчас прыгнет!" Вот же дура, чего ж ты полезла туда, почему ничего не рассказала!
Перед глазами ее слезы и шрамы на запястье.
"Как же так! Подожди меня, дурочка, не прыгай!" – мысленно уговариваю ее, а у самого внутри дрожит все от напряжения. Понимаю, что пока я тут еду, она могла десять раз сделать последний шаг.
Подлетаю к дому, выскакиваю из машины, оглядываюсь со страхом, боясь увидеть ее тело на белом снегу. Ничего нет, хотя это еще ни о чем не говорит. Заскакиваю в подъезд, вызываю лифт. На мое счастье он открывается сразу. Еду, считая этажи. Мне кажется, он ползет медленнее черепахи, внутри все горит от напряжения.
Выскакиваю на последнем этаже и бегу к двери, ведущей на крышу. Она открыта настежь, около нее стоит баба Зина. Она пытается мне что-то сказать, я не слышу, отталкиваю ее, выбегаю на мороз.
На самом краю крыши стоит Соня, спиной ко мне. На ней белое платье, полы которого раздувает ветер.
Она похожа на ангела, который спустился с небес на заснеженную крышу, кажется, сейчас взлетит.
Замираю только на секунду, оценивая ситуацию. Тихо ступаю по снегу.
Кажется, Соня не слышит меня. Хочется заорать, но боюсь напугать ее.
Мне остается сделать всего несколько шагов, когда Соня заносит ногу над краем, сердце у меня подскакивает к горлу, я начинаю говорить:
– Нет, Соня, не надо! Не делай этого. Иди ко мне. Я помогу. Не бойся.
Она не реагирует, кажется, что и не слышит меня вовсе.
– Иди ко мне! – снова зову, но она отпускает руки и шагает не ко мне, а навстречу смерти... Бросаюсь вперед, секунда, и ее рука крепко зажата в моих. Дергаю ее на себя, но нога ее соскальзывает с края.
Соня кричит, зависая над пропастью. Держать ее тяжело, боюсь не справиться, но Соня хвастается за меня второй рукой, продолжает всхлипывать, но карабкается назад на крышу, помогая мне.
Подтягиваю ее, рыча от усилий, обхватываю за плечи, перетаскиваю через ограждение, и мы падаем вместе в снег. Тяжелое дыхание рвет грудную клетку, но в голове одна мысль. Я успел. Я спас ее.
Прижимаю Соню к себе. Она молчит, дрожит вся, холодная, как ледышка. Еще бы, стоять столько времени на морозе в одном легком платьице. Стаскиваю с себя теплую куртку, кутаю в нее Соню. Она не сопротивляется. Снова как безвольная кукла. Начинает всхлипывать.
– Тихо, тихо, – говорю я, глажу ее по голове, – пойдем отсюда.
– Зачем ты меня спас? Не надо было, – всхлипывает она.
– Надо, – твердо отрезаю я.
– Он все равно меня убьет. И тебя.
– Пусть попробует. Кишка тонка. Пойдем. Тебе согреться надо, – встаю сам и поднимаю ее следом.
– Я домой не пойду. Там он за мной смотрит.
– Он в квартире? – не понимаю я.
Она отрицательно качает головой.
– Камера там, – намного понятнее не стало, но это все потом.
– Хорошо. Ко мне поедем.
– Не надо. Брось меня, иначе и тебе достанется. Ты не знаешь. Он страшный человек.
– Хватит меня бабайками пугать! – поддерживаю ее, помогаю идти, она спотыкается.
С трудом доходим до двери. Баба Зина так и стоит здесь. Начинает причитать:
– Успел, голубчик, спас девочку. Как же ты милая? Чего ж это ты удумала.
– Тихо, баб Зина, – обрываю этот поток, – согреть ее надо, а к себе она идти не хочет. Беги, чайник ставь. Как раз с пирожными попьем.
– Ой, бегу, милок, бегу.
Соня сидит за столом на кухне у бабули. Та надела на нее теплые носки, укутала пуховым платком. Вид был бы забавный, если бы не пустой, потерянный взгляд. Бабка пытается отпаивать ее горячим чаем с какими-то травами, Соня послушно пьет, но больше никак не реагирует на ее причитания.
Не нравится мне Соня. Совсем не нравится. Допивает чай, и я тащу ее к выходу.
– Я домой не пойду, – снова заводит пластинку она.
– Конечно, не пойдёшь. Ко мне поедем. Только советую тебе все же вернуться в квартиру и забрать документы и что тебе еще нужно, потому что больше я тебя сюда не пущу.
– Мне ничего не нужно, а документов у меня нет, – все также потерянно отвечает она.
– Как нет документов? – удивляюсь я.
– Вот так. Они уже давно у него.
Вот сука. Даже документы у девчонки забрал.
– Понятно. Не парься. Восстановим твои документы, если надо будет. И вещи купим. Вообще не проблема.
– Не надо мне ничего. Не хочу.
– Так, все. Пойдем отсюда. Потом решим, чего хочу, а чего не хочу.
Привожу Соню домой. Она такая же. Делает все, что говорю, но на живую не похожа. Все тот же потерянный взгляд, кутается в мою куртку, не хочет снимать, даже когда мы в квартиру заходим. Наверное, никак не отогреется.
– Сейчас горячую ванну тебе сделаю, сразу тепло станет.
– Не надо. Не станет, – вздыхает обреченно, проходит в гостиную и садится на диван. Поджимает ноги, укутывается в мою куртку с головой, ложится на маленькую подушку на самый край дивана. Как котенок, ей богу. Жалко ее, но что еще сказать, не знаю. Подхожу ближе, сажусь рядом на корточки.
– Сонь, посмотри на меня, – прошу аккуратно. Она выглядывает из своего укрытия, – все хорошо будет. Правда. – пытаюсь ее успокоить.
– Не будет. Надо было прыгать, зря ты меня спас.
Начинаю злиться.
– И что бы было тогда? Лежала бы ты сейчас на заснеженном асфальте, как куча фарша! Ты видела когда-нибудь изувеченные тела? Кровь, кишки, оторванные конечности?
Она смотрит на меня с ужасом, начинает опять всхлипывать.
– Вот и не дай бог тебе такое увидеть! Смерть – это страшно, от нее бежать надо, а не звать в гости.
– А если жить страшнее? – распахивает свои глазища, полные слез.
И что на это возразить, я не знаю, потому что да, иногда жить страшнее.
– Сонь, я тебе предлагаю помощь, – беру ее за руку. – Ты больше не одна. Я никому не позволю тебя обижать.
Трепетно прикасаюсь ладонью к ее щеке, на которой темнеет синяк, смотрю в ее глаза и вижу в них такое, от чего хочется одновременно прижать к себе до боли и головой об стену треснуться, чтобы не смотрела так. С сомнением и восхищением.
– Зачем тебе это? – тихо спрашивает она.
– Сам не знаю, – отвечаю честно.
Конечно, жалко ее, но глупо не признать, что она затрагивает во мне какие-то тайные струны, не стал бы я помогать любой другой, прошел бы мимо, а Соню бросить не могу. Как вспомню глаза ее ведьменские, голубые, полные боли и слез, в душе такая волна поднимается, что убить за нее готов. Не знаю, что это, почему и откуда, но думать об этом некогда. Это так, и я принял такое положение вещей быстрее, чем ожидал.