Упырь пана Ждановича

© Екатерина Звегинцева, 2026

ISBN 978-5-0071-2936-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Упырь пана Ждановича

Глава 1

В Ждановичи Ежи Мирецкий попал под вечер. До Гродно оставалось не больше двух миль, но после трёх дней непрерывного дождя дорогу развезло окончательно: колеи стояли полные воды, в низинах лошади вязли почти по бабки, а над полями уже собирался густой туман. Поэтому, когда за мокрыми липами показались ворота шляхетского двора, Мирецкий, не колеблясь, свернул к ним.

Старый холоп, отворивший ему дверь, назвался Паволом и на вопрос о хозяине ответил, что пана Ждановича похоронили девять дней назад.

Ежи снял шапку и перекрестился.

— Я не знал.

Он собирался было ехать дальше, но старик посмотрел на него с недоумением.

— Куда же ваша милость? Льёт как из ведра, да и ночь на дворе.

— После похорон не до гостей.

— Обождите, ваша милость.

Павол прикрыл дверь и исчез. Вернулся он через несколько минут.

— Пани просит.

Коней увели в конюшню, слуга Мирецкого отправился к холопам, плащ забрали сушить, а самого Ежи проводили в дом. Перед образами горели свечи, пахло воском и можжевельником. Но жизнь усадьбы шла своим чередом: из кухни доносился звон посуды, кто-то во дворе громко требовал сухих дров, в дальней части хлопали двери.

Пани Жданович приняла гостя в малой гостиной.

Она была ещё молода, в чёрном, без украшений; только у горла белел узкий воротник. Волосы были убраны под темный чепец, глаза — то ли карие, то ли зелёные, при свечах не разобрать — смотрели на гостя чуть настороженно. Мирецкий задержал на ней взгляд немного дольше, чем собирался, и поклонился.

— Ежи Мирецкий, из великопольских Мирецких, герба Любич, состою на королевской службе. Примите мои соболезнования, пани. И прошу извинить за невольное вторжение.

— Благодарю вас, пан Мирецкий. Вы не могли знать. Агнешка Жданович. Прошу садиться.

Павол подал вино.

— Вы, должно быть, на сеймик? — спросила Агнешка.

— Да. По королевскому поручению. Если завтра дорога позволит добраться в город.

— Доберётесь. Слышала, что уже многие съехались. Пан Бжостовский приехал ещё вчера, как и Вержбицкий. Журавский сегодня.

— Это который Журавский? Рыжий Казимир?

— Он.

Агнешка взглянула на него.

— Вы с ним приятельствуете?

Ежи чуть пожал плечами.

— Случалось пить вместе.

Агнешка едва заметно усмехнулась и отпила вина.

Она назвала ещё нескольких. Двоих Ежи знал по службе, с третьим когда-то встречался и не был уверен, что хотел бы увидеться снова.

Оказалось, Агнешка несколько лет провела при дворе и уехала из Варшавы незадолго до того, как Ежи стал бывать там подолгу. Круг их знакомств во многом совпадал, и говорила она о людях метко, порой насмешливо, но без злости. Беседа, начатая Мирецким из вежливости, незаметно стала ему интересна.

Павол появился в дверях.

— Пани, ужин готов.

— Подавай. И принеси венгерского.

— Służę, pani.

За ужином разговор продолжился ещё свободнее. От придворных историй незаметно перешли к недавней войне, от неё — к европейской политике, а потом к одной новой книге: Ежи читал её на французском, Агнешка — в польском переводе. Здесь они не сошлись, хотя довольно скоро стало непонятно, спорят они об авторе или всё-таки о переводчике.

— Вы любите читать? — спросил Ежи.

— Очень. Зимой, правда, времени больше.

— А летом?

— Летом хозяйство. Три деревни, мельница, два пруда. Ещё лес — хотя насчёт него у пана Бжостовского своё мнение.

— Спорный?

— Уже пятнадцатый год.

— Так долго?

— Из-за копца. Никто уже толком не помнит, где он стоял.

— И за столько лет так и не смогли разобраться?

— Ни мой покойный муж, ни пан Бжостовский уступать не собирались. Теперь, впрочем, это дело наследника. Он был в Кракове, когда пришло известие. Ждём со дня на день.

К тяжбе больше не возвращались. Павол убрал со стола, принёс сыр и пирог со сливами, а беседа давно уже ушла в другую сторону.

Некоторое время спустя Павол вошёл со свежими свечами и принялся менять догоревшие. Только тогда Ежи заметил, как поздно. Он охотно посидел бы ещё, но приличия требовали откланяться.

— Боюсь, я и без того злоупотребляю вашим гостеприимством, пани.

— Тогда не стану вас задерживать.

Мирецкий поднялся, поклонился и коснулся губами её руки.

— Благодарю вас. За ужин и особенно за ваше общество.

— Доброй ночи, пан Мирецкий.

— Доброй ночи, пани.

Павол проводил его в другую половину дома. Комнату Ежи отвели рядом с библиотекой. Постель уже была приготовлена, в печи догорали поленья, на столе стояли кувшин с водой и подсвечник.

— Ещё что-нибудь угодно вашей милости?

— Нет, Павол.

— Доброй ночи, ваша милость.

Павол поклонился и вышел.

Оставшись один, Ежи снял перевязь и контуш, стащил сапоги и подбросил в печь полено. Спать ещё не хотелось. Он раскурил трубку, достал из дорожной сумки бумаги, которые понадобятся завтра на сеймике, и устроился с ними у огня.

Дождь не прекращался. Временами ветер бросал его в окно, и слышно было, как вода стекает с крыши. Ежи успел просмотреть несколько листов, когда за стеной что-то глухо стукнуло.

Он поднял голову.

Сначала было тихо. Потом послышался скрип, будто передвинули что-то тяжёлое, следом — ещё один удар.

Мирецкий отложил бумаги и прислушался.

За стеной явно чем-то занимались: что-то двигали, один раз уронили с таким грохотом, что Ежи невольно поморщился. Для домашних дел час был поздний, но мало ли что могло понадобиться в библиотеке. Он снова взялся за бумаги.

Вскоре опять загремели.

На этот раз Мирецкий обулся, взял подсвечник и вышел в коридор.

У двери библиотеки шум мгновенно стих. Ежи постоял, прислушиваясь, и постучал.

— Кто там?

Никто не ответил.

Он постучал ещё раз, громче.

— Эй!

Тишина.

Ежи попробовал дверь. Заперто.

Он нахмурился. Будить среди ночи весь дом из-за странного шума в библиотеке было бы нелепо. Мирецкий ещё немного постоял у двери, затем вернулся к себе.

Больше за стеной не шумели.

Утром распогодилось. Павол принёс горячую воду и распахнул ставни. С мокрых деревьев ещё капало, но над полями уже светлело.

— Дорога как? — спросил Ежи.

— Скоро просохнет.

К завтраку подали хлеб, масло, яйца, сыр и холодное мясо. Перед Агнешкой Павол поставил небольшую чашку имбирной поливки.

Ежи взглянул на чашку.

— Варшавская привычка?

— Именно с имбирем.

Он улыбнулся.

— Прекрасно вас понимаю.

Агнешка кивнула Паволу:

— Пану тоже.

Когда Павол вернулся с другой чашкой, разговор уже шёл о предстоящем сеймике. Агнешка назвала ещё двух соседей, которых Ежи мог там встретить, и предостерегла от пана Коссаковского, имевшего обыкновение начинать спор прежде, чем собеседник успевал открыть рот.

— Полезное свойство для сеймика, — заметил Ежи. — Я бы сказал, незаменимое.

Павол налил ему поливки.

Агнешка взглянула на гостя.

— Вы хоть выспались?

— Вполне. Хотя некоторое время сомневался, дадут ли мне уснуть.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то ночью шумел в библиотеке.

Она перестала резать мясо.

— В библиотеке?

— Что-то двигали, один раз, кажется, уронили. Я вышел посмотреть — всё стихло. Дверь была заперта.

Павол медленно поставил серебряный кувшин.

— Точно заперта, ваша милость?

— Заперта.

— И шум шел оттуда?

Старик перекрестился.

Агнешка посмотрела на него.

— Павол?

— Как же так, пани? Я же своими руками клал книгу пану Лукашу в гроб.

— Клал.

Ежи посмотрел на обоих.

— Кажется, я чего-то не понимаю.

— Перед похоронами Павол выпросил книгу для пана Ждановича, — объяснила Агнешка. — Я разрешила взять Гольдаста, Politische Reichshändel.

Она чуть поморщилась.

— На редкость нудная.

Ежи усмехнулся.

— Читал.

— Неужели всю?

— Практически.

— Тогда понимаете, почему я её не пожалела.

— Пан Лукаш немецкого-то не разумел, — сказал Павол.

Агнешка повернулась к нему.

— Поэтому ты и выбрал немецкую?

— А как иначе, пани?

— Вот теперь, — сказал Ежи, — без объяснений точно не обойтись.

Павол посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Так это чтобы пан не ходил.

Ежи подождал.

— Куда?

— Ночью.

Агнешка улыбнулась.

— Павол, боюсь, ты окончательно запутал пана Мирецкого. Расскажи толком и с начала.

Старик помолчал, собираясь с мыслями.

— У нас, у словаков, говорили: иной покойник лежит себе смирно, а другому и на том свете покоя нет. Дело оставил, обиду какую — мало ли. Такой ночью непременно встанет и отправится себе бродить. А до первых петухов ему назад надо.

— И что же с ним делать?

— Занять чем-нибудь. Чтобы до утра провозился.

Ежи посмотрел на него.

— И ты решил дать пану Ждановичу книгу?

— А что? Пан Лукаш грамотный был.

Агнешка подняла брови.

— Поэтому непременно немецкую?

— На польском-то он быстро прочтёт. А с чужим языком провозится. Пока слова разберёт, пока смысл поймёт — глядишь, уже петухи.

Ежи медленно поставил чашку.

— То есть покойника удерживают в могиле трудностями перевода?

Агнешка рассмеялась.

— По-моему, весьма просвещённый обычай.

— А переводить-то зачем? — продолжал Павол. — Ему понимать надо.

Ежи посмотрел на Агнешку.

— Сдаюсь.

— В Полесье проще, — сказала она. — Мак насыпают. Пока покойник все зёрна пересчитает, ночь кончится.

— Тоже годно, — одобрил Павол.

— Рада, что наши традиции не хуже словацких.

— Маку только побольше надо.

Агнешка подняла брови.

— Непременно запомню.

Ежи отпил поливки, всё ещё улыбаясь.

— Значит, книга могла быть любая?

— Лишь бы пану над ней помучиться пришлось.

Мирецкий покосился на Агнешку.

— А я уже подумал, что Голдаст — необходимая часть обряда.

Она рассмеялась снова.

Павол остался серьёзен.

— Только книга, выходит, не помогла.

Агнешка посмотрела на старика.

— Павол, довольно.

Тот пожал плечами и принялся собирать со стола.

Ежи перевёл взгляд на дверь библиотеки.

— А библиотеку на ночь запирают?

— Всегда, — сказала Агнешка.

— Ключ у кого?

— У меня. У мужа был свой.

Павол замер с блюдом в руках.

— Павол.

— Я ничего, пани.

— Вот и не надо.

Старик поджал губы и вышел.

— Где второй ключ? — спросил Ежи.

— Не знаю. После похорон я его не видела.

— Вот как.

Агнешка посмотрела вслед Паволу.

— Теперь он окончательно уверен, что ночью приходил Лукаш.

— За новой книгой?

Она улыбнулась.

— Возможно, он ищет словарь?

Глава 2

В сенях послышались торопливые шаги. Кто-то заговорил с Паволом, тот резко переспросил, и через мгновение в дверях появился молодой холоп — запыхавшийся, с грязью на сапогах и полах сермяги.

— Пани, из лесу прискакали.

Агнешка повернулась к нему.

— Что случилось?

— Бжостовские копец разрыли.

Она сразу встала.

— Где?

— У Чёрного ручья. Старый раскидали, новый ставят, ближе к воде.

— Кто там?

— Молодой пан Бжостовский.

— Станислав?

— Он, пани. И людей с ним много.

Ежи вспомнил вчерашний разговор.

— А его отец уже на сеймике.

— Со вчерашнего дня, — сказала Агнешка.

— Удобно.

— Не то слово.

Она вышла в сени.

— Павол!

Старик появился из-за двери.

— Тут я, пани.

— Вели седлать. И найди Якуба. Пусть соберёт людей.

— Сейчас, пани.

— И Мацея ко мне. Он покажет, где они.

Павол поспешил прочь.

— Я поеду с вами, — сказал Ежи.

Агнешка обернулась.

— А сеймик?

— Успею.

Она задержала на нём взгляд.

— Тогда едем.

Когда Ежи вышел во двор, Агнешка уже сидела на невысокой гнедой кобыле. Подол её платья был подобран для верховой езды; поверх она накинула суконный плащ. У ворот ждали Мацей, Якуб и ещё несколько дворовых.

Ежи сел на коня.

— Веди, — сказала Агнешка Мацею.

Тот тронул первым.

Дорога к лесу сначала петляла между полями, потом свернула к мельнице. Земля ещё не просохла, и местами приходилось ехать шагом. Агнешка держалась впереди рядом с Мацеем.

— Старый копец совсем разобрали?

— Почитай весь, пани. Камни раскидали, землю сравняли.

— А новый далеко?

— Саженей двадцать будет. Может, больше.

— К ручью?

— К нему.

Ежи поравнялся с Агнешкой.

— Двадцать саженей — много?

— Если провести межу оттуда, Бжостовским отойдёт не только спорный лес. Ещё часть мельничного луга.

— А где копец стоял прежде действительно никто не помнит?

— Помнят якобы все, — сказала Агнешка. — Только каждый твердит своё.

Мацей обернулся.

— Я помню, пани.

— Ты служишь Ждановичам сорок лет. Бжостовские скажут, что именно поэтому твоя память так хороша.

— А чего мне врать?

— Я тебе верю, Мацей. Но суд может решить иначе.

Старик недовольно засопел.

Через некоторое время впереди показалась опушка. Между деревьями виднелись люди и свежая, ещё тёмная земля.

Станислав Бжостовский встретил их верхом. Он был на вид чуть старше двадцати, широкоплечий, светловолосый, с красивым резким лицом, в дорогом жупане и высоких сапогах. Увидев Агнешку, снял шапку.

— Пани Жданович.

— Пан Бжостовский.

— Не думал, что вас потревожат из-за такой малости.

— Двадцать саженей моей земли — довольно крупная малость.

— Спорной земли.

Агнешка посмотрела на новый копец.

— Верните старый на место.

— Мы как раз и возвращаем его на место.

— Он всё время, сколько я здесь живу, стоял там.

— Потому что ваш муж пятнадцать лет не желал признать ошибку.

— Как и ваш отец.

Станислав усмехнулся.

— Значит, по крайней мере в одном они были согласны.

Ежи оставался чуть в стороне.

— Кто может подтвердить, где была старая межа? — спросила Агнешка.

— Мои люди.

— А мои утверждают обратное.

— Вот потому тяжба и длится пятнадцатый год.

— Был ещё Сакович, — сказал кто-то из дворовых Ждановичей.

Станислав быстро взглянул на него.

— Какой Сакович?

— Пётр Сакович. Землемер. Он старый копец ставил, ещё при пане-отце Ждановича.

— Сакович давно сгинул неведомо куда.

— А вот и нет, — возразили ему, — говорят, видали его в городе.

— Не сгинул, — подтвердил Мацей.

Агнешка повернулась к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Пан Лукаш нашёл его.

— Когда?

— Перед самой смертью. Недели за две, может. Сам мне сказал: «Сакович объявился. Теперь поглядим, чей лес».

Агнешка нахмурилась.

— Странно, мне он ничего об этом не говорил.

Ежи заметил, что Станислав больше не улыбается.

— Мало ли что сказал покойный.

— Тогда у Саковича и спросим, — ответила Агнешка.

— Спрашивайте. А копец останется здесь.

— Нет.

— Пани Жданович, мои люди второй раз его перекладывать не станут.

— Тогда дождёмся вашего отца.

Станислав резко повернулся к ней.

— Моего отца здесь нет.

— Я заметила. При нём вы обычно ведёте себя приличнее.

Он побледнел.

— Оставьте моего отца, пани. Я сам способен заниматься делами Бжостовских.

Агнешка посмотрела на разрытый копец.

— Вижу, насколько преуспели.

До сих пор Ежи не вмешивался. Теперь он подъехал ближе.

— Пан Бжостовский.

Станислав повернулся к нему и только теперь, кажется, рассмотрел как следует.

— Простите, пане, с кем имею честь?

— Ежи Мирецкий, из великопольских Мирецких, герба Любич. К вашим услугам.

— В таком случае, пан Мирецкий, вы, вероятно, понимаете, что это давняя тяжба между нашими семьями.

— Поэтому до сих пор я и молчал.

Ежи указал на разрытую землю.

— Но ещё сегодня утром копец стоял там?

Станислав помедлил.

— Стоял.

— А теперь он здесь.

— Здесь ему и место.

— Возможно. Об этом и будете спорить.

Ежи перевёл взгляд на людей Бжостовского.

— А пока я бы больше ничего не трогал.

— Это совет?

— Да.

— А если я ему не последую?

Ежи чуть пожал плечами.

— Тогда боюсь, что сегодня на сеймике будут обсуждать не только старую тяжбу, но и то, каким способом вы решили её закончить.

Станислав посмотрел на него исподлобья.

— Угрожаете, пан Мирецкий?

— Боже упаси. Просто двадцать саженей земли трудно передвинуть незаметно.

Станислав не ответил сразу.

Потом повернулся к своим людям.

— Довольно. Оставьте.

Работа прекратилась.

Агнешка указала на свежий копец.

— Его тоже.

— Нет, пани. Он останется до решения тяжбы.

— На новом месте?

— На прежнем.

Агнешка посмотрела на Ежи. Тот едва заметно покачал головой.

Она помолчала.

— Хорошо. До решения тяжбы никто больше не трогает межу.

— Ни вы, ни мы.

— Ни мы, ни вы.

Станислав коротко поклонился.

— Пани Жданович. Пан Мирецкий.

Он развернул коня и поехал к своим.

Агнешка проводила его взглядом.

— Сакович, — сказала она.

Ежи вопросительно посмотрел на неё.

Она тронула поводья. Мацей с остальными уже отъехал вперёд; несколько минут они ехали молча.

— Лукаш ничего мне не говорил, — сказала наконец Агнешка. — Ни о том, что нашёл этого Саковича, ни о том, встречались ли они.

— Мог просто не успеть.

— За две недели?

— Возможно, собирался сначала получить от него что-нибудь более существенное, чем обещание вспомнить старый копец.

Агнешка взглянула на него.

— Свидетельство?

— Или письмо.

— Тогда оно было бы в секретере. Муж держал там все бумаги по тяжбе.

— Было?

— Нет. Я разбирала его бумаги после смерти.

Ежи кивнул.

— Значит, либо ничего не получил, либо не положил туда.

— Похоже на то.

Лошадь Агнешки оступилась в размокшей колее; она придержала её и снова пустила шагом.

У развилки дорога к усадьбе уходила вправо, к Гродно — влево. Ежи остановил коня.

Агнешка тоже придержала кобылу.

— Вам туда.

— Знаю.

Оба помедлили у развилки.

— Если вспомните что-нибудь о Саковиче — как пан Жданович нашел его, с кем говорил о нём, — не отбрасывайте даже мелочи.

— Хорошо.

— Обсудим вечером.

Агнешка взглянула на него.

— Вы собираетесь вернуться?

Ежи чуть улыбнулся.

— Мне ведь ещё нужно узнать, помог ли покойному словарь.

Агнешка рассмеялась.

— Хорошо. Я велю никого не пускать в библиотеку.

— Особенно Павола.

Ежи снял шапку.

— До скорой встречи, пани.

— До встречи, пан Мирецкий.

Он повернул коня на дорогу к сеймику.

Агнешка проводила его взглядом и только потом тронула кобылу.

Вернувшись в усадьбу, она отдала поводья конюху, сбросила в сенях плащ и сразу отправилась в библиотеку.

Рассказ Мирецкого о ночном происшествии при дневном свете казался почти нелепым. Кто-то среди ночи двигал мебель в запертой библиотеке, а когда он вышел в коридор, таинственно исчез. Если бы не пропавший ключ Лукаша, Агнешка, пожалуй, решила бы, что Ежи ошибся.

Замок открылся как обычно.

Агнешка вошла и оставила дверь открытой.

В библиотеке всё выглядело почти так же, как перед похоронами. Тяжёлый стол у окна, кресло Лукаша, шкафы и полки вдоль стен. На столе лежали две книги; ещё одна стояла на подоконнике.

Агнешка нахмурилась.

Лукаш был педантом. Каждая вещь в доме имела своё место, и если Агнешка, взяв книгу, случайно ставила её не туда, он мгновенно это обнаруживал.

Ordo est anima rerum, — неизменно напоминал Лукаш, после чего объяснял Агнешке то, с чем она и без того была совершенно согласна. Трудность состояла лишь в том, что сама она никогда не видела особой разницы между двумя соседними местами на полке.

Теперь же привычный ordo был явно нарушен.

Несколько книг стояли не там. Одна была повернута корешком внутрь, другая втиснута между томами, которым явно не соответствовала по формату. Агнешка медленно прошла вдоль полок. Чем дольше смотрела, тем очевиднее становилось: книги вынимали, просматривали и ставили обратно. Старались делать это аккуратно — но не настолько, чтобы обмануть человека, которому целых двенадцать лет читали наставления о должном порядке.

Агнешка невольно улыбнулась.

Потом улыбка исчезла.

Кто-то что-то тщательно искал в библиотеке её мужа.

Глава 3

До города Ежи добрался значительно позже, чем рассчитывал. У бернардинского костёла уже теснились экипажи и верховые лошади; слуги принимали поводья, под навесом и прямо на улице толпилась шляхта. До заседания оставалось немного времени, но, судя по шуму, до самого начала было ещё далеко.

Ежи едва успел спешиться, когда навстречу ему вышел Казимир Журавский.

— Мирецкий! Пане брат! А мы уже решили, что тебя утопило.

— Почти.

— Дороги?

— Дороги, лес, покойник.

Журавский посмотрел на него.

— В каком порядке?

— Пока не решил.

— Тогда выпьем. Может, прояснится.

Ежи усмехнулся.

— Веди.

В корчме неподалёку от костёла было не протолкнуться. Казалось, половина сеймика собралась здесь, а вторая ещё только подъезжала. Пахло мокрой шерстью, табаком и вином; за одним столом спорили о предстоящем заседании, за другим — о лошадях, и оба спора велись с одинаковым жаром.

Ежи увидел Вержбицкого, ещё нескольких знакомых — и наконец старшего Бжостовского.

Тот разговаривал у окна с двумя шляхтичами.