Где начинается Европа

Предисловие

Я написала эту повесть в конце 1980-х на японском, когда еще не дебютировала в Японии, поэтому она вышла в 1989 году на немецком. За два года до этого в тюбингенском konkursbuch Verlag Claudia Gehrke уже вышел мой сборник стихов на двух языках, и «Das Bad» стала второй книгой. Переводчиком выступил исследователь японской культуры, ныне профессор Мюнхенского университета Петер Пёртнер. Он работал вместе со мной.

После совместных размышлений переводчика, редактора, друзей, членов семьи и даже сотрудников типографии книга получила название «Das Bad». В переводе с немецкого это «ванная», то есть место, где можно обливаться теплой или холодной водой. Глагол baden – это не только «входить в ванну», но и «купаться». Он используется и в выражении «обливаться потом», то есть означает погружение тела в жидкость. Японское название, «Чешуйчатка» («Урокомоти»), стало личным ласковым прозвищем, поскольку оригинал так и не увидел свет.

Как-то один японский редактор решил (видимо, опираясь на английский), что das Bad означает «плохая девчонка» и стал умолять меня дать почитать.

Шли месяцы и годы. «Das Bad» перевели на английский, итальянский и испанский, а оригинал так и оставался неизданным. Не то чтобы я его скрывала, просто ждала возможности обнародовать. Меня даже веселило, что появляются переводы неопубликованной повести. Когда было решено переиздать ее на немецком, я предложила сделать японо-немецкую билингву.

1

Человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды, и, пожалуй, ничего удивительного, что отражение в зеркале каждое утро меняется. Кожа на лбу и щеках вела себя как болотистая грязь, заключенная между течениями грунтовых вод и человеческими следами.

Рядом с зеркалом висел мой фотопортрет в раме. День начинался с того, что я принималась искать разницу между портретом и отражением, затем устраняла ее косметикой.

В отличие от свежей кожи, на портрете лицо в зеркале выглядело блекло. Как у трупа. Не поэтому ли квадратная рамка вокруг отражения напоминала о гробе? Придвинувшись к огоньку свечи, я разглядывала мельчайшие, тоньше мушиного крыла, чешуйки, которые покрывали кожу. Осторожно подковырнув одну, я ее счистила. Запахло рыбой. Я принялась счищать чешуйки одну за другой. Расстегнув верхнюю пуговицу пижамы, я заметила, что они покрывают не только лицо, но и грудь, и руки. Так на работу не успеть. Поэтому я решила залезть в ванну, чтобы чешуя набухла и я смогла легко ее соскоблить.

Давным-давно, в бедной деревушке у подножия горы, жила-была беременная женщина, которая была так голодна, что съела сырую рыбу, не поделившись ею ни с кем из соседей. Вскоре женщина родила красивого мальчика. Потом ее кожа покрылась чешуей, и она превратилась в гигантскую рыбу. На суше она больше жить не могла и поселилась в реке. А ее сына стали воспитывать деревенские старики. Другие мальчишки постоянно дразнили его, напоминая о матери. Они бросались словами, не понимая их смысла: «Твоя мамаша – шлюха!» или: «У твоей мамки нет пупка». Мальчик так и рос под градом насмешек. Особенно часто ему повторяли: «Твоя мать – чешуйчатка». Однажды мальчик спросил у старика, что такое «чешуйчатка» и куда делась его мать. Так он узнал, как появился на свет, и задумался, как бы ее вызволить. Только это его и занимало. Думал он, думал, и придумал – надо прорубить скалы и распахать для деревни заливное поле. Так жители разбогатеют. Мальчик обрадовался, пошел к реке и рассказал обо всём матери. Та тоже обрадовалась и решила помочь. Мальчик нарисовал карту и выбрал место, где можно прорубить скалы. Мать же прижалась гигантским покрытым чешуей телом к краю скалы и начала потихоньку ее долбить. День и ночь она колотилась о скалу. Ее чешуйки, перепачканные кровью, разлетались в воздухе, как лепестки сакуры. Оттого деревня, где не было ни единой сакуры, получила название Сакурамура. Когда скалы были расчищены, в деревне появилось поле и люди перестали умирать от голода, но мать, обессилев и лишившись чешуек, вся в крови, скончалась.

Когда я сняла пижаму, зазвонил телефон. Голая, я взяла трубку, но не стала отвечать. Из нее сразу же донесся незнакомый мужской голос:

– Ты?

Я немного подумала и ответила:

– Вы ошиблись.

– Если не ты, то кто это?

Я молча повесила трубку. Таков был первый разговор этого странного дня.

Медленно опуская пальцы ног, я полезла в длинную ванну. Если не колыхать воду, то я выдерживаю даже очень высокие температуры. Затаив дыхание, я закрыла глаза и с головой погрузилась в горячую воду. Открыв глаза, я увидела, что вода колеблется, как прозрачное пламя. Пусть хоронят в воде или в земле, подумала я, а вот кремация – это противно.

Когда я поднялась из воды, чешуйки намякли. Я поскребла их пемзой, и они стали отваливаться. Очень легко отходили. Хорошо, что не надо биться о камень. И сына у меня тоже нет.

Я вернулась к зеркалу и увидела, что на носу, в тех местах, где чешуйки отпали, появились волдыри размером с муравьиные головки. При надавливании они лопались, и из них выходила белая субстанция с запахом тухловатого майонеза. Я давила их один за другим, как завороженная. Снаружи захлопали крыльями птицы. Если я не потороплюсь, то и в самом деле опоздаю на работу. Когда я расправилась с волдырями, кожа стала походить на унылую пустыню, по которой были разбросаны сморщенные воздушные шары. Отражение неба за спиной посветлело.

Снова зазвонил телефон. Я взяла трубку и молчала, пока не послышался знакомый голос:

– Алло, это я.

– Кто это? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Это я, – повторил голос. – Можно сегодня к тебе?

– Хорошо, но я буду поздно. У тебя есть ключи?

– Я тоже работаю и рано не успею. Ну, до встречи.

И откуда я знала, что задержусь на работе?

Я умылась белым песком. Что не сделаешь, чтобы вернуть коже гладкость. Говорят, это даже не песок, а порошок из китовой кости, который долгое время промывали морской водой, а затем сушили на солнце. Я черпала порошок горстями, натирала им щеки, и он будто говорил с моими костями через плоть. Под руками я ощущала свой череп. Под кожей из света и костями из воды возникало еще одно тело. И пока оно живо, никто не может его обнять.

Иногда мне кажется, что я вижу сквозь черепа других. Тогда я влюбляюсь в этих людей.

Нанеся на сухую кожу молочный лосьон, я заметила, что отражение в зеркале стало похожим на фотопортрет. Хотя я называю это вещество «лосьоном», на самом деле оно – не фармацевтический продукт, а настоящее материнское молоко. Оно не только увлажняет, но и дает ощущение бодрости.

Напоследок я расчесала волосы. На равнинах и полях своих снов я старательно вычесываю из волос ядовитые споры и трупики листоедов. В детстве я никогда не причесывалась, поскольку мне казалось, что от этого голова моя пустеет. Я думаю не головой, а волосами. Учителя всегда повторяют, что надо причесываться и завязывать волосы, так как боятся детских волос. В них таится загадочная сила. Поэтому древние люди дарили амулеты из своих волос тем, кто отправлялся в дальний путь, или прикасались к волосам чужеземцев, чтобы вылечиться.

Давным-давно в одной деревне жила женщина-обжора. Она много трудилась, была доброй, и все ее любили, но она ела столько плошек риса, что ее муж сильно удивлялся. Более того, женщина настаивала, что никто не должен видеть ее, пока она ест, и принимала пищу в амбаре поздно ночью. Однажды муж тайком пробрался в амбар и увидел, что женщина превратилась в змею и поглощает плошки риса одну за другой. Он оторопел, а потом достал ружье и пристрелил ее.

Волосы – мертвая, ороговевшая кожа. Часть моего тела уже умерла.

2

Мой портрет, который висел рядом с зеркалом, несколько лет назад снял фотограф по имени Ксандер. Однажды он возник передо мной с тремя камерами Leica через плечо. Первая встреча фотографа и модели. Он рассказал, что снимает «политические репортажи», но, так как жить на деньги от этого невозможно, вынужден создавать проспекты для туристических путеводителей, после чего протянул мне визитку, на которой было написано его имя. Xander. Я не знала, как читается буква «Х», и, поскольку имя с нее начиналось, не понимала, что ответить. А Ксандер уже присел на корточки и начал доставать камеры и аппаратуру. Перед моим взглядом всё еще витала эта «Х». Потом я узнала, что его имя – сокращение от «Александер», но тогда меня терзал вопрос из школьных учебников по математике: «Найдите x». Если X – durchein, то durcheinander (беспорядок), если mitein – miteinander (вместе), но наверняка были слова еще более жуткие. Когда камера уставилась на меня, я смущенно отвернулась, будто кто-то увидел мое отражение. Блеснула вспышка. От объектива осталась только черная дыра.

– Не бойся, это не ружье.

Я пыталась воспринимать камеру как дыру в стене.

– Смотри в камеру! – сказал Ксандер.

Объектив пытался зафиксировать мой взгляд. Мои глаза, как мальки из света, испуганно бросились врассыпную.

– Покажи, что ты настоящая японка. Представь, что мы снимаем плакат для туристов.

Снова блеснула вспышка. Камера нарезала время, как кухонный ножик ветчину. Потом можно взять эти ломтики и посмотреть на них. Попробовать на вкус. Представить как алиби. И всё же зачем алиби? Я еще не знала, что окажусь замешана в убийстве.

– Не отводи глаз от камеры, – сказал Ксандер.

Я и старая Leica. Она заглядывает в мои глаза.

Камера – психоаналитик. Если она хочет выведать секреты моей души, то я останусь невозмутимой. Никаких секретов у меня нет. Но объектив хочет выведать мою кожу.

– Расслабься, – велит Ксандер.

Камера определяет расстояние до объекта и его положение.

– Улыбнись, – строго говорит Ксандер.

Я механически пытаюсь растянуть мышцы лица, но ничего не выходит. Когда влюбляешься, лицо искажается, и улыбка перестает быть естественной. Может, в этом дело.

– Почему ты делаешь столько кадров?

– Снимаю, пока не получу хороший.

– Но у тебя такая отличная камера. Разве ты не можешь снять всё с первого раза?

– Хватит болтать. Это мешает.

«Хватит болтать» мог бы сказать и стоматолог. Камера хочет меня вылечить. Она стремится зафиксировать мое умирающее тело на бумаге и отдалить тем самым от смерти. Вспышка.

– Что ж, хватит.

Ксандер опускает камеру. Теперь его лицо очень похоже на мое.

Через несколько дней Ксандер зашел ко мне с камерой.

– Фотографии не получились. Тебя на них нет, – печально сказал он.

– Почему? Камера сломалась?

– С ней всё в порядке. Фон вышел просто замечательно. Но тебя на нем нет.

Некоторое время мы оба молчали.

– Вот что случается, когда ты не отдаешь себе отчет в том, что ты японка.

Я удивленно посмотрела на Ксандера.

– Ты правда считаешь, что у кожи есть цвет?

Ксандер улыбнулся.

– Конечно. Или ты думаешь, что цветом обладает только плоть?

– У плоти нет цвета. Цвет – это игра света на поверхности кожи. Сами люди бесцветны.

– Но свет играет по-разному на разной коже.

– И на разных людях, и в разные дни.

– Но у каждого свой голос…

– Голоса не существует. Это воздух, который проходит сквозь наши тела.

Ксандер опустил голову и призадумался. Затем взглянул на меня и спросил:

– Можно тебя накрасить?

Он начал пальцами растирать пудру по моему лицу, размазывая ее толстым слоем, пока все поры не оказались забиты и кожа не перестала дышать. Кисточкой он нарисовал тени вокруг моих глаз, как археолог, который аккуратно стирает пыль с обнаруженного глиняного черепка. Потом он нанес помаду цвета моих губ там, где был мой рот.

– Я покрашу твои волосы в черный.

– Зачем красить в черный черные волосы?

– Под вспышкой они седые, как у старухи.

– Просто не ставь вспышку.

– Без нее ничего не видно.

Когда Ксандер покрасил мне волосы, он нарисовал на моей щеке «х».

– В детстве я всегда отмечал буквой «х» всё, что мне было дорого, – сказал он и поцеловал отметку.

Ксандер поставил меня перед стеной и нажал на затвор, как на курок. Знак «х» проник в мою кожу, прервал игру света и словно распял на бумаге образ японки.

3

На самом деле я никакая не модель. Я бедная переводчица, которая редко получает заказы, потому что у нее нет лицензии. Каждый день, накрасившись, иду в офис и жду работу. Если в течение всего дня никто не звонит, вечером возвращаюсь домой. А если звонят, выпиваю немного виски и иду на заказ.

Сегодня мне позвонили из японской компании, которая экспортирует оборудование для консервов, куда рыбу смалывают вместе с костями. Представители компании пригласили на ланч немецкого клиента и предложили мне сопровождать их. Другой переводчик внезапно заболел, поэтому они искали замену.

Ресторан находился в известном отеле с большими окнами и видом на озеро. Пять человек из каждой компании сидели по обе стороны длинного стола – они будто собирались играть в войну.

Я устроилась сбоку от японца, президента компании. Он постоянно кивал и слегка горбился. С немецкой стороны было трое мужчин и две женщины. Одна носила блузку, которая обнажала ее плечи. Другая, в узкой юбке, сидела, скрестив длинные ноги. Обе от гордости слегка выпятили подбородки, обе медленно и спокойно моргали. Только когда они опускали головы, в уголках их губ появлялись морщинки, выдававшие усталость от работы, но тут же исчезали, когда женщины снова выдвигали подбородки.

Японцы – сплошь мужчины средних лет в пиджаках. Один, с длинным лицом, прервал молчание шепотом:

– Эти немки так сексуально одеваются даже на работу.

Все любопытствующие взгляды немцев скрестились на мне.

– Что сказал этот господин? – нетерпеливо спросил один из них.

– Ему очень нравятся старинные столовые приборы, – перевела я то, что никто не говорил.

Оказываясь в дорогих ресторанах по работе, я всегда заказываю морской язык. Он не безвкусный, в отличие от палтуса, и не такой жирный, как карп. Ничто из европейской кухни не сравнится с ним по вкусу. Но мне нравится не только вкус. Мне нравится, что он – «язык». Когда я ем его, мне кажется, что, даже если настоящий язык онемеет, морской будет говорить вместо меня.

Однако сегодня всех угощали большой рыбой, поэтому я не смогла заказать его.

Когда официант закончил разливать вино, президент завел речь. Мина-сама хондзицу-ва мина-сама-о коко-ни сётай сасэтэ итадакимасита кото-о тайхэн коэй-ни омоттэ оримас[3]. Я механически опустила голову и начала переводить. В конце предложения я подняла глаза и встретилась с острым взглядом японца в очках в металлической оправе. Мои соотечественники не любят переводчиц и считают их проститутками, которые отдаются оккупантам. Мужчина в очках, наверное, представлял немецкий язык, который вливался в мои уши, как что-то вроде спермы. Гуудзэн-но дэаи-то иу моно ва най-то иу котовадза-га аримасу га ватакуси-тати-но дэай-о иги ару моно-ни ситэ ику-но ва ватакуси-тати дзисин дэ аримас[4]. Немец справа смотрел на президента круглыми, как у совы, глазами, пытаясь продемонстрировать интерес к его словам, но постоянно переминался с ноги на ногу, так что я поняла: на самом деле ему скучно. Корэкара-мо дзутто мина-сама-гата тотомо ни гамбаттэ ику кото-га дэкимасу ёу, кокоро кара нэгаттэ оримасу сидай дэ аримас[5]. Все чокаются бокалами с аперитивом. Самый молодой немец справа поднимает локоть и медленно опрокидывает рюмку, как актер перед зеркалом. Длиннолицый щелкает языком, приговаривая: «Хорошо идет». Женщина в узкой юбке морщится и смотрит на меня.

– Здесь надо есть тихо, – шепчет мужчина в очках.

– Угу.

– Женщинам не нравится, когда чавкают.

Президент немецкой компании смотрит на меня в ожидании, пока я переведу.

– А что это за вино? – перевожу я то, что никто не спрашивал.

Удовлетворенный президент немецкой компании объясняет, какой это аперитив. Я перевожу на японский, и президент-японец скучающе говорит мне:

– В Токио тоже продается.

– А ты здесь одна живешь? – спрашивает он меня отеческим тоном. – Возвращайся на родину и выходи замуж, чтобы родители не волновались.

Двое поваров внесли большую рыбу на носилках, как больного в автомобиль скорой. Белое, пухлое рыбье брюхо напоминало бедро толстухи, и, наверное, поэтому, когда рыбу водрузили на стол, со всех сторон раздались смешки. Рыбу покрывали толстые сине-зеленые, полупрозрачные чешуйки. Шеф-повар ловко провел ножом от головы до хвоста, счистив их все до единой. Присутствовавшие зааплодировали. Рыбьи глаза уже были вытащены. В открытом рту не торчал язык. Повар быстро и аккуратно нарезал рыбу на одиннадцать кусков и разложил их по тарелкам. В конце осталась только безглазая голова и позвоночник. Сорэ-дэва мина-сан вайн-дэ кампай симасё мирай-но тамэ-ни кампай[6]. Над скелетом рыбы звенят бокалы. Все пьют за будущее.

Некоторое время все молча ели. Я слышала только чужое дыхание и царапанье металлических приборов по керамике.

Пока все ели, мне было спокойно. Во время еды люди не разговаривают.

Вообще переводчица из меня никакая. Я ненавижу разговаривать. Особенно на родном языке.

До первого класса я всегда называла вместо «я» свое имя. В начальной школе учитель сказал, чтобы девочки говорили о себе ватаси, а мальчики – боку. Но все сначала стеснялись, называли себя по именам, либо, например, говорили атаи, или боку-тян, или орэтти, пока не приучились к боку и ватаси. Только я никак не могла приучиться и не хотела, чтобы кто-либо об этом знал, так что совсем перестала разговаривать с людьми. Я говорила только с матерью. И называла себя так, как она обращалась ко мне. Потом, в средней школе, где мне всё-таки пришлось разговаривать, я начала заикаться. Ва-ва-ва-та-та-та-си, например. Моя речь превращалась в месиво, из которого торчали буквы «а». Так я стала себя называть. Когда я заикалась, гласных было столько, что я пела. От этого делалось приятно.

Щелкают зажигалки. Кто-то, видимо, закурил. Все раскраснелись от алкоголя. Челюсти расслабились, как и мысли. Рты открываются, как дыры в мусорных мешках, из них вываливался мусор. Я хватаю его ртом, проглатываю и выплевываю другие слова. Одни пахнут никотином. Другие – кондиционером для волос. Разговор оживает. Все говорят через мой рот. Их голоса заходят в мое нутро и выходят из него. Куски рыбы в моем желудке страдают в агонии. Желудок сжимается, я начинаю заикаться. Заикаться так приятно.