Дуэлянт по найму. Чужая честь

Глава 1. Чужие девяносто рублей

Сапожник держит мою левую перчатку обеими руками и никак не может попасть пуговицей в петлю. Большие пальцы у него в мелких порезах, под ногтями чернеет воск; с такими руками можно зашить промокший сапог на коленке в телеге, но сейчас они его не слушаются. Я жду, положив локоть на мокрый подоконник. За дверью кто-то пробует пол короткими ударами каблука, и по тому, как часто повторяется звук, нетрудно понять: противник уже разогрелся, а его секундант ищет место, где я поскользнусь. На Медном дворе вчера мыли камень. Зря, по-моему. Грязь здесь единственное, что иногда помогает человеку без денег удержаться на ногах.

— Степан, отдай. Я сам застегну.

Он дёргает петлю, пуговица отлетает и щёлкает о стекло. Мы оба смотрим, как она катится по подоконнику, застревает в старой краске и замирает возле дохлой мухи. Сапожник тянется за ней слишком быстро, задевает локтем мой клинок; ножны соскальзывают со скамьи, но я успеваю прижать их коленом.

— Я новую поставлю, Арсений Ильич. Костяную. Эта-то совсем...

— После. Ты мне лучше скажи, откуда взялись ещё сорок рублей.

Я поворачиваю лежащий между нами лист. Нижняя строка дописана другими чернилами. Распорядитель уже второй раз зовёт нас на проверку: после нашего поединка назначены ещё два, а к вечеру двор нужно освободить под купеческое собрание.

— Сто сорок за причинённые убытки. Ты говорил — сто. Если проигрываю, ты выплачиваешь сто сорок, отказываешься от места на Рыбном проходе и уходишь до вечера. Тебе когда это дали?

Степан проводит по верхней губе, оставляя чёрный след. Праздничный пиджак висит на нём мешком; под короткими рукавами краснеют косточки запястий. Смотрит он на мои сапоги, которые переклеил ночью, не взяв денег.

— Сегодня. Их приказчик сказал, навес тоже повреждён.

— Ты повредил?

— Да он до меня кривой был! Ещё у Митьки, прежнего хозяина, его вешали. Я опору подбил, чтобы на людей не упало. Дождь тогда... — Сапожник умолкает, замечая мой взгляд, и с досадой трёт пальцами переносицу. — Согласился я. Думал, какая разница, коли вы выиграете.

Вот за это клиентов иногда хочется оставить наедине с их великолепными решениями. Выйти во двор, забрать пальто, потратить последние семь рублей на приличный обед и спокойно дождаться вечера. Степан нанял меня три дня назад, когда я сидел в лавке железных изделий и выбирал между новой обмоткой рукояти и оплатой комнаты. Он тогда тоже говорил «коли вы выиграете», но говорил с такой неловкой надеждой, что я не стал уточнять, как именно собирается жить в другом случае.

Я кладу лист, освобождаю перчатку из его рук и протягиваю ему свой ремень.

— Подержи. Ничего больше не застёгивай.

Я наклоняюсь, поднимаю пуговицу и прячу её в карман. Теперь перчатку придётся стянуть шнурком. На дворе стучат трижды, громко и с расчётом, что внутри занервничают.

— Господин Клинцев! Проверка оружия!

— Иду. Степан, больше ни с кем не договаривайся. Даже если предложат вернуть сорок. Даже если сам наместник принесёт тебе эти деньги в зубах.

Сапожник пытается улыбнуться. Я забираю ремень, просовываю клинок под локоть и открываю дверь. Возле стола распорядителя женщина в сером жакете достаёт из сумки узкий кожаный футляр. Тёмные волосы собраны на затылке, на правом манжете чернильная точка.

— Клинцев? Мира Долина. Сегодня я веду ваш допуск. На вас отведён час, из которого двадцать минут вы уже использовали.

Она говорит без улыбки, но уголок рта чуть приподнимается, когда я показываю перчатку с болтающимся шнурком. Мира открывает футляр, достаёт тонкий металлический крючок и ловко вытягивает им конец шнура через петлю. Её пальцы прохладны; держит она крепко, совершенно не смущаясь того, что я ещё не успел протянуть руку.

— Не затягивайте намертво. Если кисть начнёт отекать, придётся резать. Документы дайте.

Я передаю ей исправленный лист, а Степан вытаскивает из-за пазухи первоначальный. Мира сравнивает строки и зовёт секунданта другой стороны. Лысый мужчина с бородкой входит во двор, на ходу поправляя тесный ворот.

— Доброе утро, Левицкий. Откуда сорок рублей за навес?

— Есть признание ответчика.

— Есть изменение условий после назначения бойца. Его подписи под изменением нет. Или убирайте приписку, или я подаю возражение о переносе.

Левицкий улыбается, но смотрит на распорядителя с заметной злостью. Ему не хочется проводить здесь ещё одно утро. Он поворачивается к Степану, обещает проявить добрую волю и сам диктует прежние условия. Пока переписывают лист, я смотрю во двор. Тимофей Кравец разминает запястье возле ограды: широкая шея, коротко остриженная голова, знак служебной школы Невельских на плече. Заметив меня, он приподнимает клинок, будто показывает удачную покупку.

Мира выжидает, пока высохнут чернила, проверяет подписи и протягивает Степану его экземпляр.

— Теперь прочитайте ещё раз. Медленно.

Сапожник послушно опускает глаза, только губы у него продолжают двигаться, беззвучно повторяя благодарности.

Я оставляю Степана с бумагами и подхожу к столу проверки. Оружейник просит обнажить клинок. Я делаю это осторожно, удерживая ножны ближе к устью, чтобы не выдать слабое место крепления. Сталь тусклая, без узора; на треть выше гарды проходит едва заметная полоса, которую я вчера долго чистил мелом. Оружейник замечает её сразу. Старик проводит по металлу плоским камнем, поворачивает клинок к окну и хмыкает.

Оружейник касается потемневшей полосы латунной иглой. Красноватая нитка, ровная у гарды, тускнеет посередине и снова вспыхивает выше. Я чувствую слабое чужое тепло в ладони. Старик убирает иглу, постукивает ногтем по металлу.

— Допущу. До касания, верно? Только не держи им тяжёлую форму. Не из вредности говорю.

Он закрепляет восковую печать на нити у гарды, чтобы после боя нельзя было подменить проверенное оружие. На стене висит объявление: восемнадцать рублей за разовый допуск, шесть — двору, четыре — за медицинское присутствие. Ещё двенадцать Мире. Из моих девяноста останется пятьдесят.

Мира прощупывает мою кисть, нажимает на сухожилие, следя за лицом. Я выдерживаю без труда. Две недели назад тянул руку на разгрузке железа, но сейчас всё в порядке. Она задаёт несколько коротких вопросов о здоровье, затем показывает белую пластинку, которую держала в футляре.

— Знак увидели — прекращаете. Меня услышали — тоже. Даже если кажется, что ещё один удар всё исправит.

— Услышал, — говорю я и забираю оружие.

На Медном дворе тесно. Две стены сходятся к низкой арке; вдоль одной скамьи, вдоль другой жёлоб и решётка для стоячих зрителей. От белой черты до публики меньше двух шагов. Я бы здесь разрешал разве что споры о неудачной стрижке, но Палата выдала разрешение тридцать лет назад и с тех пор не пересматривала.

За решёткой соседи Степана. Рыбная торговка с пустой корзиной смотрит на него сердито: поединок приходится на самое торговое время. Мальчишку возле неё мать прижимает ладонью за макушку, чтобы не лез под ограду. Поставщик сидит напротив, постукивая перчатками по колену; человека, чьё место собирается забрать, пока не замечает.

Кравец подходит первым. У него хороший рабочий клинок, чуть тяжелее моего, с утолщением возле гарды. Рукоять свежая, намотана по руке; серебряная проволока не служит украшением, она уходит под защиту кисти и крепится к запястному кольцу. От кольца я слышу слабый ровный нажим, будто кто-то прижал к зубу холодную ложку. Не звук в ушах — скорее ощущение, которому я так и не придумал достойного названия. В тридцати шагах от него не чувствовал бы ничего. В трёх уже понимаю: форму он ведёт через всю руку и начинает её раньше, чем поднимает оружие.

— Клинцев, — говорит он, протягивая ладонь. — Тимофей.

Я пожимаю его руку. Кравец проверяет печать на гарде, а Степан за моей спиной бледнеет ещё сильнее. Для сапожника мы сейчас решаем, останется ли у него место, где он восемнадцать лет зарабатывает на жизнь. Для Кравца важны выплата, целые руки и время окончания. Я слишком хорошо это понимаю, чтобы сердиться. Сам не раз выходил с такой же мыслью и потом спокойно ел горячий суп, пока мой заказчик пользовался полученным преимуществом.

Судья с переломанным носом просит нас занять стороны. На поясе у него короткий жезл для принудительной остановки слабых форм. Против сильного мага такой не поможет, но мы оба второй ступени и оба хотим сохранить право выходить снова.

— Предмет разбирательства сторонам известен? — Судья поворачивается сначала к поставщику, потом к Степану. — Сто рублей требования и отказ от торгового места при поражении ответчика. Полное снятие заявленного требования, сохранение аренды до конца оплаченного срока и покрытие установленного сбора при поражении истца. Возражения?

— Формат: первое подтверждённое касание клинком в пределах защитной разметки на корпусе. Голова, кисти и колени не являются зачётной целью. Внешняя форма допускается на оружии и теле, без отрыва от проводника. До сдачи, остановки секунданта либо решения арбитра. Подтвердите.

Мы подтверждаем. Мира остаётся у края с белой пластинкой в пальцах. Степан мнёт шапку рядом с ней; Левицкий садится напротив, ближе к своему заказчику.

Я ставлю левую ногу назад, нащупываю носком шершавый шов. Подошва держит хорошо: сапожник поработал как следует. До Кравца чуть меньше четырёх шагов, клинок направлен мне в грудь. Я выдыхаю, заставляя себя смотреть на его плечи, а не на блестящую сталь.

Судья поднимает жезл, отступает к стене и даёт знак. Кравец сразу делает маленький шаг вперёд, не приближая стопы друг к другу. Хорошо поставленная работа, никакой дешёвой суеты. Я отхожу, оставляя ему середину, и слышу, как за решёткой кто-то разочарованно цокает языком. Публика ещё не успела поставить деньги, а уже знает, как мне следует драться.

Первый выпад идёт не в тело. Кравец ударяет по моей гарде снаружи, проверяя хват, и почти одновременно тянет жар в плечо. Ровный нажим под зубами становится острее. Я не встречаю его сталь своей: отвожу кисть и смещаюсь вправо. Его острие проходит возле моего локтя, задерживается там на короткий миг, возвращается. Я мог бы ударить по вытянутому предплечью, но оно не в зачёте. Он это знает и намеренно оставляет руку ближе всего ко мне.

Кравец меняет стойку, ставит правую ногу немного наружу и поднимает оружие. На клинке появляется бледная полоса. Жар тянется от кольца по проволоке, укрепляет рабочую треть стали, затем переходит в кисть. Сильная кромка. Если встречу её прямо, слабое место моего проводника примет нагрузку первым. Я отвожу острие ниже, давая ему удобный путь к плечу, и жду чуть дольше, чем хочется.

Он выпрямляет заднюю ногу, клинок идёт наискось, закрывая мне выход вправо. Я перемещаюсь влево, внутрь руки, различаю шов на его воротнике. Подхватить локоть было бы просто. Но запрещённый приём стоит дороже проигранного дела, а я слишком беден для хорошей драки.

Мой клинок проскальзывает под его гардой. Кравец успевает дёрнуть корпус назад, острие касается края защитной пластины, и судья не поднимает жезл. Не засчитано: я не дошёл до разметки. Приходится выбираться от него коротким шагом, пока он разворачивает кисть. Сталь цепляет мой рукав выше локтя и срезает нитку, не касаясь тела. Хороший сюртук, между прочим. Ещё одну такую победу и можно будет ходить без него.

Мы расходимся. Кравец смотрит на разрезанный рукав. Теперь ему придётся работать внимательнее; я чувствую, как он уменьшает поток в руку, оставляя жар в корпусе. Готовит защиту от повторного входа.

Ладонь потеет, перчатка проворачивается на запястье. Я поправляю хват, изображая усталость, и Кравец сразу сокращает дистанцию. Ему нужно заставить меня принимать удары, пока изношенное оружие не выдержит.

Он бьёт трижды, меняя направление. Первый я пропускаю под локтем, второй отвожу почти у самой гарды, там, где сталь ещё держит; от третьего ухожу корпусом и чувствую, как край защиты скребёт по груди. Жезл судьи остаётся внизу. Ничего, кроме стали, в зачёт не идёт, а Кравец задел меня наружной формой. Это неприятно, словно по коже провели горячей верёвкой, но останавливаться нельзя.

Я вижу рядом белую черту. До края полшага. Назад больше некуда; за спиной мокрая плита и жёлоб. Кравец переносит вес на переднюю ногу, и неприятный нажим под зубами меняется. Чуть ниже. Он собирается укрепить корпус, выдержать мой ответ и дожать сверху. У многих это движение получается слишком рано, и тогда между рукой и грудью возникает просадка. У него просадки почти нет.

Я вывожу клинок вправо, как будто собираюсь отбить следующий удар жёстко. Кравец видит открытый бок, но не покупается целиком: сначала делает короткую пробу, стучит по моей стали. Я даю оружию податься. По рукояти проходит сухая дрожь; полоса возле гарды отзывается слишком горячо. Во рту становится солоно. То ли прикусил щёку, то ли мне всё-таки страшнее, чем хотелось бы.

— Арсений, шаг! — Голос Миры приходит сбоку, резко и очень близко.

Я двигаюсь прежде, чем успеваю разозлиться на подсказку. Не в ту сторону, куда она наверняка показывает, — вперёд, к его ведущей стопе. Кравец вынужден укоротить замах, чтобы не встретить меня грудью. На долю мгновения меняется всё: плечо у него поднимается, кольцо проворачивается на запястье, жар уходит из корпуса в руку. Вот теперь я слышу переход ясно. Он длится меньше вдоха, и если бы я стоял дальше, не успел бы им воспользоваться.

Я пускаю в свою кромку короткий жар, ровно столько, сколько выдержит участок металла возле острия. Рукоять не должна принять этот поток целиком. Клинок ложится на чужую сталь скользящим касанием; никакого лобового удара, иначе у Кравца появится повод сожалеть обо мне искренне. Я поворачиваю кисть, провожу острие вдоль внутренней стороны его защиты и толкаю ногу из неудобного шва.

Левый сапог держит. Острие проходит под поднявшейся гардой и касается отмеченного квадрата на груди. Кравец успевает задрать мой клинок плечом, но поздно: по его защитной пластине уже расползается тёмное пятно. Я убираю руку, прячу подбородок, готовясь к тому, что он по инерции завершит удар.

— Стой!

Жезл судьи оказывается между нами. Кравец останавливает клинок в ладони от моего виска; на мгновение я чувствую его жар щекой. Мы стоим так близко, что я слышу, как в его носу застревает воздух. Он смотрит вниз на метку, потом на моё лицо. Я ещё не уверен, что закончилось. Правая кисть хочет разжаться, и я с силой прижимаю рукоять к ладони.

Судья отводит Кравца назад, осматривает квадрат, проводит пальцем по тёмному следу. Метка оставлена сталью внутри границ; жар лишь проявил состав разметки. Внешняя форма сама такого следа не даст. Старик смотрит на меня, потом на Левицкого, который уже поднялся со своей скамьи.

— Первое подтверждённое касание. Победа представителя ответчика, Арсения Клинцева. Оружие не убирать до повторного осмотра.

Степан вскрикивает за моей спиной. Не слово, просто короткий хриплый звук, от которого у меня неожиданно сжимается горло. Я поворачиваюсь: сапожник стоит с раскрытым ртом и держит раздавленную шапку перед собой, словно кто-то вырвал её у него из-под мышки. Мира касается его локтя и усаживает на ближайшую скамью. За решёткой наконец шумят в полную силу, рыбная торговка хлопает ладонью по пустой корзине. Мальчишка больше не тянется на носках — мать сама подняла его повыше.

Кравец отдаёт клинок оружейнику и трёт метку на груди. Потом подходит ко мне, коротко кивает. Нам обоим ещё работать в одном городе.

— Близко подошёл.

— Там сзади мокро.

Кравец уходит к Левицкому. Возражения секундант не подаёт. Я стою посреди двора с клинком, который слишком долго остывает. Когда разжимаю пальцы, они дрожат. Могло расколоться. Сейчас очень хочется назвать удачу расчётом.

Мира встаёт передо мной, закрывая руку от публики. Расстёгивает правую перчатку, осторожно стягивает её за пальцы и просит у работника воды. Он приносит кувшин. Она смачивает чистую ткань и прикладывает к покрасневшей ладони. От холода сразу легче. За её плечом Степан протискивается к судье; я собираюсь его окликнуть, но она останавливает меня.

— Я ему велела забрать решение. Пусть сделает хоть что-нибудь полезное, пока не решил заказать вам памятник.

Я смеюсь, и только тогда отпускает шею. Мира ведёт меня под арку. Работник уже идёт по кругу с ведром, следующий участник торопит распорядителя. Оплаченное нами время закончилось.

В комнате расчётов тесно от чужой радости. Степан дважды пересчитывает возвращённые ему бумаги, затем кладёт на стол мешочек с моими девяноста рублями и ещё раз пересчитывает. Большая часть суммы — мятые пятёрки; одна десятка разорвана по сгибу и склеена полоской тонкой бумаги. Я не спрашиваю, у кого он занимал. Теперь он сможет хотя бы отдавать, сидя на своём месте, а не искать угол у другой стены.

Распорядитель выдаёт квитанции: восемнадцать за допуск, шесть двору, четыре медицинскому помощнику. Сбор площадки Степан сможет взыскать с проигравшего, но позднее; мой разовый допуск оплачиваем сами. Я подписываю счёт, рассматривая новую трещину на рукояти.

— И двенадцать госпоже Долиной, — напоминает сапожник, вытаскивая из мешочка ещё две купюры.

— Из моих, — говорю я. — Мы договаривались на девяносто целиком.

— Так она ж сорок сняла! Она ж вам...

— Степан.

Он сердито втягивает носом воздух, будто я мешаю ему прилично отблагодарить людей. Мира сама отделяет свою оплату от общей суммы, расписывается, затем возвращает сапожнику лист с поправленной ставкой. Её почерк мелкий, наклонённый вправо, подпись без росчерка.

— Этот экземпляр храните дома. В лавку возьмите копию. Если приказчик придёт требовать пересмотра, ничего ему не отдавайте. Скажете, что дело закрыто решением арбитра.

— А если он навес снимет?

Мира задерживает руку над сумкой. Степан смотрит на неё устало, уже без прежней паники. Он выиграл право остаться, но завтра приказчик опять пройдёт мимо его места и найдёт, к чему придраться.

— Чей навес? — спрашивает Мира.

— По старому договору общий. На два места. Они свою половину складом сделали, им-то дождь ни к чему, а у меня кожа...

— Тогда сегодня снимите размеры и найдите свидетеля, который подтвердит состояние. Не родственника. Соседа. Если повреждён, напишите владельцу рядов и оставьте себе копию. Решение о месте не даёт другой стороне права ломать общее имущество.

Степан кивает, но по его глазам видно, что после первой фразы он уже потерял нить. Я складываю свои пятьдесят рублей, прячу во внутренний карман и забираю со стола его бумаги.

— Пойдём. У тебя лавка недалеко. По дороге расскажешь, что там держит навес.

— У вас же дела.

— Одно закончилось. До второго пока дойду.

Мира смотрит на часы над дверью, затем закрывает сумку. Она тоже потратила здесь больше оплаченного времени.

— До рядов я с вами. Потом мне к нотариусу.

Мы доходим до рядов за десять минут. Степан рассказывает о коже, которую вернул поставщику: обрезки лежали под хорошим верхним слоем. За предыдущую поставку он всё ещё должен тридцать два рубля и признаёт этот долг. Мира советует отдавать только под расписку.

Я замечаю, что её левый ботинок натёр пятку: ступает чуть короче, когда тротуар поднимается. Сказать об этом не решаюсь. Человек, который только что спас меня от лишней возни с бумагами, имеет право на собственную маленькую ложь о том, что всё в порядке.

— Вы услышали его перед последним входом? — спрашивает она, пока Степан разговаривает с соседом у ворот.

Я смотрю на неё. Она не уточняет, что именно можно услышать. Клинок в ножнах касается моего бедра при каждом шаге; внутри гарды остывает пережжённая полоса, и я почему-то ощущаю её почти так же ясно, как чувствовал перестройку Кравца.

— Он шагнул слишком широко.

— Я видела. Вы начали раньше, чем он перенёс вес.

— Возможно, мне повезло.

— Возможно.

У лавки нас ждут соседи. Рыбная торговка показывает кривую опору навеса; Мира просит ничего не трогать до прихода владельца рядов. Я прислоняю оружие к стене и помогаю Степану освободить проход от чужих табуретов.

Пока ждём владельца, я сажусь на сапожную скамью. Пахнет клеем и крепким чаем. На стене фотография женщины с двумя мальчиками; младший держится за её юбку. Степан ловит мой взгляд и расправляет край снимка.

— Старший на реке теперь. В машинном. Всё хотел сам за меня выйти, дурень, у него ж дара на ноготь. Я ему и сказал: ты хоть молоток прямо держать научись, защитник.

Он усмехается, но пальцы остаются на фотографии. Я не спрашиваю о женщине. На углу рамки закреплена выцветшая чёрная лента, и Степан несколько раз проводит по ней, будто приглаживает непослушную прядь.

— Девяносто он прислал? — спрашиваю я.

— Часть. Остальное соседи. Я отдам.

— Знаю.

Сапожник поворачивается ко мне резко, почти сердито. Наверное, ждал утешения или предложения отказаться от половины гонорара. Я тоже знаю людей, которым легко быть щедрыми, когда речь о чужом труде. Степан смотрит на мой порезанный рукав, затем на перчатку.

— Снимите. Пока они там пишут, я хоть пуговицу вам поставлю. Не в счёт. Просто дайте человеку спокойно сделать работу.

Я отдаю перчатку. Он выбирает костяную пуговицу, примеряет к петле, выдёргивает зубами нить. Руки больше не дрожат. Мира тем временем добивается от пришедшего владельца обещания заменить поперечину до субботы. Рыбная торговка ставит подпись под коротким актом о состоянии навеса.

У порога сапожник возвращает перчатку и вдруг обнимает меня. Неловко, слишком крепко, прижимая лицо к разрезанному рукаву. От него пахнет воском и старой шерстью. Я несколько мгновений стою с поднятыми руками, не зная, что делать с клинком и с ним, потом осторожно хлопаю по спине. Степан сам отстраняется, шумно прочищает горло и делает вид, что смотрит на шов.

— Рукав принесёте. Тут несложно.

— Принесу.

Мира ждёт на улице. Когда я выхожу, она протягивает визитную карточку — простую, без золота, чуть погнутую от тесного отделения сумки. Адрес в Нижних рядах, второй этаж над писчебумажной лавкой. Под именем напечатано: «Представительство и сопровождение поединков». Я переворачиваю карточку, надеясь найти с другой стороны цену. Пусто.

— На завтра у меня есть окно, — говорит она. — Если намерены брать ещё заказы, зайдите. Нужно разобраться с постоянными условиями.

— На постоянные у меня пока денег нет.

— Вы сначала зайдите. На нынешние, как я заметила, тоже едва хватает.

Мира уходит к трамваю, а я прячу карточку рядом с деньгами и выбираюсь к чайной. Хочется сесть спиной к стене, вытянуть ноги и полчаса ни на кого не смотреть.

Суп сегодня с перловкой и тем немногим, что сошло за говядину. Я нахожу один честный кусок, перекладываю на край тарелки и оставляю напоследок. Хозяйка поглядывает на разрезанный рукав, но молчит. За окном возчик перегородил трамвайный поворот; вагоновожатый безуспешно пытается его пристыдить.

Я достаю деньги. Пятьдесят полученных, семь рублей шестьдесят копеек старых. Комната оплачена до четверга, за следующую неделю надо отдать двенадцать; остальное на еду и рабочие мелочи. Если клинок потребует больше сорока, придётся опять искать человека, которому неважно, есть ли у грузчика постоянная лицензия Палаты. Я сдвигаю купюры обратно в карман, замечаю на пальце тёмную полосу от рукояти и долго тру её салфеткой. Полоса не исчезает.

— Разрешите?

Мужчина уже стоит возле свободного стула. Лет сорока, светлые волосы гладко зачёсаны назад, на переносице маленькие очки. В руках он держит шляпу и пару серых перчаток, не белых. На манжете тонкая серебряная застёжка, изображающая ладонь. Я узнаю знак, хотя раньше видел его главным образом на афишах.

— Если есть хотите, разрешение у хозяйки, — говорю я, накрывая хлеб ладонью. — Здесь обслуживают быстро.

— Благодарю, я уже обедал. Савелий Веденин. «Белая перчатка». Мы сегодня наблюдали за вами.

Он кладёт на стол карточку с серебряным знаком конторы. Я не беру. Веденин снимает очки, протирает стекло, терпеливо ожидая. Приходится отложить ложку.

— Что хотите предложить?

— Работу. Один вечер, частный двор, достойная сторона. Триста шестьдесят рублей. Половина при подтверждении, остальное после выхода, независимо от результата в рамках согласованного формата. Расходы на площадку и оформление несёт заказчик.

Я так и держу пальцы на черенке отложенной ложки. Триста шестьдесят — это новый проводник попроще, оплаченная комната и возможность не считать куски мяса. Я успеваю представить всё это прежде, чем замечаю выражение лица Веденина. Он не улыбается. Ему не нужно. Редко кто предлагает такие деньги человеку за столом, к которому прилипает локоть, не понимая, что делает.