Шерегеш

Но это было очень обманчивое видение, даже абсолютное заблуждение. Не являясь профессиональной спортсменкой, Габи, тем не менее, играла далеко не последнюю скрипку в этом (тут Константин оказался прав) по-настоящему спортивном тандеме. Она, будучи не фанатичным, но тем не менее адептом здорового образа жизни, была сторонником режима, легко бегала по десять километров в парке в выходные и практически профессионально занималась йогой. Габи всегда была очень ментально собрана, уверенно стояла на ногах, была финансово независимой и очень практичной.

Когда Габи была совсем ребенком, ее родители и старший брат погибли в автокатастрофе в Благовещенске, где ее отец, переводчик генконсульства, находился в трехмесячной командировке, и семья поехала на каникулах его навестить. Габи тогда сильно простудилась, ее оставили с бабушкой в Москве, и, как оказалось, тем самым спасли ей жизнь.

Она вообще не помнила маму и папу, не говоря уже о братике, и как-то даже особо не печалилась и по ним не скучала, только иногда, держа их общие старые фотографии в руках, видела невероятное сходство — свои, папины и братика прямой нос и брови вразлет, и мамины высокие скулы, и прозрачные глаза. От этого у нее всегда чуть замирало сердце и начинало першить в носу, точнее — из-за того, что она никогда больше не сможет до них дотронуться и совсем не помнит их запах. Но она никогда не плакала. Она просто до конца не знала и не понимала, что это такое — иметь полноценную семью.

Габи воспитала бабушка, папина мама — моложавая подвижная женщина, работавшая, не покладая рук, и вложившая в единственную внучку, как в свое продолжение, все те самые лучшие и благородные чувства и качества, которыми обладала она сама.

За помощью в воспитании маленького ребенка, бабушка на время переехала к родственникам в Казань, и почти пять лет они прожили в этом прекрасном, солнечном городе на берегу реки. А когда девочке исполнилось восемь лет и она пошла во второй класс, бабушка перешла на новую работу, и они вернулись в столицу. И Габи, абсолютно не помнившая этот город из своего далекого детства, окончательно и бесповоротно тут же в него влюбилась. Это был ее город, который жизнь отобрала у нее на несколько лет. Город, который она просто обожала, и твердо решила для себя, что ни при каких обстоятельствах больше никогда отсюда никуда не уедет и его не бросит. Ах, милая Габи, и ведь кому, как не тебе знать, как жизнь может быть непредсказуема, и как все может измениться в один момент…

В детстве Габи играла в теннис, училась игре на фортепиано, а по воскресеньям ходила в церковную школу. Это был интересный опыт, о котором она с удовольствием вспоминала и, ничуть этого не стесняясь, рассказывала всем своим друзьям и новым знакомым. В теннис спортивная Габи в итоге научилась играть очень хорошо, а с фортепиано особо не срослось: ей не хватало усидчивости, но она разучилась играть простые мелодии и достаточно хорошо читала ноты с листа. И когда у нее появилась большая квартира, то в память о бабушке, она сразу же купила туда очень дорогое цифровое пианино Kawai, и иногда летними ночами, распахнув окна и сидя в наушниках, подбирала какую-нибудь мелодию, так она вспоминала.

Бабушка умерла, когда Габи было почти двадцать два, она как раз заканчивала университет. Она была слишком молода, вся в любви, в отношениях, и бабушкину смерть до конца не осознала тогда в моменте (да, так тоже бывает). А когда осознала, то ей показалось, что весь этот взрослый, тяжелый мир рухнул ей на плечи, и первый раз, после очень долгого перерыва, она неожиданно пошла в храм, тупо смотрела на иконы и горящие свечи, и ей действительно стало немного легче.

Через полгода после бабушкиной смерти Габи вступила в наследство и получила две небольшие квартиры в Москве, дачный участок в пять соток со старым домом под Казанью, а также банковский вклад на ее имя. Вклад был не маленьким, тут она даже немного недоумевала: она как-то никогда не думала, что у их семьи есть такая заначка, ведь бабушка никогда не разбрасывалась деньгами. Габи погоревала, а когда отгоревала, то собралась, не растерялась, и ее аналитический ум, хорошее образование и большое количество школьных и университетских друзей помогли ей распорядиться наследством максимально выгодно для себя. Она наняла знакомого риелтора, продала участок со старой дачей и одну квартиру, добавила денег со вклада, и как итог, теперь жила в просторной квартире в Центральном округе столицы, с паркингом и фитнес-центром в соседнем подъезде, в которой, правда, ей все недосуг было доделать ремонт и докупить мебель, а оставшуюся однокомнатную квартирку она успешно сдавала, эти деньги откладывала, инвестировала, и подумывала на них прикупить небольшой участок в Подмосковье, чтобы выбираться туда на шашлыки и прогулки в лесу. Габи очень любила природу, животных и, помимо гор, просто обожала лес и обожала собирать грибы.

После университета Габи почти пять лет проработала в финансах в крупной банковской конторе, потом ей предложили перейти в аналитический отдел, где она строила свою карьеру еще почти четыре года, составляя бесконечные запросы и техзадания, научилась работать в стрессовых и форс—мажорных ситуациях и даже прошла курсы программирования для начинающих. Она очень хорошо зарабатывала, но потом вдруг ввиду определенных событий в ее жизни плюнула на все это финансово-аналитическое сообщество, уволилась и ушла во фриланс писать на заказ слоганы, рекламные статьи и даже небольшие эссе.

И тут уже ей неожиданно очень пригодилась ее врожденная грамотность, а сложный русский язык сослужил ей во всем этом определенную помощь. Габи оказалась как раз из тех самых, кого на просторах интернета мемно и иронично называют «граммар—наци»: совершенно не заучивая правила, она всегда, с рождения писала без ошибок. Она мастерски, многосложно и витиевато формулировала названия, кликбейты и лозунги, писала аннотации, и это все у нее получалось очень даже неплохо. А так как она еще и не особо то нуждалась в деньгах, то спокойно могла выбирать темы для статеек по своему усмотрению, как самый настоящий вольный художник.

Она гоняла по столице на ярко-красном Mercedes-Benz, очень любила готовить по настроению, ни в чем себе не отказывала, но и не была транжирой. Любила путешествовать, ходить в гости (между прочим, как и все турки, а ее дедушка по папиной линии был самым, что ни на есть, настоящим турком, в свое время, работавшим строителем в суровой и холодной России и влюбившимся в ее русскую бабушку), дарить подарки своим друзьям и привозить им из поездок разные съедобные сувениры, необычные специалитеты или конфеты. Не важно, дорогие или нет.

Когда они познакомились с Миле, несколько месяцев назад на яхте где-то посередине Средиземного моря, и куда она попросту трусливо сбежала от своего внезапно свалившегося на нее горя, Габи проживала далеко не лучший период в своей жизни: была морально разбита и опустошена, сидела на успокоительных и никак не могла взять себя в руки. Миле, абсолютно не зная русского языка, вдруг, каким-то совершенно случайным образом, подобрала к ней правильный ключик, снова вдохнула в нее желание жизни и в итоге, через какое-то время, получила для себя ту самую яркую и цветущую Габи, которой та была еще несколько месяцев назад. Она без всяких лекарственных эликсиров и медикаментов неожиданно излечила ее.

За то, что она снова могла снова нормально жить без таблеток, наслаждаться красотой вокруг и чувствовать эмоции, Габи практически боготворила свою европейскую подругу, а вовсе не за ее профессиональный статус, известность и финансовые последствия ее многочисленных побед, как это могло кому-то показаться со стороны. Для нее это был такой первый своеобразный опыт отношений, о которых она вообще бы никогда не подумала еще даже год назад, и в которые даже поначалу не верила, но все вдруг оказалось для нее достаточно серьезно.

При каждом удобном случае, она прилетала к Миле в Барселону, ей было проще, так как она не зависела ни от кого, и могла писать заметки и рецензии удаленно из любой точки мира, где есть интернет. Миле всегда встречала ее в аэропорту, они распаковывали чемодан, готовили завтраки, ужинали в небольших ресторанчиках, ходили по магазинам, выбирали эскизы для бесконечных тату, иногда ходили танцевать и даже играли на пляже в волейбол, где Миле всегда поддавалась. После ужинов они частенько гуляли по старинным кварталам старого города, покупали сувенирчики, браслетики, иногда пробовали местное вино. И Габи, неожиданно для себя, ощущала искреннюю поддержку, заботу и сильную дружескую привязанность, а когда Миле обнимала ее по-дружески, сердце Габи наполнялось неожиданно захлестывавшими ее теплыми и непривычными чувствами. Она чувствовала себя счастливой и свободной.

А потом она вдруг оказывалась на матче на стадионе, вокруг орали и гудели люди, они все болели за ее подругу Миле, которая была очень популярна у себя на родине и имела огромное количество поклонников. Габи иногда читала комментарии к записям матчей в соцсетях, бесконечные признания в любви от фанатов, и отказывалась верить и принимать масштаб этой славы. И если бы Габи была хоть чуточку собственницей, ей, как лучшей подруге, пришлось бы тяжеловато делить это внимание с толпой. Но она всегда доверяла Миле, для которой, казалось, все эти восторги фанатов вообще не имели никакого значения.

Поклонники поклонниками, она с удовольствием фотографировалась с ними после матчей и подписывала футболки, но как только раздавался свисток арбитра перед началом игры, то появлялась уже совершенно другая Миле, жесткая, волевая, со стальным стержнем нацеленная на победу. Она в ту же секунду становилась максимально сконцентрированной на мяче и команде, и как будто бы отключала весь этот шум трибун вокруг, только иногда после победного розыгрыша, поворачивалась лицом туда, где, она знала, сидела и смотрела на нее Габи, которая улыбалась ей, и Миле улыбалась ей в ответ.

А если ее команда проигрывала, то после матчей, Габи всегда умела найти какие-то правильные успокаивающие слова, и самооценка Миле, и ее вера в себя и в будущие победы ни разу не покинули ее и даже не поддались сомнениям. Спорт — это игра, и в нем нужно уметь не только выигрывать, но и справляться с поражениями. Миле ценила Габи, не только как личность, как равного по духу партнера, и настоящую умницу, но и как женщину очень необычной красоты. Она никогда и ни у кого не встречала такой матовой гладкой кожи и бледно—зеленых, внимательных, кошачьих глаз.

Они встретились с парнями на середине очередного спуска у ресторанчика, в котором вчера очень вкусно пообедали. Те втроем, кроме Константина, который обычно до вечера стойко держал противоалкогольную оборону, да и вечерами не особо накидывался, совсем расслабились, и после нескольких бутылок игристого за завтраком и нескольких порций Егермейстера, как обычно, захваченного с собой на склоны, оказались ну совсем не в форме, и кое-как на одном энтузиазме тянули до обеда. Сегодня в ресторане они заказали местную рекомендацию — наваристый бограч, он же классический суп-гуляш, огромные куски говядины и картошки в котором просто таяли во рту.

Белый спортивный рашгард Габи в очередной раз стойко выдержал натиск жирного супца. Константину, который к первым блюдам всегда относился спокойно, даже немного равнодушно, вдруг понравился этот своеобразный ритуал, он им даже как-то проникся. Одинаковый заказ горячей наваристой похлебки по-своему сближал их такую необычную, и очень даже разношерстную компанию.

Может, надо дать задание повару у себя дома в Краснодаре, пусть каждый день готовит ему разные супы? От этой мысли ему стало даже как-то немного смешно, а почему бы и да? Иначе зачем ему вообще нужен был повар, которого он никогда особо не напрягал и который обычно творил на кухне что-то европеизированное на свой вкус? И может, поэтому у Константина и не было нормального аппетита дома? А здесь он вдруг снова начал ощущать богатый и разнообразный вкус еды? Ну вот пусть теперь повар и поработает над такой, с виду простой, но на вкус достаточно сложносочиненной и восхитительной кухней.

После сытного и жирного супа и очередной порции терпкого огненного глинтвейна Юру и ребят совсем разморило, и они, неожиданно заклевав носами, засобирались в отель на послеобеденный, точнее послеигристый отдых и сон. Миле тоже было пора собираться, только не на сон, а на тренировку, вот это настоящий спортивный стержень. А Константин и Габи, отправив их всех по номерам и по делам, чуть ли не стукаясь лбами, остались сидеть за опустевшим деревянным столом и изучать карту склонов, куда бы им сегодня двинуть после обеда.

Юра поначалу, пока еще не ушел, старался как мог подсказывать им маршрут, но сегодня толку от него было совсем мало. По всему его виду, ему уж точно пора было вздремнуть. И Константин подозревал, что он явно выпил уже не только игристое за завтраком и глинтвейн после обеда, но и вообще все содержимое своего рюкзака, накидался по самые уши.

А Габи, желая воспользоваться одним из последних не суперхолодных дней по прогнозу, была решительно настроена докатать сегодня до закрытия подъемников, и ее юношеский задор и боевой дух передались и Константину. Он тоже был готов.

Они распрощались с ребятами и Миле (сегодня Константин не стал отворачиваться, и, действительно, все оказалось очень прилично, даже скучновато, и он неслышно для всех выдохнул с облегчением), и вдвоем съехали ниже до центрального подъемника, чтобы на нем, пока тот был еще не закрыт, подняться на самый верх горы Зеленая. Подъемник был открытым, и на нем выяснилось, что в лицо им уже с нескрываемой силой хлестал ледяной ветер. Странно, что он вообще работал. Они натянули повыше на носы, под самые маски, свои флисовые баффы, но снимать перчатки все-таки не стоило: пальцы рук тут же превратились в ледышки.

— Сожми руки в кулаки, так пальцы быстрее согреются, — посоветовала Габи.

Она, как истинный солдат, а может, это просто присутствие не очень пока ей знакомого Константина так на нее действовало, старалась не ныть и держалась довольно-таки стойко.

И правда, помогло. На вершине похолодало еще сильнее, ветер разгонял снег. Ну и что же будет завтра? Народу недалеко от них было всего несколько человек.

Габи стояла прямо в стойке, и смотрела по сторонам — красотища-то какая! Порывы ветра гудели, поднимая вверх вихри снежного покрова, закручивая их в маленькие смерчи вокруг нее. На фоне холодного, бледно-голубого, почти прозрачного неба и белого снега ее разноцветный комбинезон и салатовый шлем выглядели как какой-то невероятный прекрасный цветок, непонятно как пробившийся к небу здесь, посередине горы. Константин искренне залюбовался ей, и вдруг ему захотелось кое-что сделать именно сейчас, пока они здесь вдвоем, не спустились с вершины и никого из их друзей рядом с ними нет. Он отстегнул борд, подошел к девушке со словами:

— Погоди, Габи, смотри, как можно! Взлетай!

И подхватил ее на руки и закружил девушку вокруг себя, как на карусели, превращая свое и ее тела тоже в маленький смерч. Это было так ребячливо и беспечно, и настолько к месту, что она, конечно же, не возражала и, чтобы не задеть его кантом своей доски, согнула ноги в коленях, высоко над головой подняла руки и закричала:

— Я лечууу, Коооостяяяяя, как же здооооровоооо!

Ее звонкий, радостный голос эхом хлынул по сторонам, ветер разнес его с вершины, и, если бы горы были чуть выше, то он, возможно, даже снес бы вниз небольшую лавину. На них обернулись несколько человек, но Габи было все равно.

— И как ты ловко это придумал! Спасибо, клаааассс, —настоящая карусель! — только и смогла вымолвить она, когда Константин аккуратно поставил ее обратно на снег.

Тот смотрел с хитрецой и ласково улыбался ей одними своими темно-серыми глазищами. Он угадал ее реакцию и был этому рад.

Тем не менее, стужа начинала входить в свои права и очень торопилась пробираться сквозь мембраны и защиту их горнолыжной одежды. Солнце очень скоро начнет уже по-настоящему садиться, и тогда им будет совсем несдобровать. Стоять на месте было совсем нельзя, пора было спускаться. Константин ногами защелкнул крепления своего сноуборда, а Габи снова встала в стойку, слегка согнув ноги в коленях, и рукой показала направление. Он кивнул ей в ответ, натягивая маску и застегивая обшлаги рукавов куртки на перчатках, и девушка подпрыгнула на месте, разворачивая себя в стойку гуфи. Они стартовали, уходя вниз вне трассы.

Спуск по пухляку — это, во-первых, всегда очень красиво, с этим в горах не сравнится ничто; а во-вторых, если делать это самостоятельно, без специально обученного гида-инструктора, то в некоторых местах, не зная склонов, относительно опасно. Можно легко упасть, разбиться, наскочив на камень, валун или дерево, выросшее не в том месте прямо на вашем пути, или, что еще неприятнее, рухнуть в ручей. Нужно всегда заранее изучать маршрут и местность, быть осторожным и смотреть вперед очень внимательно.

Габи и Константин шли практически параллельно. Очень быстро на скорости они проскочили нежный пухляк, поднимая за собой невероятные фонтаны искристого снега. Это самое правильное и щемящее душу катание, практически наощупь, когда сноуборд — твое продолжение и все между вами происходит только на доверии. И ловко вошли в еловый бор. Солнце катилось за вершины стремительно, как и всегда в горах.

Только не в елку, только не в елку, вдруг подумал Константин, и краем глаза в ту же секунду увидел, что Габи в эту самую пресловутую елку уже въехала. Скорость у нее была в бору совсем небольшая, она просто зацепилась кантом, обняла ветку елки и тут же ухнула носом в сугроб. Снежок застрял в снегу, вот такая тавтология. Правда, не очень смешная, все, кто когда-либо катался по пухляку, знают, что падать там все-таки лучше не стоит.

Воздушный сугроб держит тебя на поверхности на скорости, а как только ты ее теряешь, тут же можешь провалиться в него по пояс. И вытянуть себя самому из снежного плена сил уже не остается, нужна будет помощь.

Константин резко затормозил, но не упал, ухватившись руками за ветку дикого кедра, посмотрел назад и попытался оценить ситуацию. Габи увязла прочно, сидела почти по грудь в мягком снегу и смеялась, сноуборда так вообще не видно, он был под завалами на дне сугроба. А она сидит и ржет, ну ей-богу, балда.

Надо было ей как-то пытаться выбраться, но без его помощи сделать это самой будет трудновато. Она даже не могла никак перевернуться, пытаясь опереться на локти или ладони, тут же проваливалась в мягкий снег и просто теряла силы. И никак не могла подтянуть к себе ноги, чтобы вытащить из-под снега борд, который сейчас ей очень мешал, держал больше половины ее тела в снежном плену; его нужно было изловчиться, но как-нибудь отстегнуть.

Все-таки ей нужна была помощь, и Константин, подождав немного и поняв, что ей ну никак не справиться одной, отстегнул одну ногу на всякий случай, поставил ее на доску рядом с креплением и, хватаясь за ветви деревьев, начал подтягиваться назад в сторону девушки. Плоский сноуборд скользил по поверхности снега, держал его вес и не давал провалиться в снег, но он чувствовал, что от небольшого уклона в горку начинает уставать.

Через некоторое время он, наконец, добрался. Пот уже градом лился у него по спине и вискам, он тяжело дышал, и ему, несмотря на холодрыгу вокруг, стало так жарко, что Константин, не задумываясь, стянул шлем и перчатки, натянул на голову капюшон куртки, рухнул на снег рядом с ногами Габи и на несколько секунд прикрыл глаза, чтобы отдышаться.

Когда он их открыл, прямо над ним, и как будто бы с некоторым удивлением, возвышался фисташковый шарик с ярко-синей закрытой зеркальной линзой визора.

Габи, подсмотрев его маневр, попробовала сделать то же самое, что проделал он, она ухватилась за еловую ветку, подтянулась на руках — и у нее неожиданно получилось приподняться, привалившись спиной к стволу ели. И теперь, уже сидя, а не лежа в снегу и имея за спиной опору, она, не снимая на холоде перчатку, наклонилась, пошарила рукой в сугробе и сначала вызволила ногу из одного крепления, а потом и из второго, выудив доску на поверхность. Ладонь все равно тут же задубела, но, снова подтянувшись на ветке, и обрушив на себя огромный сугроб с самой макушки елки, она кое-как смогла самостоятельно практически вытянуть себя из снега, поднявшись на ноги.

Константин, уже тоже весь запорошенный от посыпавшегося снега с ветвей ели, зачем-то протянул ей руку, ни на что особо не надеясь, но, неожиданно, Габи вдруг ловко обхватила ее своей свободной рукой и, повторив свой фокус, и, пользуясь эффектом рычага, держась за елку, с необыкновенной силой дернула его на себя. Он оттолкнулся ей в помощь свободной ногой от борда и тут же вынырнул из снега почти вертикально. И настолько этого не ожидал, что, негромко охнув, даже не успел сообразить, как им это удалось. Надо же, какая слаженная работа у них получилась! И с ней вообще-то не страшно застрять, он не ошибся в ней, вон, как ловко она справилась, восхитился он про себя. И теперь они оба уже стояли друг напротив друга, обхватив ствол ели, и дышали прерывисто.

Пухлый сугроб практически сгладил их разницу в росте, Константин из-за собственного веса просел в пушистый снег чуть ниже, и сейчас его глаза оказались почти на уровне шлема Габи. Он как-то странно и пристально смотрел в ее закрытый визор, как будто хотел заглянуть внутрь. И тут же она неожиданно подняла руку и щелкнула забралом, сдвинув маску вверх.

В тени елей ее глаза, обычно прозрачные и светлые, вдруг резко потемнели, зрачки расширились до упора. И сейчас на матовом бледном лице растекались две огромные зеленые лужи, на дне которых плясали черти. И смотрели на Константина очень внимательно.

Тот тоже смотрел, немного исподлобья, и его отчего-то вдруг так завело, что перехватило дыхание, и он чуть было не отключился. Вокруг него наступила странная, неестественная тишина, все звуки мира вдруг резко встали на паузу, как будто он надел шумоподавляющие наушники и забыл включить музыку. И его сердце замерло, как если бы кто-то вдруг повернул ключ и выключил двигатель, и он уже не мог сдвинуться никуда ни на сантиметр, он практически не мог дышать.

— Эээй, ты чего это завис? — удивленный голос Габи донесся до него откуда-то издалека, и, когда она слегка подтолкнула его в плечо, в ответ ей было ноль реакции.

Тогда она сняла перчатку и тыльной стороной ладони мазнула его по щеке. То же самое: Константин не шевелился и тупо, не мигая, продолжал смотреть ей в глаза. Как будто бы он ждал, что же она еще может предпринять эдакого, проверял ее.

Габи немного запнулась, а потом вдруг еще выше подтянулась на еловой ветке, приблизила свое лицо к нему, хитро улыбнулась, ее зубы сверкнули рядом с ним, а брови взлетели еще выше. И вдруг она легонько коснулась своими губами его щеки, задев уголок его губ. Эдакий легкий, приятельский чмок, пробуждающий его из сна. И это ее нежное прикосновение, и леденцовая зелень глаз, и лимонный аромат (теперь он уже точно был уверен, что это лимоны, спрятанные где-то вокруг них в снегу!) внезапно отпустили сжавшуюся внутри него какую-то тугую пружину и снова перезапустили генератор его сердца. И тут же к нему вернулась возможность двигаться и нормально дышать, и мир вокруг него проснулся, ожил и снова зашумел.

— Ты в порядке? Нам надо ехать вниз, мы можем не успеть к закрытию подъемника.

Габи очень волновал вопрос подъема обратно. Они спускались через чащу, уехав вглубь елок, в другую от поселка сторону, и уже сильно опаздывали, рисковали не успеть.

— Да все хорошо. Поехали.

«И чего она так переживает? — недоумевал, все еще не до конца пришедший в себя, Константин. — Есть же много других способов добраться обратно в деревеньку».

И они вдвоем, кое-как, практически растеряв последние силы и подбадривая друг друга, наконец смогли выехать из ельника, а затем снова въехали в пухляк на роскошном пологом склоне. И тут у них уже дело пошло значительно быстрее. Минут через десять, раскрасневшиеся и тяжело дышащие, они наконец вырулили на трассу и скатились к подножью горы, к подъемнику, до закрытия которого не успели буквально несколько минут. Сам подъемник еще работал, но турникеты к креселкам были закрыты, и траволатор был уже на стопе.

— Просто «великолепно», — Габи поджала губы, насупилась, и тут же негромко выругалась и начала рассылать проклятья в адрес всех подряд.

Господи, Константин чуть не умер от смеха: это было так неожиданно и очень смешно.

— Ну что ты смеешься? И как мы теперь выберемся отсюда? Мы же на другой стороне склона. Пойдем пешком в обход или поедем на такси? Идти будем минут сорок, ждать такси столько же, сейчас отсюда все уезжают. И все из-за меня: если бы я не грохнулась в лесу, мы бы успели, — сетовала она, качая головой и злясь на себя.