Археолог Запретного Слоя. Город под городом

Нас проводят в небольшую комнату с тремя столами. За средним сидит сухой пожилой мужчина в чёрной мантии. Справа женщина с коротко остриженными седыми волосами проверяет фотографические пластины, слева писарь раскладывает формы. Имена я слышу, но запоминать ещё трёх людей ради одного экзамена не стараюсь: если кто-то решит посадить меня в камеру, представиться успеет.

Мою кисть кладут на отдельную белую ткань. Председатель комиссии рассматривает её через увеличительное стекло, касается щетины металлической иглой и спрашивает, почему обойма согнута.

— На неё упал камень.

— Инструмент повреждён.

— Но работает.

— Это предстоит установить.

Он читает бумаги Керта, акт Теи и заключение о золотом замке. На словах «Регистратор I» задерживается, затем просит описать доступ. Я объясняю неподвижный маркер и границу слоя так, как видел: одна опорная точка, не меняющая положения при срыве, и контур связанного контекста. Не называю это зрением сквозь землю или знанием прошлого. Председатель дважды пытается получить более красивый ответ, но Тея каждый раз записывает мою формулировку дословно.

— Во время испытания Каталог использовать запрещено, — говорит он. — Ни одного маркера. Ни одного вывода, основанного на проявленной границе.

— Если окно появится само?

Женщина справа поднимает голову от пластин. — Вы прекращаете работу и сообщаете, что видите. Результат аннулируется, но это не считается обманом. Скрытое использование — считается.

— Как вы его заметите?

— Госпожа Марн видела последствия. Изменение зрачка, потеря глубины, реакция съёмочных пластин. Кроме того, человеку, который только вчера получил доступ, обычно трудно не похвастаться.

— Мне сорок два. Я научился откладывать хвастовство до окончания отчёта.

Председатель не улыбается. Тея едва заметно двигает карандашом, и я не уверен, исправляет ли строку или прячет реакцию.

Условия занимают половину листа. Мне покажут исследованное помещение и находки; я должен определить функцию комнаты, объяснить признаки и степень уверенности. Разрешена одна дополнительная проверка, если заранее скажу, какой результат различит версии. Стены и встроенные предметы трогать нельзя, время — до малого удара колокола. Если комиссия примет заключение, получу право работать кистью и вести журнал под подписью инспектора.

— А если контрольное заключение неверно? — спрашиваю я.

Писарь перестаёт писать. Женщина справа медленно кладёт пластину.

— Вы ещё не видели объект, — говорит председатель.

— Поэтому спрашиваю заранее. Потом это прозвучит как оправдание.

— Возражение будет рассмотрено комиссией.

— После оценки?

— Вместе с ней.

Хороший способ сказать «после того как проиграете». Я подписываю правила русскими буквами. Писарь уже знает, что обводить имя местными знаками нельзя: Тея останавливает его одним взглядом.

Испытательная комната находится двумя этажами ниже главного зала. Спускаемся по лестнице, где светлый камень постепенно сменяется серым, штукатурка исчезает и проступают старые стены. Палата построена поверх тех же руин, которые описывает. Просто здесь прошлому разрешено лежать на месте, если оно заранее подписано.

У входа на цепи висит металлическая табличка с номером. За порогом прямоугольное помещение, шагов семь в длину и четыре в ширину. Пол раскрыт почти целиком. Вдоль левой стены стоит низкий каменный жёлоб с чашеобразным углублением, от него к двери идёт узкий канал. Канал забит светлым раствором. На противоположной стене торчат четыре железные петли; две на высоте пояса, две выше плеча. В дальнем углу чернеет округлое пятно, над ним штукатурка закопчена до потолка. Возле жёлоба красный налёт. Если заранее захотеть увидеть кухню, мастерскую или комнату для пыток, помещение вежливо подберёт признаки для любой версии.

На столе у двери лежат план, рейка, чистая книжка и один деревянный лоток с находками. Пять фрагментов толстого горшка, три кости животных, железный крюк, комок красного вещества, два обломка стекла. Номера есть, глубины нет. В графе происхождения стоят местные знаки, которые я не читаю.

— Перевод подписей? — спрашиваю я.

Председатель остаётся за порогом. — Название предмета и материал вам сообщат. Место обнаружения обозначено на плане.

Тея переводит. Все находки отмечены одним кружком возле дальней стены. Слишком аккуратно. Пять разных предметов из комнаты длиной семь шагов будто ждали раскопщика в общей кучке.

— Они найдены вместе?

— Они зарегистрированы за помещением, — отвечает Тея.

— Это не одно и то же.

— Вопрос учтён. Время началось.

Дверь закрывается не полностью. Комиссия видит меня через широкий проём, страж держит конец цепи снаружи. Тея входит и становится у стены с камерой. Не помогает, не мешает, не отводит взгляд. Я снимаю дворовую куртку, кладу её на стол и начинаю с того, что ничего не трогаю.

На Земле комнаты получали назначение быстрее, чем высыхал первый план. Зернотёрка превращала яму в кладовую, кусок шлака — в мастерскую, человеческая кость — в святилище, потому что слово «помойка» хуже смотрится в отчёте. Я и сам однажды назвал полуподвал кухней по очагу и костям. Через два дня студентка дочистила порог и нашла под очагом водосток, старше пола на несколько веков. Кухня осталась кухней, только перестала быть единственной жизнью помещения.

Обхожу участок по краю. Правую руку цепь позволяет отвести всего на полшага от тела, поэтому уровень приходится держать левой. Пол просел к жёлобу, но неравномерно: у дальней стены плиты лежат выше, возле двери ниже. Канал вырублен в двух плитах и пересекает шов третьей. Светлый раствор в нём гладкий, без копоти. Чёрное пятно в углу не имеет каменного бортика, зола лежит прямо на полу. Железные петли вбиты через штукатурку; вокруг нижней край серый, вокруг верхних — красноватый.

Я приседаю у лотка. Горшок обожжён неравномерно, с внутренней стороны жирный налёт. Кости рублены, одна обожжена. Железный крюк мог держать котёл, тушу, кожу или связку ключей. Красный комок крошится, оставляет на пальце яркую черту. Пигмент, охра, краситель — без анализа одно слово только притворяется точным. Стекло оплавлено по краю, но могло попасть в жар позже.

Тея поворачивает рукоять камеры. Сухой разряд отражается от стен. На пластине обозначаются петли, жёлоб, канал и мои следы вдоль шнура. Янтарных линий нет. Каталог молчит, потому что я не зову его и пока не сделал ничего достойного вмешательства.

— Вы можете пользоваться кистью из набора, — говорит председатель от двери.

На нижней полке лежит широкая щётка с ровной новой щетиной. Моей кисти здесь нет. Я беру чужую, пробую на ладони. Слишком жёсткая для рыхлого слоя, зато пыль с камня сметёт.

Сначала очищаю край чёрного пятна. Копоть заканчивается резко, дугой. Под ней пол светлее, но никаких обожжённых камней нет. Очаг временный: жар разводили в железной жаровне или на слое земли, который потом убрали. У стены остаются две круглые вмятины от ножек. Возле них в шве застряла рыбья чешуя. Кухня становится вероятнее, но только для этого угла.

У жёлоба красный налёт лежит не на дне, а поверх поздней известковой корки. Провожу щёткой вдоль края. Под красным открывается белый слой, ниже — серый камень. Если здесь красили ткань, краска должна была попасть в трещины и канал, а она держится на поверхности пятном, как рассыпанный порошок. Может быть остатком работы. Может быть находкой, которую уронили при раскопе. Может быть специально оставленной подсказкой для экзаменуемого, который любит цвет больше положения.

— Госпожа Марн, когда помещение исследовали?

— Двадцать два года назад.

— Красное вещество лежало так же?

— В акте указано: «у жёлоба».

— Слой?

Она переводит взгляд на председателя. — В предоставленной выписке слой не указан.

Вот оно. Не ошибка писаря — пустое место, которое охраняют трое экзаменаторов.

Я перехожу к петлям. Нижняя покрыта чёрным жирным налётом, верхние сухие. Крепёж разный: одна петля кованая, три отлиты. Вокруг кованой штукатурка подмазана поверх красного слоя. Значит, петли ставили не одновременно. Комната менялась, но экзамен требует одно назначение, словно люди, получив помещение, обязаны хранить ему верность до обвала.

Малый колокол ещё не ударил, однако председатель уже спрашивает:

— Ваше заключение?

— Три версии.

— Требуется функция.

— Тогда сначала три способа ошибиться. Поздняя кухня или место разделки пищи: временный очаг, жир на горшке, рубленые и обожжённые кости, крюк. Мастерская для окраски ткани: жёлоб, сток, красный пигмент, петли для натяжения. Обработка кожи: те же жёлоб и сток, крюк, животные кости, зола как источник щёлочи. Для всех трёх признаки есть. Ни для одной они не связаны по времени.

Женщина с седыми волосами делает пометку. Председатель складывает руки на груди. — Какая версия основная?

Я смотрю на Тея. Она держит камеру спокойно, только большой палец слишком сильно прижат к рукояти. Вчера она перечеркнула «нарушена» и написала «проверяется». Сегодня её выписка лишила находки глубины, канал — разреза, а комнату — последовательности. Это не небрежность. Она хочет увидеть, поступлю ли я с чужими данными хуже, чем с собственными.

— Не знаю, — говорю я.

Писарь за дверью наконец поднимает голову. Председатель ждёт продолжения; люди, привыкшие к уверенным ответам, часто считают паузу слабостью и помогают, если дать им время.

— Вы прибыли из неизвестного места, — произносит он. — Не знаете наших ремёсел, письменности и обычаев. При этом претендуете на право определять ценность древних помещений. «Не знаю» недостаточно.

— Для вывода недостаточно ваших данных. Это разные вещи.

— Вам дали план, конструкцию и находки.

— Мне дали предметы без глубины, признаки минимум двух переделок и вопрос в единственном числе. Я могу выбрать самое красивое объяснение. Проверяемее оно не станет.

Тея опускает камеру. — У вас остаётся право на один дополнительный способ проверки.

— Нужен разрез.

— Где именно? — спрашивает женщина у двери.

Я кладу рейку поперёк светлого раствора в канале, у границы чёрного пятна. Канал идёт к жёлобу и исчезает под поздней подмазкой пола. Если очаг и сток работали одновременно, зола должна входить в заполнение канала или перекрывать его без промежуточного ремонта. Если сток закрыли раньше, между ними будет слой раствора, новая поверхность или след срезки. Разрез шириной в ладонь покажет последовательность. Не назначение комнаты — хотя бы порядок, без которого назначение превращается в гадание.

— Вы уничтожите часть пола, — говорит председатель.

— Часть уже исследованного заполнения. Я обозначил минимальную ширину, сделал снимок и оставлю контрольную половину. Либо дайте старый разрез из отчёта. Он должен существовать, если канал расчистили двадцать два года назад.

— В материалах испытания его нет.

— Тогда я прошу вскрытие.

Председатель смотрит на Тею. Она не кивает и не подсказывает. Просто держит взгляд. Через несколько секунд он снимает с пояса маленькую печать и ставит её на край моего чистого листа.

— Разрешено. Только в обозначенной полосе.

Страж удлиняет цепь на одно звено. Мне выдают тонкий совок, деревянную лопаточку и ту же жёсткую щётку. Кисть из футляра остаётся наверху, но право на дополнительный разрез уже полезнее инструмента.

Светлый раствор в канале снимается пластами. Верхний слой крепкий, почти белый; ниже он сереет и содержит мелкую керамическую крошку. Чёрное пятно подходит к краю, но не уходит под него. Я оставляю половину перемычки нетронутой и чищу вертикальную стенку совком. Тея ставит сбоку лампу. На срезе появляется последовательность: старый каменный канал, тёмный налёт воды на дне, плотная пробка из битой керамики, белая известковая заливка, тонкий слой нового пола и только над ним — зола позднего очага.

— Сток закрыли до того, как здесь начали готовить, — говорит женщина у двери.

— Или жечь что-то ещё, — отвечаю я. — Кухня относится к последней фазе. Жёлоб и канал — к более ранней.

В серой пробке блестит крошечный кусок синего стекла. Такой же лежит в лотке, но тот оплавлен. Я не вынимаю новый фрагмент, пока Тея не делает снимок и не даёт номер. Под ним находится полоска ткани, спрессованная раствором. Цвет не разобрать, волокно рассыпается по краям.

— Теперь красильня? — спрашивает председатель.

— Теперь у версии красильни появился предмет в раннем заполнении. Но ткань могла служить прокладкой, стекло — попасть в дроблёную керамику. Для кожевенной мастерской тоже не хватает характерных отходов. Я могу уверенно сказать только, что помещение использовали минимум дважды: сначала здесь работал жёлоб со стоком, потом канал закрыли и в углу появился очаг. Первую функцию нужно оставить неопределённой до анализа налёта и полного списка находок.

— А требуемое назначение?

— Поздняя хозяйственная кухня — вероятно. Ранняя мокрая мастерская — возможно. Единая функция для всей комнаты — неверная постановка вопроса.

Малый колокол бьёт как раз на последнем слове. Звук проходит по каменному каналу, белой заливке и жёсткой щётке у моей руки. Я откладываю инструмент. Каталог не появился ни разу. От этого удовлетворения больше, чем от янтарного окна: собственная голова не выдаёт ранг, но и не требует потом объяснять, кто именно думал.

Председатель просит нас выйти. Страж укорачивает цепь, Тея забирает пластины и план, а лоток с находками оставляет на столе. Я замечаю под нижней полкой второй лоток. Он закрыт тканью, но наружу торчит угол карточки с номерами. В начале испытания его там не было — или стоял глубже. Тея перехватывает мой взгляд и берёт лоток сама.

В комнате комиссии она снимает ткань. Внутри лежат ещё два фрагмента того же толстого горшка, четыре железных скребка, грузики с остатками нитей и маленькая чашка, покрытая красным налётом изнутри. Возле каждого указаны глубина и точка.

— Из раннего заполнения? — спрашиваю я.

— Скребки — у жёлоба, — отвечает Тея. — Грузики — в засыпке канала. Горшок и кости — над новым полом.

— Вы убрали половину описи.

— Да.

Она не оправдывается и не прячет глаза. Председатель листает мой лист с тремя версиями, женщина сравнивает новый срез со старой пластиной, которую достала из запечатанного конверта. Разрез там есть. Почти такой же, только двадцатидвухлетней давности: канал, пробка, известь, новый пол, зола.

— Контрольное заключение называет помещение красильной мастерской, позднее приспособленной под кухню, — говорит председатель. — В первом отчёте его признали кухней. Через девять лет — комнатой для обработки шкур. После повторного изучения грузиков и налёта — красильней. Каждое заключение объявляли окончательным.

— Значит, комиссия знает, что вопрос плохой.

— Комиссия знает, что опасен не плохой вопрос, а человек, готовый ответить на него без оговорок.

Я смотрю на Тею. — Поэтому номера без глубины.

— И поэтому неполная опись, — отвечает она. — Ваши знания местных ремёсел нельзя проверить за один день. Можно проверить, станете ли вы закрывать незнание Каталогом или уверенностью.

Злость приходит не яркая, а усталая. Тея устроила аккуратную ловушку из чужой ошибки и могла предупредить. Тогда испытание стало бы коротким и бесполезным — это я понимаю раньше, чем успеваю высказать всё остальное.

— Если бы я назвал три версии, но не попросил разрез?

— Недостаточно, — говорит женщина комиссии. — Неопределённость нужно не только признать, но и сокращать проверкой.

— Если бы выбрал красильню?

— Совпал бы с контрольным заключением и провалил испытание, — отвечает Тея.

— Удобные у вас правила.

— Неудобные. Поэтому ими редко пользуются.

Председатель складывает документы, но подпись не ставит. — Последний вопрос, господин Корин. Зачем вам нужен допуск к Шахте №6?

Можно сказать про карту улицы, молодую монету, клеймо, которого нет в полевой описи. Можно произнести «Седьмой слой» и посмотреть, как быстро закроются шкафы наверху. Пока у меня два признака, ни один не датирует улицу независимо, а вся власть в комнате построена на уверенности, что ниже Слоя Основания лежит только камень.

— Чтобы проверить, существует ли продолжение улицы, изображённой на браслете, — отвечаю я. — Не чтобы объявить, что уже знаю, куда она ведёт.

Председатель наконец берёт перо. — На этот вопрос вы тоже отвечаете «не знаю».

— Нет. Я знаю, зачем иду. Не знаю, что найду. Если Палата не различает эти вещи, экзамен был нужен не только мне.

Тея кашляет и поворачивается к окну. Женщина с седыми волосами смотрит на председателя. Тот держит перо над строкой достаточно долго, чтобы писарь успел испугаться за всех нас, затем ставит подпись.

— Временный допуск. Два дня. Только Шахта №6, без взрывных работ и изъятия встроенных предметов. Госпожа Марн отвечает за съёмку и безопасность, вы — за полевое описание. Любое расхождение фиксируется до продолжения работ.

— Бригада Нижнего двора? — спрашиваю я.

— Одна смена под ответственностью её бригадира.

— Тогда подпись пригодится.

Председатель пододвигает документ Тее. Она читает каждую строку, исправляет номер моего контракта и только после этого расписывается. Не поздравляет. Я тоже не благодарю за ловушку. Но когда она возвращает второй лоток в конверт, красную чашку кладёт не к «правильной версии», а отдельно, с пометкой о непроверенном составе налёта.

Право на кисть оформляют дольше, чем право спуститься в опасную шахту. К вечеру мы всё ещё сидим в комнате выдачи, где служитель измеряет длину щетины, считает трещины на деревянной ручке и пытается найти цеховое клеймо. Его нет. На Земле производитель напечатал название сбоку, но местные буквы с ним не совпадают, поэтому кисть признают инструментом неизвестной мастерской, пригодным для тонкой расчистки под надзором. На обойму надевают узкое медное кольцо с номером допуска. Теперь моя вещь выглядит так, будто тоже получила штрафной контракт.

Служитель передаёт её Тее. Та вместо футляра протягивает кисть мне.

— До окончания допуска, — говорит она.

— А потом снова под стекло?

— Если не получите продление.

Я провожу пальцем по щетине. После чужой жёсткой щётки погнутая обойма кажется удобнее новой. Вещь пахнет той же землёй, из которой я сюда провалился, хотя за три дня к ней примешались красная пыль Кайра и масло Нижнего двора.

— Вы знали, что я попрошу разрез? — спрашиваю я.

Тея складывает копию допуска в тубус. — Надеялась.

— Не одно и то же.

— Поэтому и понадобился экзамен.

— А если бы выбрал красильню и красиво объяснил?

— Я бы не подписала допуск.

Она произносит это без извинения, и злиться становится труднее. Тея поставила подпись не под правильным словом, а под решением, которое видела от начала до конца. В Нижнем дворе она верила картам больше, чем незнакомцу; сейчас верит не мне вообще, а конкретному поступку. Для трёх дней знакомства достаточно.

— В документе вы мой надзиратель? — спрашиваю я.

— В контракте — да. В допуске к шахте — инспектор-напарник.

— Напарник с правом приказать убрать маркер.

— Инспектор с обязанностью остановить вас, если вы перестанете видеть расстояние. Вы можете остановить меня, если я перепутаю измерение с выводом. Это записано в строке о расхождениях.

— Значит, у нас официальное право мешать друг другу работать.

— До сих пор вы справлялись без разрешения.

Она берёт со стола две кружки остывшего настоя, одну ставит передо мной. На губах появляется короткая улыбка, но Тея сразу прячет её в воде. Для начала напарничества хватает холодного напитка и права публично указать друг другу на ошибку.

Служитель возвращается с планом Шахты №6. Лист большой, сложенный в восемь раз, края укреплены тканью. Печать в углу старая, воск потемнел. По словам Теи, съёмку делали больше тридцати лет назад, затем дважды сверяли после укрепления галерей. Последняя проверка отмечена четыре года назад. «Вертикаль» получила копию вместе с концессией, а этот экземпляр хранился в Палате.

Мы разворачиваем план на длинном столе. Для меня подписи остаются угловатыми знаками, зато линии понятны: главный ствол, два грузовых хода, вентиляционные каналы, старые помещения, опоры. Тея показывает точку входа, затем место, где направление с браслета должно пересечься с нижней галереей. На официальном плане там толстая штриховка цельной породы и знак безопасной стены.

— Если гравировка верна, улица проходит под этой опорой, — говорит она. — Ломать нельзя. В главе вашего допуска это запрещено отдельно.

— Значит, проверим по водостокам и краям кладки. Если улица есть, она оставила следы не только там, где нам удобно войти.

Я наклоняюсь ближе. От листа пахнет пылью, льняным маслом и чем-то свежим, резким. Не чернилами целиком — одним участком. Провожу кистью над штриховкой, не касаясь. Волокна бумаги вокруг знака топорщатся против общего направления. На старых сгибах грязь въелась ровной серой полосой, но возле безопасной стены полоса прерывается светлым прямоугольником.

— План ремонтировали? — спрашиваю я.

— Края и сгибы, — отвечает Тея. — Рабочее поле трогать не должны.

— Здесь снимали верхний слой бумаги.

Она ставит лампу ниже. Косой свет ложится поперёк карты. Толстая штриховка оказывается неровной: в середине линии чёрные, по краям бурые. Под знаком безопасной стены проступают две соскобленные ножки другого символа. Я осторожно провожу кистью по светлому прямоугольнику. На чёрную ткань под картой падает белая бумажная пыль и две тёмные крупинки.

Служитель тянется к листу. — Не касайтесь. Экземпляр архивный.

Тея перехватывает его запястье раньше меня. — Инструмент допущен, действие выполняется под моим надзором. Принесите камеру и книгу выдачи.

— План проверен.

— Поэтому мы запишем, в каком состоянии его выдали.

Служитель уходит неохотно. Тея рассматривает крупинки через увеличительное стекло. Одна размазывается по металлу жирной чёрной полосой.

— Эти чернила не могли лежать четыре года, — говорит она. — Масло ещё не высохло полностью.

— Насколько свежие?

— Несколько дней. Возможно, неделя. Точнее скажет мастер материалов.

Она читает соскобленный знак по уцелевшим ножкам. Не безопасная стена. Отметка непроверенной пустоты. Кто-то стёр её, заштриховал участок как цельную породу и поставил поверх разрешение на проход. Ещё две свежие подмены находятся дальше по галерее: вентиляционный канал сдвинут на ширину помещения, старая трещина исчезла, несущая линия стала прямой там, где раньше огибала неизвестный объём.

— Все изменения ведут к одному участку? — спрашиваю я.

Тея прикладывает рейку. Свежие отметки образуют коридор от главного ствола к точке, где гравировка браслета уходит под фундамент. На бумаге он безопасен и пуст. В действительности там может лежать целая улица с каменными замками, встроенными предметами и связями, которые рвутся при изъятии.

— План должны были взять из шкафа только сегодня утром, — говорит она.

— Значит, изменили раньше.

— Или знали, какой экземпляр выдадут.

Служитель возвращается с камерой и книгой. Тея не обвиняет его и не произносит слова «подделка». Просит назвать номер шкафа, время последней выдачи, число ключей и тех, кто ставил печать после проверки. Ответы записывает в моём присутствии, прежние строки не переписывает. Затем снимает карту целиком, отдельно — каждый соскоб, отдельно — пыль на чёрной ткани. Одну пластину запечатывает для комиссии, вторую кладёт в свой тубус, третью оставляет в книге выдачи.

— Мы обязаны сообщить председателю, — говорит служитель.

— Сообщите. И приложите первую пластину. Оригинал до повторной съёмки не возвращать в шкаф.

— Тогда допуск к шахте задержат.

Тея смотрит на свежую чёрную штриховку. — Именно этого, вероятно, и добивались.

Она делает рабочую копию со старой линии, восстанавливая стёртые знаки по косому свету, а рядом переносит новые, не смешивая их. Я держу рейку и называю расстояния, она проверяет каждое дважды. Никакого маркера. Каталог не нужен, чтобы увидеть мокрые чернила на старой карте; достаточно не считать печать доказательством того, что бумагу никто не трогал.

Книгу допуска приносят уже после вечернего колокола. Председатель не отменяет решение, только добавляет условие: входить в Шахту №6 по старому безопасному маршруту, свежие отметки считать недействительными до проверки. Сил и его люди включены в смену. Тея расписывается как инспектор-напарник, я ставлю имя рядом, служитель прикладывает копию плана с обеими версиями. На последней строке остаётся свободное место для первого полевого расхождения.

Когда мы складываем карту, свежая штриховка оказывается снаружи. Чёрная полоса проходит по направлению улицы и заканчивается знаком безопасной стены поверх непроверенной пустоты. Завтра Сил приведёт туда десять человек, Лот принесёт бирки, Гир — лопаточки, а «Вертикаль» будет ждать расчистки по подменённому плану. Тея сворачивает копию отдельно и отдаёт мне вместе с кистью. Оба держу в левой руке: правая прикована к цепи. Старая бумага оставляет на пальцах не древнюю пыль, а жирный след чернил, нанесённых несколько дней назад.