Грань. Хранительница I

— Ещё раз, — говорил он. — Ты снова опускаешь локоть в момент замаха. Тело помнит правильное движение — заставь его вспомнить сейчас, а не после того, как получишь удар, который окажется настоящим.

Она чувствовала, как ноют мышцы рук и спины, как пот щиплет глаза, — и всё же снова и снова поднимала меч, снова и снова повторяла связку, вкладывая в каждое движение упрямую, злую решимость, будто от этого зависело что-то куда более важное, чем простая тренировка. «Я не позволю себе быть беспомощной», — пронеслась в ней чужая, но абсолютно ясная мысль, произнесённая не её собственным внутренним голосом, а кем-то другим, чья решимость была старше и тверже её собственной.

А затем всё вокруг снова качнулось, смазалось, как акварель под дождём, — и площадка под открытым небом исчезла, сменившись высокими сводами, стеллажами, уходящими в темноту, тем особым запахом старой бумаги и воска, который она уже успела выучить наизусть здесь, в библиотеке Астерии, только теперь этот зал выглядел иначе — новее, светлее, с не потрескавшимися ещё колоннами и с полками, забитыми книгами, чьи корешки блестели свежей, ещё не выцветшей кожей. Она — не Кира, но в то же время безошибочно она сама — торопливо шла вдоль рядов, проводя пальцами по корешкам, что-то ища с той же отчаянной, лихорадочной торопливостью, с какой сама Кира недавно рылась по этим самым полкам, — искала что-то жизненно важное, что-то, что нужно было найти прежде, чем случится нечто неотвратимое.

— Ты здесь, — произнёс мужской голос — тёплый, до боли знакомый, будто она слышала его тысячу раз, хотя не могла вспомнить ни единого слова, произнесённого им прежде.

Она обернулась на звук — сердце в груди (чьей груди — своей? чужой?) подскочило от узнавания настолько сильного, что перехватило дыхание, — и увидела силуэт мужчины, стоящего в проходе между стеллажами, тёмный на фоне яркого света из высокого окна за его спиной, — высокого, широкоплечего, с чем-то неуловимо знакомым в развороте плеч, — но лицо его тонуло в этом самом свете, размытое, неразличимое, будто сама память отказывалась отдавать эту деталь так просто.

— Нашла что-то интересное?

Голос магистра Орена прозвучал так неожиданно, врываясь в это чужое, наполовину увиденное воспоминание с грубой, обжигающей ясностью реального мира, что Кира вздрогнула всем телом и захлопнула книгу быстрее, чем успела подумать зачем, — а видение осыпалось, как карточный домик, оставив после себя лишь смутное, тянущее чувство утраты, будто она захлопнула дверь перед лицом, которое почти успела рассмотреть.

Он стоял в дверях зала уже не первую минуту, судя по тому, как спокойно, без удивления, он произнёс эти слова, — и по его лицу было видно, что он прекрасно знает, какую именно книгу она держит в руках, но, к счастью, не мог знать, что произошло у неё внутри головы всего секунду назад.

Кира несколько секунд просто сидела, приходя в себя, чувствуя, как бешено колотится сердце, как дрожат пальцы, всё ещё лежащие поверх закрытой обложки, и лихорадочно взвешивая, стоит ли рассказать магистру о том, что только что случилось. Слова уже готовы были сорваться с языка — «Магистр, я только что видела...» — но что-то удержало её в последний момент: то ли осторожность, привитая тремя неделями недомолвок и уклончивых ответов в этом городе, то ли смутное, необъяснимое чувство, что это видение — что-то слишком личное, слишком хрупкое, чтобы делиться им прежде, чем она сама успеет понять, что оно означает. А что, если магистр, узнав, тут же снова запрёт её подальше от книг, испугавшись того, что происходит с ней всё сильнее? Что, если это лишь напугает его так же, как напугало её саму?

Она промолчала — просто кивнула, не поднимая глаз, будто всё ещё поглощена одним лишь текстом, а не тем чужим лицом, растворившимся в свете прежде, чем она успела его разглядеть.

— Магистр, — произнесла она наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, кладя ладонь поверх переплёта, — эта книга, магия, которая у меня проснулась в ту ночь... Вы думаете, что я — Хранительница?

Он подошёл ближе, тяжело опустился на стул напротив неё за столом — не сразу, а медленно, будто каждое движение давалось ему сегодня труднее обычного, — и впервые за всё время их знакомства в его лице не было ни привычной суровости, ни настороженности. Только глубокая, застарелая усталость человека, который слишком долго нёс груз чужой тайны в одиночку и наконец позволил себе на секунду отпустить эту ношу.

— Я не думаю, дитя, — сказал он тихо, глядя не на неё, а на закрытую книгу между ними. — Я почти уверен. И это пугает меня больше, чем ты можешь себе представить — не потому, что это плохо, а потому, что последний раз, когда в этом городе жила Хранительница, всё закончилось так, что о случившемся до сих пор боятся говорить вслух даже спустя века. Страницу, которую ты искала, — добавил он, кивнув на вырванный лист, о котором она уже успела упомянуть чуть раньше в разговоре, — вырвал не я. Она была вырвана задолго до того, как я стал магистром этой библиотеки. Кто-то очень не хотел, чтобы правда сохранилась целиком.

Разговор угас сам собой вскоре после этого — магистр, судя по всему, снова счёл, что сказал больше, чем планировал, и с привычной уже уклончивостью сослался на неотложные дела, оставив Киру одну в почти опустевшем зале.

Она ещё долго сидела за столом, не в силах взяться ни за одну книгу, — а затем, поднявшись, подошла к высокому узкому окну, за которым небо, весь день державшееся в неопределённой, серой хмури, наконец разразилось настоящей грозой. Первые тяжёлые капли ударили по стеклу, стекая косыми, извилистыми дорожками, а вдалеке, над чёрной грядой на западе, беззвучно, будто в замедленной съёмке, полыхнула молния, на мгновение выхватив из темноты острые, изломанные контуры дальних скал.

Кира прижалась лбом к прохладному стеклу, вслушиваясь в нарастающий гул дождя по крыше библиотеки, и мысли её, помимо воли, снова и снова возвращались к пережитому видению — к деревянному мечу в непривычно тяжёлой руке, к требовательному голосу наставника, к торопливым поискам среди книжных полок и, наконец, к тому голосу — «Ты здесь» — произнесённому с такой глубокой, невозможной нежностью, что от одного воспоминания об этом тоне у неё сжималось сердце.

Она закрыла глаза, слушая, как гроза набирает силу за стеклом, — и почти сразу же перед ней снова возник тот же силуэт: высокий, тёмный на фоне яркого света, с чем-то до боли знакомым в развороте плеч и в том, как он застыл на пороге, будто сама её память цеплялась за эту фигуру, пытаясь наконец дорисовать недостающие черты. Лицо по-прежнему ускользало, размывалось, стоило ей попытаться сосредоточиться на нём чуть сильнее, — но само ощущение, тёплое и тревожное одновременно, осталось с ней так ясно, будто это был не чужой сон, увиденный мельком, а что-то, что она сама пережила когда-то очень давно и теперь наконец, шаг за шагом, начинала вспоминать.