Археолог Запретного Слоя. Город под городом

Глава 1. Обвал

Известняк ведёт себя прилично ровно до тех пор, пока не решит тебя убить. Сейчас он ещё делает вид, что раздумывает: с потолка сыплется редкая белая крупа, из-за прижатой к стене плиты тянет мокрым холодом, а где-то в глубине пещеры с равными промежутками капает вода. Капля ударяет о камень, Кирилл Орлов поднимает ладонь, и мы оба замираем, хотя прекрасно понимаем, что услышали всего лишь воду. Ладонь он опускает медленно, не сводя с меня глаз.

— Ещё раз объясни, зачем археолог полез впереди спасателя.

Он говорит тихо. Повышать голос здесь не хочется даже человеку, который не верит в дурные приметы.

— Потому что спасатель хотел резать распорку, — отвечаю я, не отводя фонарь от потолка. — А археолог заметил, что на ней лежит полпещеры.

Кирилл переводит взгляд на сосновый брус, который мы забили в щель сорок минут назад. Тот уже выгнулся, волокна на середине посветлели. Хорошее осталось снаружи вместе с дневным светом и людьми, которые имеют право давать советы, не подставляя под камень голову.

— Я собирался поставить две новые, потом резать.

— Ты собирался поставить их на насыпь. Она ползёт.

— Я знаю, Глеб.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Уголок его маски дёргается. С Кириллом мы работаем третий сезон; для дружбы оба слишком неприятные, зато ругаемся без потери времени.

За плитой шуршит одежда, и голос Нади становится ближе:

— Вы там закончили мериться стажем? У меня батарея садится.

— Не двигайся, — одновременно говорим мы.

— Вот теперь мне спокойнее.

Надя застряла в дальней камере два часа назад, когда после ливня просел край шурфа. Проход сузился до щели в ладонь, а потолок с тех пор опускается на два миллиметра каждые десять минут. На бумаге ерунда. Под шестью тоннами известняка — расписание. Я просовываю эндоскоп: Надя сидит боком между стеной и осыпью, прижимая к колену планшет с полевой ведомостью. Приятно работать с правильно испорченными людьми.

— Покажи правую стену, — прошу я.

Надя берёт камеру двумя пальцами, разворачивает. Луч выхватывает кладку из плоских плит. Не природный выход, как решили утром, а заложенный лаз. Раствора нет; камни держатся за счёт подборки и собственного веса. Нижний ряд выдавило к ней сантиметров на пять.

Плита над нами отвечает сухим щелчком. Кирилл перестаёт спорить, подтягивает короткую стойку и осторожно разворачивает винт. Я слежу за стыком кладки: если нижний ряд поползёт ещё, камера Нади сложится раньше, чем мы расширим щель.

— Давление пошло, — шепчет Кирилл.

Брус скрипит. Пыль с потолка вдруг перестаёт сыпаться: мелочь уже выбрало, края сомкнулись и держат нагрузку насухо.

— Пол-оборота назад.

— Щель закроется.

— Пол-оборота, Кирилл.

Он всё-таки отпускает винт. Плита садится, Надя ругается из-за стены. Я снимаю перчатку, провожу пальцами по краю лаза и понимаю: верхнюю плиту закусило в выемке. Поднимая её, мы сами вытаскиваем клин, который пока спасает Надю.

— Не поднимаем, — говорю я. — Разбираем закладку справа. По одному камню. Она выйдет через лаз.

— Там сорок сантиметров.

— У неё узкие плечи.

— Я всё слышу, — сообщает Надя, и я велю ей сначала вытолкнуть рюкзак, потом ползти левой рукой вперёд, повернув голову боком.

Кирилл принимает вес камня пневмодомкратом, я разбираю кладку справа. На третьем обломке открывается пустота, на пятом из неё пахнуло сухим, хотя пещера после ливня мокрая. Луч выхватывает край гладкой чёрной плиты с тонкими бороздами: дуги, риски, углубления в местах пересечений.

Я задерживаю на ней свет.

— Глеб, — предупреждает Кирилл.

— Вижу.

— Нет, ты опять видишь что-то своё. Смотри на стойку.

Винт домкрата отклонился от вертикали, основание уже продавило влажную насыпь. Я отнимаю руку от чёрного камня и просовываю в лаз стропу.

— Надя, цепляй рюкзак. Карабин к себе, замок от стены.

Стропа наконец натягивается. Мы вытаскиваем рюкзак, планшет и каску; вслед за ними в щели появляется рука. Надя разворачивается плечом, рукав цепляется за край, Кирилл проталкивает под плиту защитный лист.

— Теперь ползи, — говорю я. — Медленно. Правое колено не ставь на кладку.

— Оно и так никуда не ставится.

— Прекрасно. Уже половина техники безопасности соблюдена.

Показывается перепачканная щека. Кирилл перехватывает Надю за предплечья. В этот момент вода перестаёт капать.

Не становится тише. Наоборот, я слышу звук, который прятался за каплями: низкий каменный хруст идёт не от плиты, а из-под нас.

— Назад! — ору я и толкаю Кирилла вместе с Надей к выходу.

Пол проседает мягко, почти лениво. Моя ладонь скользит по чёрной плите, пальцы попадают в одно из круглых углублений, и камень отвечает толчком — будто далеко внизу захлопнули тяжёлую дверь. Свет Кирилла взмывает к потолку. Надя кричит уже с другой стороны щели. Я успеваю увидеть, как сосновая распорка лопается посередине, и участок пола отходит целиком. Плита падает вместе со мной.

Первые два метра я жду удара. Через миг луч налобника мечется по стенам, а стены почему-то уходят вниз быстрее меня. Чёрный камень вращается рядом, его борозды светятся. На одно невозможное мгновение вместо шахты я вижу помещения, наложенные друг на друга: арки внутри лестниц, мостовую над потолком, окна, за которыми лежит ещё один дом.

Я всё-таки ударяюсь. Воздух вышибает из груди, затылок встречается с чем-то твёрдым, и мир решает, что продолжит без меня.

Возвращает меня кашель. Лёгкие на месте, рёбра с этим не согласны. Я лежу лицом в крупном песке и не спешу вставать: после падения люди вскакивают не потому, что целы, а потому, что мозг ещё не получил ведомость повреждений. Пальцы шевелятся, правое колено сгибается, в левом боку горячо, но хруста на вдохе нет.

Я открываю глаза. Налобник погас, однако темноты нет. В десяти шагах на стене светится узкая янтарная полоса. Она вставлена между каменными блоками и накрыта частой металлической решёткой. Свет ровный, без огня, чуть пульсирует. Ни кабеля, ни патрона, ни любой другой детали, которую я мог бы уверенно назвать знакомой.

Сажусь, упираясь ладонью в пол. Под пальцами смесь известковой крошки, битого кирпича, золы и щепы; попадаются обломки зелёной глазури. Культурный слой, недавно разворошённый. Рядом моя сумка, из кармана торчит кисть с погнутой обоймой. Разбитый телефон загорается, но сети нет, а часы стоят.

— Кирилл! — кричу я.

Эхо возвращает имя с неприятной задержкой. За ним приходит чужой голос.

Слева, за поваленной рамой, кто-то говорит быстро и зло. Звуки человеческие, но ни один не цепляется за смысл. Второй голос отвечает выше, следом металл ударяет о камень.

Я вытаскиваю из сумки фонарь, проверяю корпус. Стекло треснуло, но он включается. Луч режет пыль и упирается в человека, который уже целится мне в лицо короткой киркой.

Ему около шестидесяти: худой, жилистый, седые волосы прилипли ко лбу, на щеке кровь. К широкому ремню цепочкой прикреплена металлическая пластина. Ни каски, ни желания объяснять, что здесь происходит.

— Добрый вечер, — говорю я, медленно поднимая пустые руки. — Или что у вас тут.

Седой перехватывает кирку. За его плечом показывается остроносый подросток в кожаном колпаке, таращится на фонарь и произносит одно слово. В ответе старика повторяется «Лот» — то ли имя парня, то ли приказ держаться сзади.

— Не понимаю, — объясняю я. — Совсем. Если это ограбление, предупреждаю: телефон разбит, деньги промокли, кисть служебная.

Они принимают русскую речь за бред контуженного. Седой тычет киркой мне за спину и что-то спрашивает. Я оборачиваюсь.

Чёрной плиты нет. Над местом, где я лежал, нависает арочный свод из жёлтого кирпича. В кладке зияет свежая проломина, но за ней не вертикальный колодец, а плотный серый камень с тонкой светлой жилой. Ни прохода, ни следов падения. Только на полу остался осколок чёрного материала величиной с ноготь. Я тянусь к нему, и кирка мгновенно касается моего запястья.

— Хорошо, — говорю я, выпрямляясь. — Не моё. Хотя прилетело вместе со мной.

Седой слышит в тоне насмешку. Его глаза сужаются. Несколькими словами и движением кирки он связывает меня с дырой в своде. Вопрос понятен без перевода.

Я показываю пальцами вниз, изображаю падение. Подросток фыркает и умолкает под взглядом Седого. Старик поворачивает металлическую пластину на своём ремне. На ней выбиты три знака и число, похожее на шесть. Такие же пластины носят ещё двое за рамой: крупный мужчина прижимает руку к бедру, коротко стриженная женщина держит масляную лампу. На их запястьях широкие браслеты с заклёпками; к женскому пристёгнут обрывок цепи.

Шахтёры, заключённые или здешняя разновидность трудового энтузиазма.

Из глубины коридора приходит глухой удар. Янтарная полоса на стене вспыхивает и тускнеет. Крупный мужчина что-то кричит. Все трое одновременно смотрят вверх; я задираю голову следом.

Арка над нами сложена плохо. Не потому, что строители не умели: её уже дважды ремонтировали разным кирпичом, а при последней починке забили шов слишком жёстким раствором. Старый участок принимает деформацию, новый держится, и нагрузка уходит к границе ремонтов. Там тянется свежая трещина. Пока тонкая, в волос, но из неё при каждом далёком ударе выдыхает пыль.

Седой машет остальным в правый проход. Они подхватывают мешки и инструменты с поспешностью людей, которым не впервые приходится спасаться. Крупный хромает. Подросток пытается помочь ему, получает толчок в плечо и хватает два мешка сразу. Путь отмечен на стене белыми стрелками. Первая указывает под арку с трещиной.

— Нет, — говорю я.

Никто не реагирует. Седой уже протискивается мимо деревянной рамы. Я хватаю его за рукав.

Он разворачивается быстрее, чем должен человек его возраста, и бьёт древком кирки. Я успеваю закрыться предплечьем; боль простреливает до плеча. Следующий удар не наносит, держит острие у моего живота и говорит медленно, разделяя слова. Смысла от этого не прибавляется, зато намерение ясное: руки держать при себе, рот желательно тоже.

— Там рухнет, — отвечаю я, веду пальцем вдоль трещины, соединяю ладони и резко сдвигаю одну вниз.

Подросток следит за жестом. Женщина — за потолком. Седой не смотрит туда вовсе; не хочет показывать, что я заставил его сомневаться. Он отталкивает мою руку и снова машет к правому проходу.

Я подбираю с пола кусок белого кирпича, подхожу к стене рядом с трещиной и провожу две короткие риски — одну на старой кладке, другую на ремонтной вставке, точно совместив края. Седой окликает меня. Я показываю ему ладонь и считаю вслух до пяти.

На четвёртом счёте из глубины снова ударяет. Пол едва заметно вздрагивает. Между белыми рисками появляется тёмный зазор.

Женщина резко втягивает воздух. Подросток бросает мешки. Крупный мужчина что-то говорит Седому без всякого почтения. Тот наклоняется к меткам, трёт одну пальцем, выпрямляется и смотрит на меня уже иначе. Кирку, правда, не опускает.

Я показываю на левый проход. Он узкий, завален битой кладкой почти до половины, зато над ним старый клинчатый свод без жёстких заплат. Между камнями проросли тонкие белые натёки; ни один не сломан. Деформации там не было давно.

Седой качает головой и указывает на лампу, затем в темноту. Видимо, тупик или нет выхода. Правый ход знаком и размечен, левый — нет. Я бы тоже не пошёл в неизвестность на основании жестов человека, который только что выпал из стены. Проблема в том, что знакомый путь уже начал складываться.

Далёкий грохот переходит в протяжный гул. Теперь дрожит не пол — воздух. Янтарная полоса гаснет на половине стены. Из трещины над правым проходом вылетает струя пыли.

Седой принимает решение. Показывает крупному и женщине на левый ход, подростку — помогать им. Сам остаётся у рамы и делает мне короткий жест вперёд. Раз уж предложил дорогу, первым по ней и полезу. Никакой мистики, обычное производственное совещание.

Я затягиваю ремень сумки и забираюсь на осыпь. Кирпичи под ногами крошатся, приходится разгребать их руками. Слева обнаруживается низкий проём, сложенный из широких каменных блоков. По низу тянется желоб, сухой, но гладко истёртый водой. Когда-то здесь был водосток или служебный лаз. Воздух из него идёт прохладный. Это ещё не обещает выхода — сквозняк бывает и между двумя могильными камерами, — однако сейчас мне достаточно направления, в котором потолок не падает на голову.

Я оборачиваюсь, показываю большой палец. Подросток отвечает тем же, криво улыбнувшись. Универсальный язык всё-таки существует, просто грамматика бедная.

За нашей спиной арка ломается со звуком выстрела в закрытой комнате. Первый кирпич бьёт Седого в спину, ремонтная вставка сползает вниз, и старик исчезает в белом облаке. Женщина рвётся к нему, крупный хватает её за плечо, но сам не удерживается на больной ноге. Подросток кричит: «Сил!» — теперь я точно понимаю, что это имя.

Основная масса свода держится ещё секунду, может, две. Я прыгаю обратно, хватаю Сила под мышки и тащу из-под кирпичей. Он тяжёлый не телом — инструментами на ремне. Кирка цепляется за раму; я выхватываю нож и режу кожаную петлю. Сил пытается встать сам, но нога подворачивается.

— Потом будешь гордым, — рычу я. — Сейчас ползи.

Он, конечно, не понимает. Зато тон понимает прекрасно. Вцепляется мне в куртку, переносит вес на здоровую ногу. Подросток хватает его с другой стороны. Мы втроём переваливаемся через кирпичную гряду в левый лаз, женщина проталкивает следом крупного. Над правым проходом с тяжёлым вздохом садится остальная арка.

Тьма ударяет сразу. Масляная лампа гаснет от воздушной волны, мой фонарь вылетает из руки и остаётся где-то под кирпичами. Несколько мгновений вокруг только кашель, ругань на чужом языке и скрежет камней, которые ещё устраиваются на новых местах. Подросток прижимается плечом к моему боку. Его трясёт так, что дрожь передаётся мне.

Я нащупываю налобник, щёлкаю кнопкой. Ничего. Ещё раз. Белый свет вспыхивает и сразу становится слабее, но лица вокруг появляются. Все четверо живы. У Сила разбита бровь, женщина держит левую руку у груди, крупный мужчина сидит, вытянув больную ногу. Подросток — Лот, если я правильно услышал, — смотрит на погребённый проход и беззвучно шевелит губами.

Сил отводит его за плечо и говорит что-то резкое. Лот срывается на ответ. Старик замахивается, но ладонь застывает у щеки парня и опускается. Он поворачивается ко мне, поднимает обрезанную петлю от кирки и протягивает руку.

Я не сразу понимаю, чего он хочет. Вкладываю нож ему в ладонь; Сил проверяет лезвие большим пальцем и возвращает рукоятью вперёд. Не благодарность. Скорее признание, что пока можно не убивать друг друга.

Сзади трещит камень. Мы одновременно оглядываемся: через осыпь тянется струйка пыли, с каждым толчком всё гуще. Первый обвал перекрыл правый ход, но нагрузка пошла дальше по своду, к нашему лазу. У нас несколько минут, возможно, меньше.

Лот хочет идти первым, но Сил хватает его за ворот и ставит перед проёмом меня. Парень тычет в мои ботинки и сумку: чужак знает ещё меньше. В этом он прав, однако старик уже суёт мне масляную лампу и указывает вперёд.

— Демократия у вас быстрая, — говорю я. — Голосование киркой, подсчёт сразу.

Женщина усмехается и зажигает лампу, повернув кольцо в основании. Между металлическими зубцами проскакивает синяя искра. Я слишком устал удивляться, прикрываю огонь ладонью и лезу в проход.

Иду согнувшись по сухому желобу. Старая каменная работа здесь перебита кирпичом, железными скобами и свежим кабелем в плетёной оболочке. История не лежит слоями, как в нормальном раскопе: её распороли и пустили по ней людей с мешками.

Через десять метров лаз раздваивается. Верхняя ветка поднимается ступенями, оттуда тянет воздух; нижняя уходит к застоявшейся воде. На верхних ступенях видны свежие царапины. Я рисую мелом стрелку вверх, Сил кивает, и мы начинаем подъём.

Поднимаемся на четыре ступени. Воздух становится сильнее, пламя ложится почти горизонтально. На пятой я замечаю, что пыль летит нам навстречу.

Сквозняк не тянет к выходу, а засасывает воздух к пустоте после обвала. Царапины оставили не люди — кирпичную крошку волокло по ступеням.

Сил упирается мне ладонью в спину, спрашивает. Я показываю на пламя и сдуваю пыль с нижней ступени. Частицы уходят вверх. Старик хмурится, Лот оборачивается на оставленную стрелку.

Я стираю её рукавом. Мел размазывается, приходится достать карандаш и перечеркнуть след двумя жирными линиями. Рядом ставлю новую стрелку — вниз, к воде.

На миг свет лампы двоится. Перед глазами появляется тонкая сетка, как после слишком яркой вспышки. Линии ложатся поверх кладки, выделяют старую стрелку, зачёркивание и мою ладонь с карандашом. Внутри головы возникает ощущение чужого внимания — без голоса, без слов, холодное и аккуратное. Кто-то словно перелистывает карточку, обнаруживает ошибку и оставляет её незакрытой.

Я моргаю. Сетка исчезает.

— Только не сейчас, — бормочу я.

Сил касается пальцем своего виска и вопросительно поднимает бровь.

— Именно. Но выбирать вам не из кого.

Мы возвращаемся и спускаемся к воде. Теперь Сил смотрит, куда я ставлю ноги, и повторяет; Лот лезет вперёд, получает от меня два сердитых жеста, на третий показывает язык. У крупного мужчины распухла нога, темп падает, а рокот за спиной расстояние почти не приглушает.

Впереди дорогу перегораживает решётка из толстых металлических прутьев. Нижнюю часть забило мусором, верхняя уходит в камень. Замка нет. Прутья соединены поперечной полосой, на которой повторяются круглые углубления и дуги с чёрной плиты. Тот же рисунок, только теперь линии заполнены тусклым светом.

Когда я приближаю лампу, свет внутри металла следует за пламенем. За решёткой видны вертикальный колодец и железная лестница.

Лот вскрикивает и бросается вперёд. Сил хватает его, но поздно: парень уже вцепился в прутья. Белые линии вспыхивают, решётка отзывается низким звоном. Лот не может разжать пальцы. Его тело выгибается, пятки скребут по камню.

Женщина тянет Лота за ремень, Сил бьёт рукоятью ножа по его руке. Свет становится ярче. Я отталкиваю старика.

— Не бей! Остановись!

Рисунок реагировал на огонь, а не на прикосновение. Я гашу фитиль — железо остаётся светлым — и швыряю лампу назад.

Свет внутри прутьев течёт за ней. Линии на миг вытягиваются, будто их действительно можно оттянуть. Пальцы Лота освобождаются. Он падает в воду, женщина сразу накрывает его собой. От ладоней парня идёт пар, кожа красная, но не обуглена.

Сил смотрит с раздражением человека, которому приходится признать мою пользу. Мне это выражение знакомо и почти приятно.

Решётка тем временем меняется. Круглые углубления на поперечной полосе гаснут по одному, а крайний прут медленно уходит в стену. Открывается щель шириной сантиметров сорок.

Я не знаю, что включил. За спиной приходит грохот, вода поднимается мутной волной. Разбираться некогда.

Я протискиваюсь первым, следом женщина и Лот. Крупный застревает плечами; приходится снять с него куртку, поднять руки и развернуть боком. Мы втроём втягиваем его сквозь щель. Сил остаётся последним и вдруг возвращается за кожаной сумкой, забитой под решётку.

— Брось! Что бы там ни было, оно легче твоих похорон.

Ремень сумки цепляется за прут. Из темноты уже катится пыль, Лот кричит имя старика. Я перегибаюсь через решётку и режу мокрую кожу, пока Сил держит её натянутой. Ремень расходится; он проталкивает сумку, хватается за меня, Лот — за мой пояс, женщина — за Лота. Решётку перекашивает, но мы успеваем выдернуть старика до того, как щель забивает камнем.

В сумке оказываются четыре фляги, свёрток ткани и деревянные клинья. Сил раздаёт воду, последнюю флягу оставляет мне. Затем показывает на вертикальный колодец с железной лестницей и разворачивает свёрток: широкая лента с петлями. Крупного обвязываем под бёдра и крестом на груди. Женщина поправляет петлю вокруг здоровой ноги, Сил проверяет узлы, а Лот без команды лезет вверх. Вскоре сверху звенит металл и отвечают чужие голоса.

Помощь рядом. Это хорошо. Люди наверху могут оказаться хуже обвала. Это я оставляю на потом.

Мы поднимаем раненого втроём: Сил тянет ленту сверху, я переставляю его ногу, женщина страхует. На остановке у меня темнеет в глазах. Сил касается моей груди и вопросительно хмурится; я показываю большой палец. Он отвечает жестом, одинаковым во всех мирах: врать научись сначала.

Снизу доносится рокот, горячий воздух гасит лампу. В свете сверху я вижу Лота: он лежит у края и тянет к нам верёвку. Рядом появляются ещё руки.

Крупного вытаскивают первым, следом женщину и Сила. Когда очередь доходит до меня, шахта содрогается. Одно крепление вырывает с куском камня, я повисаю на руках, не находя ногами перекладину.

Лот хватает меня за ремень сумки. Люди сверху тянут зацепившуюся верёвку, от последнего целого анкера уже бежит белая трещина. Ещё рывок — и край колодца сорвётся на всех.

— Не тяните! — ору я и рублю ладонью по верёвке.

Разумеется, они тянут.

Трещина раскрывается. Я цепляюсь локтем за край и бью молотком по застрявшему карабину. Металл срывается, верёвка идёт свободно. Меня вытаскивают; Лот откатывается вместе со мной, мы сталкиваемся лбами.

Парень первым начинает нервно смеяться. Я тоже, хотя от этого больно дышать. Сил хватает Лота за ухо, меня — за ворот и поднимает обоих.

В тот же миг нижняя часть шахты складывается. Лестница исчезает в белом облаке, а чуть ниже того места, где висели мои ноги, остаётся пустота.

Мы вышли — четверо, все, кто был внизу, и я вместе с ними, хотя пока не уверен, что именно это следует считать удачей.

Наверху оказывается не поверхность. Мы стоим на каменном мостике под сводом высотой с пятиэтажный дом. Вверх и вниз уходят другие мостки, лестницы, деревянные площадки. Между ними висят цепи, канаты и трубы; вдалеке медленно движется решётчатая клеть, набитая людьми. На противоположной стене рядами горят янтарные полосы. Их света хватает, чтобы увидеть фасады домов, погребённые в толще камня: окна заложены кирпичом, балконы обрезаны проходами, над одной аркой торчит половина каменной вывески. На верхних ярусах туманится дым. Где-то работает паровая машина, судя по тяжёлому выдоху и ритму поршня. Где-то звенит колокол.

Я поворачиваюсь, пытаясь найти небо. Его нет.

Есть только следующий свод, мостки над ним и ещё один ряд огней в глубине. Город построен в собственной могиле и, похоже, считает это нормальным.

Люди вокруг — человек двадцать — носят одинаковые серые куртки и металлические пластины на ремнях. Некоторые вооружены лопатами, двое держат короткие ружья с широкими стволами. Увидев Сила, они бросаются помогать. Крупного укладывают на носилки; женщина наконец отпускает повреждённую руку и позволяет наложить шину. Лот говорит без остановки, машет руками, показывает то на меня, то на погребённую шахту. В его рассказе я, судя по жестам, трижды падаю, дважды ломаю решётку и один раз вырастаю выше Сила. Старик поправляет его короткой фразой. Парень возмущённо вскидывается, но окружающие смеются.

Смех заканчивается, когда подходят люди с ружьями.

Один говорит с Силом. Второй обходит меня кругом и поддевает стволом край куртки. У него чистые перчатки и медная эмблема на воротнике: вертикальная черта проходит через три кольца. Сил спокойно указывает на завал и свои меловые метки. Вооружённый недолго слушает и протягивает руку к моей сумке.

Я придерживаю ремень.

Вокруг мгновенно становится теснее. Второй поднимает ружьё. Сил что-то резко произносит и встаёт между стволом и мной, прихрамывая. Женщина на носилках приподнимается, добавляет несколько слов. Лот лезет вперёд, получает локтем в грудь и едва не падает с мостика.

— Спокойно, — говорю я, расстёгивая сумку. — Посмотреть можно. Присваивать не советую.

Человек с эмблемой вынимает телефон, нажимает кнопку и едва не роняет, когда экран вспыхивает. Разозлившись на собственный испуг, он достаёт рулетку, блокнот, батарейки, маркеры и кисть. Последняя вызывает больше разговоров, чем телефон. Сил пытается её забрать, но вооружённый отталкивает старика.

Я делаю шаг.

Приклад упирается под рёбра точно в больное место. Я сгибаюсь, ловлю край перил и дышу через зубы. Лот бросается на стрелка, но Сил перехватывает его обеими руками и говорит что-то прямо в лицо. Парень перестаёт вырываться, не сводя с меня глаз.

Человек с эмблемой вытряхивает содержимое сумки на железный стол. Земляные пакеты, этикетки, перчатки, аптечка. Ничего ценного даже по земным меркам. Последним падает чёрный осколок, хотя я точно не подбирал его у пролома.