Безмолвное нагромождение. Эссе и проза

В поисках «чистого романа». Художественный мир Ёкомицу Риити

Сборник произведений Ёкомицу Риити (1898—1947), представленный в этой книге, – это не просто подборка текстов одного из самых влиятельных японских писателей XX века, но и картография творческой эволюции, напряженных поисков и метаний, определивших в том числе путь всей современной японской литературы. От ранних, пронзительных психологических этюдов до масштабных теоретических манифестов – творчество Ёкомицу являет собой уникальную лабораторию, где рождался и кристаллизовался тот феномен, который сам автор назвал «чистым романом».

От «Преступления» к «Теории»: эволюция метода

Открывающий сборник рассказ «Преступление» (1917) – это квинтэссенция раннего Ёкомицу. Здесь в центре внимания – гипертрофированное, почти болезненное субъективное восприятие. Смерть птицы-овсянки становится для рассказчика катастрофой космического масштаба, экзистенциальным «преступлением», в котором переплетаются вина, жалость и осознание необратимости утраты. Стиль писателя в этот период – это филигранная работа с ощущениями, где зрительные, звуковые и тактильные образы сливаются в единый поток, передающий хрупкость жизни и мучительную рефлексию интеллектуала.

Однако очень скоро Ёкомицу выходит за рамки чистой субъективности. В таких вещах, как «Север и Юг» (1921), его интересует уже не внутренний мир одиночки, а сложная механика человеческих отношений, детерминированных социальным положением, историей семейной вражды и экономическим расчетом. Конфликт между Акидзо и Кандзи, их манипуляции с фигурой нищего Ясудзи – это уже не просто драма, а точная социологическая и психологическая модель. Писатель начинает выстраивать многоголосую структуру, где каждый персонаж обладает своей правдой, своей логикой и своими слабостями. Это первый шаг к тому «чистому роману», где автор не навязывает свою единственную точку зрения, а становится режиссером, сводящим воедино множество независимых сознаний.

Эту же тенденцию мы видим в «Суде над Марксом» (1923) – одном из ключевых текстов сборника. Здесь Ёкомицу совершает виртуозный психологический и идеологический анализ. Судья, пытающийся докопаться до мотивов сторожа, совершает куда более глубокое путешествие – в лабиринты собственного подсознания, собственных классовых страхов и предубеждений, сформированных теорией Маркса. Предельно обнажается главная проблема: невозможность объективного суждения в мире, расколотом на враждебные классы и подавленном грузом «самосознания». Рассказ становится не только художественным произведением, но и философским трактатом о природе вины, правды и социальной детерминации.

«Теория чистого романа» как манифест и итог

Центральным текстом сборника, его смысловым и теоретическим стержнем, является эссе «Теория чистого романа». Его можно рассматривать как творческое кредо зрелого Ёкомицу и ответ на кризис японской «чистой литературы», которая, по его мнению, замкнулась в самокопании и бескрылом бытописании.

Ёкомицу выступает с резкой критикой сложившегося разделения на «чистую» и «массовую» литературу. Он провозглашает необходимость синтеза: «чистый роман» должен вобрать в себя энергию, занимательность и мощь повествования, присущие популярному роману, но поднять их на высочайший художественный и философский уровень, обогатив «идеологичностью, выдержавшей критику разума, и соответствующим ей реализмом».

В качестве эталонов он приводит великие романы Достоевского, Толстого, Стендаля, которые, при всей их сюжетной насыщенности и «случайности» (ключевое для Ёкомицу понятие, означающее яркие, неожиданные повороты, присущие жизни), являются вершинами мировой литературы. Писатель призывает к созданию масштабных полотен, способных охватить не единичное сознание, а всю сложность современного мира, где сталкиваются множественные «правды» и где автору приходится быть не летописцем собственного «я», а архитектором целых миров.

Представленный в этом сборнике корпус текстов Ёкомицу Риити – это не просто собрание сочинений, а живой документ литературной революции. Писатель, начав с тончайших психологических зарисовок, пришел к осознанию необходимости большого стиля, большого романа, способного стать адекватной формой для изображения катастрофического и сложного XX века. Его «Теория чистого романа» остается не только важнейшим манифестом японского модернизма, но и актуальным вызовом для литературы сегодняшней, все еще разрывающейся между элитарной замкнутостью и коммерческим упрощенчеством. Читая Ёкомицу, мы становимся свидетелями мучительного и блистательного рождения нового типа художественного сознания, для которого единственно возможным реализмом стал реализм тотальный, вобравший в себя всю боль, противоречия и неразрешимые вопросы своего времени. Об этом блестяще написала Людмила Ермакова в статье, посвященной первым переводом классика на русский язык, опубликованным в журнале «Иностранная литература». Недавно издательство «Гиперион» выпустило замечательный сборник «Шанхай», куда был включен одноименный революционный роман.

Задача этого сборника – расширить знакомство русскоязычных читателей с творческим наследием классика японского модерна, чьи работы продолжают будоражить умы не только историков литературы.

I

В деревне закончилась осенняя жатва. В главном зале храма устроили праздник в честь пожарных, отложенный ещё с лета. Наконец-то вино обошло всех собравшихся.

Вдруг с грохотом упала внутрь дверь-сёдзи. В тот же миг сплетённые в клубок Акидзо и Кандзи вкатились в зал. Собравшиеся вскочили с колен.

Вскоре Акидзо, которого держали за руки, выставив наружу голые плечи, уставился на Кандзи и закричал: «Пустите, пустите!»

Кандзи молча, упёршись, пытался двинуться на Акидзо.

– Сегодня уж я этого так не оставлю!

– Чего-о?!

Оба, словно бойцовые петухи со связанными крыльями, снова пришли в ярость в руках удерживавших их людей.

– Отпустите, разве успокоится червяк у меня в животе, если этого типа не прикончить?

– Хватит ныть!

– Чего-о?!

Акидзо вырвался из рук. Он бросился на Кандзи, целясь в грудь, и они снова, сцепившись, грохнулись на татами. Пролилось вино. Покатился картофель.

– Вышвырните их!

– Бей его!

– Давайте, давайте!

Среди суматохи сцепившаяся пара вышибла низкую дверь-сёдзи. Затем, снова выкатившись на высокий деревянный пол, вскоре они, взметая в воздухе четырьмя голыми ногами, свалились во внутренний двор на кусты ардизии. Опрокинулись горшки с пуэрарией и гинкго. Кандзи вскочил на ноги. И, промчавшись через двор по направлению к кладбищу, Акидзо, распахнув грудь, бросился за ним вдогонку.

II

Когда молодые люди в главном зале потеряли их из виду, они, заговорив о причине их ссоры, вновь принялись наводить порядок среди перевернутых угощений и вернулись к выпивке. Однако их рассказы ни в чём, кроме описания падения сёдзи и того, что Акидзо, казалось, брал верх, не сходились. Но, по-видимому, эта ссора не была для них чем-то новым. Судя по их рассказам, дома обоих стояли на севере и юге деревни, их матери были сёстрами, и, хотя мать Кандзи была старшей, она вышла замуж из дома Акидзо в дом отца Кандзи. Однако эти два дома, Северный и Южный, с самой ночи установления родственных отношений уже были словно в ссоре. А началось с того, что дед Акидзо отказал бедному отцу Кандзи, чья кровь считалась нечистой, и тогда мать Кандзи сама добровольно ушла в его дом. После смерти деда отец Акидзо промотал огромное состояние и сбежал. Напротив, отец Кандзи стал так процветать, что подавлял деревенское собрание. И потому, когда дом Акидзо пришёл в упадок и готов был перейти в чужие руки, отец Кандзи, полагая, что настал момент отомстить и отплатить за добро, думал: «Сейчас!». И, несмотря на возражения жены, он восстановил дом её родителей и на следующий год умер. С тех пор дом Кандзи во всём стоял выше дома Акидзо. И те, кто мог понять чувство собственного достоинства молодого человека, не любившего ни перед чем склоняться, естественно, заключили, что причина сегодняшней драки между ними в конце концов началась на почве выпивки, с какого-то «тычка палочками», и снова подняли бокалы.

Однако эти слухи будоражили деревню много вечеров. И продолжались до той поры, когда жители начали ломать голову над первой предстоящей зимней работой – заготовкой дров в горных лесах.

III

До вечера было ещё время. Акидзо хвастался перед встречавшимися людьми дубовым хворостом, что принёс с гор.

И, добравшись до дома, у входа он увидел, что спиной к нему сидит на корточках истощённый нищий.

– Сегодня занят, приходи в другой раз.

Когда он попытался войти внутрь, не снимая вязанки хвороста с плеча, нищий сказал:

– Аки?

Акидзо не помнил, чтобы к нему обращались так фамильярно.

– Ты меня знаешь?

– Знаю, не знаю – какая разница. А ты-то вырос, однако.

Акидзо какое-то время разглядывал лицо нищего. Тогда тот, искоса глядя на Акидзо расфокусированным, словно раздвоившимся взглядом, сам сказал:

– Я – Ясудзи. С сердцем плохо. Ух, тяжко пришлось.

Акидзо первым делом вспомнил сцену из деревенских боёв сумо, что видел в детстве. Это было место, где косой парень, в поединках, где проигравший всё равно получал приз, раз за разом, невзирая на противника, выскакивал и мгновенно валился, словно его сбили шестом, и всё же, серьёзный, и всё так же кося, спускался с дохё. Это был Ясудзи. Потеряв родителей и немногие оставшиеся семейные ценности, Ясудзи вскоре исчез из деревни со своим презираемым телом. С тех пор прошло уже девять лет. И вот теперь Акидзо снова увидел его.

– Батюшки, так это ты, Ясудзи? И до чего же ты грязным стал? Не облезет ли мох, если к тебе прикоснуться?

– Не позвать ли твою мать?

– Её сегодня нет. А ты куда собираешься?

С этими словами Акидзо, сбрасывая вязанку хвороста, присел рядом с Ясудзи.

– Куда? Хорошо бы, будь у меня куда идти.

– Вернулся, значит?

– Вернулся. Врачи, говорят, не протяну. Сердце.

– Сердце? Аристократическая болезнь, однако.

– Угу, осталось только молиться. Матери нет?

– А тебе что от матери нужно?

– Думаю, не устроиться ли мне у вас, не попросишь ли?

– Так ты ко мне пришёл?

– Угу. Врачи, говорят, не протяну.

– Значит, ты ко мне ввалился?

– А ты с винной бочки свалился, и совсем плох. Умоли мать-то. Разве нет её?

– Хватит тебе.

Акидзо поднялся.

– Эй, прошу, прошу. Скажи матери, ладно?

Акидзо молча уже собрался взвалить на плечи хворост, как Ясудзи сказал:

– Разве твой дом – не главный дом нашего рода? Сделай же это для меня.

– Мой дом – главный?

– Конечно. Спроси кого угодно.

– Не говори дурных примет. Твой дом – это Таникава. А мой – Ямамото.

Тут Акидзо вдруг вспомнил, что дом Кандзи и дом Ясудзи носят одну фамилию и что в деревне, кроме этих двух домов, нет ни одного дома с фамилией Таникава. Если так, то что, если отвести Ясудзи в дом Кандзи под предлогом, что он член их клана? Зная о скупости матери Кандзи, Акидзо мог ясно представить её замешательство. Для него это была бы забавная игра.

И тут же у Акидзо исчезло прежнее чувство, будто он пытается избежать хлопот, связанных с заботой о Ясудзи, и его заинтересовала возможность хоть на день доставить неприятности дому Кандзи.

– Эй, не сходить ли нам к Кандзи на Юг? Он твой родич.

– Рыбная лавка? Такой скряга – не мой родич.

– Но разве фамилия Таникава не только у этого дома? Он твой родич.

– Вообще-то, мне тот дом не нравится.

– Хватит капризничать. Я тебя отведу. Вставай, вставай.

– Туда – ни за что.

– Ни за что, ни за что – какое там «ни за что»? Тебе подобает ввалиться к ним.

– Нет, нет, – сказал Ясудзи и размахивал руками, словно плыл.

– Хватит мешкать!

Когда Акидзо схватил его за загривок и потащил, Ясудзи выпятил грудь и издал стонущий звук: «Ах, ах».

– Шагай быстрее, надоедливый чёрт!

– Живот пуст, живот пуст, не понесёшь ли ты меня на спине?

– Грязный! Разве я могу нести на спине такого, как ты?

Ясудзи, прижимая одной рукой грудь, с длинным, свисающим с пояса обрывком разорванного пояса, позволил себя тащить. Его худая фигура казалась исполненной гнева, как в детстве, когда его дом ещё был в благоденствии в этой деревне. И неизменным оставался вид мирных гор, застывших впереди, на фоне которых вырисовывалась его фигура.

IV

Подул западный ветер. Кандзи колол пни тутового дерева, чтобы растопить печь под баней. Дым из-под нее ударил Кандзи в глаза, ворвался во внутренний двор и направился к матери Кандзи, что смотрела с приступки на улицу. И тогда она, сквозь дым, стелившийся к полкам с консервами в лавке под потолком, заметила, как Акидзо входит вместе с нищим.

– Шумно, что такое? – сказала она.

– Тётушка, прекрасная вещь к тебе пожаловала, возрадуйся.

Мать Кандзи вышла в лавку и взглянула на лицо нищего.

– Ба, какая редкость! Да это же Ясудзи!

– Какой там Ясудзи, какой там фонарь, важная птица.

Акидзо окинул взглядом лавку. Но ему не хотелось встречаться с Кандзи. Он уже собрался было уйти и вышел за порог.

– Аки-сан, уходишь? – спросил Ясудзи.

– Ну, теперь всё в порядке.

– Скажи ей, скажи.

– Сказать? Да ты сам счастливый билет, сиди там смирно.

– Эй, эй, я тоже пойду.

– Глупости не неси! Тётушка, этот тип никуда не годится и не знает, куда деться, присмотри за ним немного.

– Говоришь такое, а сам…

Мать Кандзи начала было с нахмуренным лицом, но Ясудзи, приняв позу, как судья, отдающий приказ веером, сказал:

– Сердце. Врачи, говорят, не протяну.

– Как же ты так дошёл до этого?

– Упал с винной бочки. Служил в Камэяме, получал пятнадцать иен, но, видишь, раз уж такое дело, всё пропало. Врачи говорят, не протяну. Смирился.

– Хм, жалко, очень жалко. Давно не виделись, я совсем забыла, как ты выглядишь. Сколько же лет прошло?

– Девять.

– Уже столько? Сколько тебе лет, значит, сорок?

– Сорок два.

– Сорок два? Ну, это несчастливый год.

– Несчастливый год, да, в этом году придётся просить приюта.

– Так, сорок два, садись-ка там. Итак, в Камэяме ты устроился в винный магазин?

– Винный магазин, получал пятнадцать иен, но, понимаешь, шлёпнулся в винную бочку. Врачи говорят, не протяну. Сердце. Тяжёлое дело.

Акидзо заметил, как у заднего водоёма мелькнула фигура Кандзи, и молча, стараясь ступать потише, вышел на улицу. Но, осознав, что боится Кандзи, он усмехнулся, высунув язык, и пошёл на север.

Кандзи, войдя в лавку со двора, заметил уходящую спину Акидзо.

– Это сейчас Аки был?

– Аки привёл к нам Ясудзи.

Ясудзи вдруг поднялся со двора и принялся звать громким голосом:

– Аки-сан, эй, Аки-сан!

Кандзи не хотелось встречаться с Акидзо.

– Ясудзи? Сильно постарел, – перебил он зов Ясудзи.

– Угу. Если вот так нос заложило, всё пропало. Не следовало возвращаться, но в конце концов меня доконали. Сердце. Врачи, говорят, не протяну. Ничего не поделаешь. Вот такой я стал.

– Что случилось?

– Свалился с винной бочки, и вот тут доконали. – Ясудзи показал, прижимая руку к груди.

– Хм, и не умер?

– Умереть – было бы счастье, но когда не везёт – так не везёт, ни одной царапины. Хотел заставить хозяина заплатить, но он твердит, что это моя собственная болезнь. Жалкий грош мне не дал, а вместо этого выгнал.

– Так вот почему и лицо зелёное.

– Верно.

– И куда теперь пойдёшь?

– Куда? Разве есть у меня куда идти? Думал, пристроюсь в главном доме, вот и вернулся, но Аки-сан сказал, что дом на Юге – мой родной, и притащил меня сюда, право, неловко.

– Аки привёл?

– Угу. Аки-сан сказал, что родичи только здесь.

– Иди в главный дом, иди в главный дом. Какое дело? Я тебя отведу. Этот парень, право, пройдоха!

– Ты попросишь за меня?

– Конечно. Этот чёртов парень, негодяй.

– Сделай это для меня. Никаких подарков у меня нет, но есть две иены пятьдесят сэн, нельзя ли как-нибудь?

– Не нужно.

– Не нужно? Прошу тебя.

– Пошли, пошли.

– Подожди немного, тётя Симо, нет ли чего поесть? Живот пуст, живот пуст.

– Поесть? Сейчас, перед ужином, только собираюсь готовить.

– Хотя бы чуточку.

– Ладно, посмотрю.

Симо прошла на кухню. Кандзи вышел на улицу и посмотрел на север, но фигура Акидзо скрылась за бамбуковой рощей. Он подумал, что ему снова придётся сцепиться с противником. И в душе он даже попытался выстроить логические доводы, что он возражает не против того, чтобы взять Ясудзи, а сердится на хитрость Акидзо. Но на деле он в одно мгновение подсчитал различные неприятности и расходы, связанные с содержанием у себя больного нищего, как это сделали Акидзо и его мать Симо.

Симо подала Ясудзи муку, смешанную с чаем.

– Еды совсем нет, но если хочешь, ешь это.

– Спасибо, большое спасибо.

– Если соли мало, скажи.

– Хорошо, хорошо.

Ясудзи, выкатив косые глаза, зашевелил ртом.

– А это хорошо, мука?

– Это пшеница. Соли в самый раз?

– В самый раз, вкусно. Тётя Симо, а я разбираюсь в вине, одно время в Камэяме, без меня склад не справлялся.

Кандзи надоело ждать Ясудзи. Он подумал, не пойти ли одному и не устроить ли допрос Акидзо о его хитрости, но, решив, что это для него тоже не лучшая тактика, снова разозлился на продуманные действия Акидзо, что привёл Ясудзи и пристроил его к ним.

Закончив есть, Ясудзи какое-то время смотрел на полки с консервами и пробормотал себе под нос:

– Змееголов вкусная штука.

Снова дым повалил со стороны бани. Симо, услышав звук падающей палки для сушки белья, поднялась.

– Тётя Симо, не дашь ли покурить?

– Ясудзи, пошли, – сказал Кандзи.

– Не сходить ли тебе одному?

– Если не пойдёшь, ничего не выйдет.

– Разве могу я идти, так устал, так устал?

– Это же совсем рядом. Если дойдёшь до того дома, всё уладится. Разве выйдет что-то, если будешь вести себя нагло?

– Потерпи. Я, может, и сегодня ночью помру.

– Разве такое говорят?

– Ох, невмоготу.

– Пошли, пошли, если станет хуже, я возьму на себя.

– Ох…

– Пошли, пошли, что ещё!

Кандзи схватил Ясудзи за запястье. Ясудзи, согнув ноги и расставив их, поднялся.

V

Акидзо собрался выходить на посев пшеницы. Но, подумав, что Кандзи, должно быть, скоро приведёт Ясудзи, он не почувствовал желания уходить далеко. И потому, рубя дрова у карниза, время от времени прислушивался к голосам в доме.

Его мать, тучная Отомэ, вернулась, обойдя деревни с тюком старой одежды за спиной.

– Сегодня лошадь свалилась с моста Тануки.

Войдя во внутренний двор, где её никто не видел, она громко сказала это, спустила ношу на веранду и провела рукой по лицу. Но, вспомнив, что ей нужно в уборную, она, подобрав подол, направилась к чёрному ходу, однако, заметив на кухне глиняный чайник, вспомнила, что хочет пить. Она залпом выпила воды из чайника. В этот момент Кандзи привёл Ясудзи.

– Аки-сан дома?

– Знаешь, сегодня лошадь с моста Тануки упала, вот это было зрелище, – сказала Отомэ.

– Аки-сан! Он же только что ко мне приходил.

– Не знаю. Я только что вернулась. Представляешь, лошадь шлёпнулась боком в воду, вот это да! И тут же, в один миг, перевернулась и встала. Ах! Да это же Ясудзи!