Хозяин Чёрного Улья

— Это Рада Коваль, — говорит Терен, заметив мой взгляд. — Староста.

— Поедешь с нами, — произносит Рада. Не здоровается. — Решим, что с тобой делать.

— У меня топка.

— Огонь Мал посмотрит.

Мал замирает с телом на руках.

— Я?

— Ты. Не война же там.

— Чёрные пчёлы.

— Семнадцать штук, — говорю я. — Если не полезешь руками в щель, переживёшь.

— А если полезу?

— Тогда староста найдёт нового Мала.

Рада смотрит на меня, на каменный улей, на самодельную ширму. Её взгляд задерживается на кормушке.

— Уже хозяйничаешь.

— Кто-то должен.

— Ян тоже так говорил.

Она разворачивается к телеге. Я забираю мешок, оставляю Малу ковш с водой и объясняю про топку. Он слушает напряжённо, словно я учу обезвреживать бомбу. В каком-то смысле так и есть.

Рябой Брод стоит по обе стороны мелкой реки, которая летом едва достаёт телеге до ступиц. Дома вытянуты вдоль воды, между ними сады. Большая часть яблонь цветёт странно: белые шапки густые, а запаха почти нет. Пчёл тоже не слышно. Иногда над ветками проходят одиночные белые точки, летят ровно, без привычных кругов разведки.

Люди замечают меня раньше, чем телега въезжает на первую улицу. Женщина у колодца бросает ведро и крестит грудь двумя пальцами. Мальчишки идут следом, пока Терен не оборачивается. На крыльце лавки сидят трое мужчин; разговор прекращается. Клеймо на запястье прятать поздно, но я всё же натягиваю рукав.

Тело Рема везут впереди, я иду рядом. Хорошая композиция для возвращения невиновного человека в общество.

Возле моста телега останавливается. У переднего колеса выскакивает чека, и Терен, ругаясь, лезет в воду искать железный палец. Рада остаётся на берегу. Я тоже: если наклонюсь сейчас, ребро, кажется, само выберет себе новое место.

Набежавшие дети держатся за изгородью. Самый маленький, лопоухий, разглядывает клеймо на моей руке. Его старшая сестра тянет мальчишку назад, но тот упирается.

— Это правда, что чёрные пчёлы человека изнутри едят? — спрашивает он.

— Только тех, кто не моет уши.

Мальчишка закрывает ладонями уши. Девочка сначала пугается, потом понимает и сердито шепчет:

— Врёт он, Лек. Пчёлы в уши не лазят.

— Тогда зачем он такой страшный?

— Это я ещё утром не причесался, — объясняю я.

Рада стучит посохом по ограде. Дети разбегаются, но не далеко — прячутся за яблоней. На шум из крайнего дома выходит женщина с полотенцем через плечо. Она видит тело на телеге и садится прямо на ступеньку.

— Рем? — спрашивает тихо.

Терен перестаёт шарить в воде. Мокрые руки замирают на колесе.

— Рем, Нила.

Женщина не плачет. Смотрит на свёрток, на торчащие сапоги, потом на Зубана, которого в телеге нет. Её лицо словно постепенно собирается из отдельных жёстких частей.

— С Белым Воском пошёл?

— По наряду.

— А он? — Нила показывает на меня.

— Его судить будем, — отвечает Рада.

Я хочу сказать, что Рема убили осы, что он сам пришёл смотреть мою смерть, что мне жаль ровно настолько, насколько может быть жаль незнакомого человека, державшего петлю. Ничего не говорю. Для неё это не работник с кожаным фартуком. Для неё сапоги знакомые.

Нила подходит к телеге и поправляет ткань возле его ног. Потом поворачивается к Раде.

— Зубан где?

— У Мары был. Живой.

— Значит, говорить может.

— Может, — подтверждаю я. — Особенно когда никто не спрашивает.

Она смотрит на меня, и я жду ненависти. Вижу только усталость.

— Рем за два белых веса пошёл, — говорит Нила. — У нас старшая в горячке. Белый мёд на исходе, в лавке цену подняли. Кто дал наряд?

— Восс, — отвечаю я.

Рада резко поворачивает голову, но поздно. Имя уже произнесено. Нила проводит ладонью по сапогу мёртвого мужа.

— Конечно, Восс. Кто же ещё платит живым за мёртвую работу.

Она возвращается в дом. Дверь закрывается без хлопка. Терен находит чеку, забивает камнем и долго не поднимает глаз.

— У вас мёдом лечат горячку? — спрашиваю я.

— Белым тихим, — отвечает он. — Если деньги есть.

— А если нет?

— Тогда Мара ругается и лечит тем, что есть.

Рада подаёт ему тряпку.

— Не начинай считать чужие деньги, Егор. Сначала разберёмся с твоими.

— Я не считаю. Я запоминаю.

Мимо нас проходит белая пчела. Летит низко над водой, цепляет поверхность лапками, резко взмывает и уходит к саду. Нормальная рабочая в такой день набрала бы воду у влажного берега, проверила цветы возле домов, сделала ориентировочный круг. Эта движется, как игла по проведённой линии.

Рада тоже её замечает. Лицо остаётся неподвижным, а посох дважды ударяет по земле — один и тот же короткий ритм. Нервная привычка. Полезно знать.

Дом старосты ничем не выделяется, кроме длинного навеса и очереди. Под навесом ждут женщина с корзиной яиц, старик с перевязанным ухом, двое работников в одинаковых серых куртках. Увидев Раду, они начинают говорить одновременно. Она поднимает посох.

— Сначала мёртвый. Живые умеют ждать.

Рема уносят в сарай. Рада ведёт меня не в дом, а в пристройку с большим столом. На стенах связки дощечек, шнуры с узлами, мешочки с печатями. Садится у окна, снимает платок и оказывается моложе, чем я решил: не больше шестидесяти. Волосы совсем белые, лицо сухое, глаза тёмные.

Терен остаётся у двери. Мара уже здесь. Она раскладывает на столе стеклянные палочки и маленькие бумажные пакеты. Увидев мою куртку, спрашивает:

— Дом нашёл?

— Нашёл. Кто-то до меня искал усерднее.

— И что вынес?

— Котелок.

— Значит, память не вернулась.

— Вернулась бы — вынес два.

Рада стучит костяшкой по столу.

— Хватит. Мара говорит, ты не похож на умирающего.

— Очень стараюсь разочаровать.

— Гильдия прислала бумагу, что после допроса ты не доживёшь до суда. Просила разрешения оставить тело на старой пасеке для приманки трупных ос. Я разрешила.

Она говорит это прямо, без оправданий. Я кладу ладони на стол, чтобы не сжать кулаки.

— Почему?

— Потому что три недели назад Ян Керт умер у Мары на столе. До этого он назвал твоё имя. В твоём доме нашли банку чёрного мёда. На твоих руках был его воск. Ты признался при двух служителях Белого Воска.

— Я не помню признания.

— Все убийцы внезапно слабеют памятью, когда видят верёвку.

— Верёвку на мне решили сэкономить.

Рада не отводит глаз.

— Ошиблись.

— В чём именно? В том, что я виноват, или в том, что выжил?

Терен у двери переступает с ноги на ногу. Мара собирается вмешаться, но Рада отвечает сама:

— Пока не знаю.

Это честнее, чем я ожидал. Я достаю из мешка бумагу Рема, кладу на стол. Потом белый жетон и медную бляху. Пчёл рядом нет, но от воска всё равно хочется вытереть пальцы.

— Эти двое пришли убедиться, что меня доедят осы. Рем носил это. Зубан сказал, что приказал Восс.

Рада не прикасается к бумаге. Мара берёт её щипцами, разворачивает.

— Наряд на зачистку, — читает она. — Мёртвая Пасека, старые корпуса, заражённый воск. Каменный улей отмечен отдельно: вскрыть после гибели носителя. Подпись Редара Восса, младшего инспектора.

— Носитель — это я?

— Не написано.

— А других закопанных рядом не было.

Рада берёт жетон, переворачивает.

— Номер Рема. Бляха от сетки. Всё это доказывает, что он работал по наряду.

— Наряд включает ожидание, пока меня сожрут?

— Нет, — говорит Мара. — Там написано «проверить отсутствие признаков жизни».

— Проверили обстоятельно.

Рада откладывает жетон.

— Рем мёртв, Зубан едва ходит. Они скажут, что ты натравил ос.

— Уже сказал.

— И ты привёл чёрных пчёл.

— Они были в камне до того, как я вылез.

— Откуда ты знаешь?

Я чуть не отвечаю про Систему. Успеваю остановиться.

— Услышал. Потом увидел.

Рада поворачивается к Маре.

— Сжечь?

Вопрос задаётся так же буднично, как «солить?». Мара проводит пальцем над чёрной отметкой на стеклянной палочке.

— Не сейчас. Они снимают сажу с живой пыльцы. Я хочу понять как.

— А если они и принесли сажу?

— На осах её больше. В ране Егора тоже есть, но яд не осиный. Его травили до ямы.

В комнате становится тихо. Терен перестаёт опираться о косяк.

— Уверена? — спрашивает Рада.

— Я не сказала, что он невиновен. Я сказала, что Гильдия передала нам отравленного человека и соврала о причине его состояния.

Рада медленно кивает. Потом достаёт из ящика толстую дощечку, покрытую мелкими знаками.

— Даже если не убийца, ты должник. Земля баронская. Пасеку Ян держал по праву смотрителя. Ты арендовал у него четыре пустых корпуса и домик у нижней межи. За весну не отдал ни меры мёда. После смерти Яна его доля перешла дому Дорнов, а твой долг вырос: восемнадцать белых весов, три дня общинной работы и стоимость заражённых ульев.

— Ульи уже были заражены.

— Докажи.

— А если уйду?

— Клеймо останется. За пределами долины тебя возьмёт первый патруль. Если повезёт, вернут барону. Если нет — продадут в пепельные ямы.

Вот и свободный выход.

— А если останусь?

— У тебя нет права на землю, дом и пасеку. Каменный улей принадлежал короне, потом перешёл смотрителю. Смотрителя нет. До назначения нового всё опечатает Белый Воск.

— Они очень старались опечатать.

— Я вижу.

Рада складывает руки на дощечке. Она ждёт, что я попрошу милости или начну угрожать. Я смотрю в окно на яблоню. Цветы густые, белые. Ни одной пчелы. В моей прежней жизни такой сад гудел бы даже в холодный день. Здесь тишина.

— Сколько деревня платит Белому Воску за семьи?

Терен кашляет. Мара бросает на меня быстрый взгляд. Рада не меняется в лице.

— Не твоё дело.

— Тогда сколько садов останется без опыления, если Гильдия решит наказать вас за чёрный улей?

— Поэтому я могу сжечь его сейчас.

— Можете. Потом серые осы продолжат жрать цветы, сажа останется в пыльце, а белые пчёлы будут делать то, что делают. Судя по запаху ваших яблонь, не очень много.

Терен поднимает бровь. Рада смотрит на него.

— Он охотник, — объясняет Мара. — Не садовник.

— Нос у охотника есть, — говорит Терен. — Прошлым летом здесь пахло до моста.

Рада берёт посох, встаёт и подходит к окну. Срывает цветок, растирает между пальцами, нюхает. Возвращается не сразу.

— Что предлагаешь?

Я не готов. Но если честно скажу это, меня отправят к людям со смолой.

— Временное право на дом Яна и землю вокруг каменного улья. Общине нужны старые рамки, доски и один день работы двух человек — не сейчас, когда семья окрепнет и я пойму, что можно восстановить. Взамен первый безопасный мёд идёт не барону и не мне. Троим больным или раненым, которых выберет Мара. Если мёд причинит вред, сами сожжёте пасеку.

— Ты обещаешь мёд с семнадцати пчёл? — спрашивает Терен.

— Я обещаю, что не продам первую пригодную партию. Срок не называю. Пчёлы не знают ваших долговых дощечек.

— Удобно, — повторяет Мара моё слово.

— Зато честно.

Рада садится. Кончиком посоха двигает по полу солнечное пятно.

— А долг?

— Не признаю стоимость заражённых ульев, пока не увижу, кто их заразил. Аренду и общинную работу признаю, если получу право пользоваться тем, за что плачу.

— С клеймом ты не можешь заключать сделку.

— Тогда заключите с чёрной маткой. Она, правда, писать не умеет и характер хуже моего.

Угол рта Терена дёргается. Рада замечает и ударяет посохом по его сапогу.

— Мара будет поручителем, — говорит староста.

— Нет, — отвечает Мара сразу.

— Будешь.

— Я не доверяю ему.

— Поэтому и будешь. Доверчивый поручитель бесполезен.

Мара скрещивает руки. На её переднике тёмные пятна от настоек, один карман зашит ниткой другого цвета. Она смотрит на меня так, будто прикидывает, с какой высоты придётся сбрасывать тело, если я её подведу.

— Мои условия, — говорит она. — Никакого мёда людям без моей проверки. Никаких опытов на больных. Я осматриваю улей, когда сочту безопасным. Всё, что найдёшь о смерти Яна и о саже, показываешь мне.

Последнее условие цепляет карман с сотом. Я мог бы промолчать. Собственно, уже промолчал.

— Согласен, — отвечаю я.

Мара видит паузу.

— Не всё сказал?

— В доме Яна нашёл старый сот. Он спрятан. Пахнет тем же ядом, что дым на пасеке. И кое-что вспомнил.

Терен закрывает дверь. Рада отодвигает долговую дощечку.

— Показывай.

Я достаю промасленный свёрток. Мара разворачивает его на чистой ткани. Когда чёрный сот появляется на столе, отступает даже Рада.

— Это не мёд, — говорю я. — Ян считал, что дрянь заставляла пчёл есть серую сажу. Он сказал: «Не наша». Больше не помню.

Мара соскребает одну крупинку в чашку, добавляет каплю прозрачной жидкости. Смесь сначала белеет, затем становится фиолетовой. Она повторяет опыт с остатком, снятым утром с моей раны. Цвет тот же.

— Один состав, — говорит она. — Не похожий. Один и тот же.

— Значит, им травили ульи и меня.

— Возможно.

— А Ян?

Мара берёт край сота щипцами, нагревает над свечой. Воск размягчается. Из одной ячейки выступает чёрная блестящая капля. Запах становится сладким и тяжёлым. Мара резко накрывает чашку стеклом.

— Ян принёс мне такую каплю перед смертью, — говорит она. — На языке, на пальцах и в желудке был этот состав. Я решила, что это чёрный мёд, потому что Восс так сказал и потому что никогда не видела другого.

Рада медленно поворачивает белый жетон Рема между пальцами.

— А теперь?

Мара смотрит на перечёркнутую пчелу на спрятанной пластине, потом на фиолетовый раствор.

— А теперь я вижу яд, который лежал в улье до появления живой чёрной семьи. И человека, которого отравили тем же ядом после смерти Яна.

За окном наконец появляется белая пчела. Она садится на яблоневый цветок, проводит на нём меньше секунды и улетает, не собрав пыльцу. Рада прослеживает её взглядом и возвращает жетон на стол.

— Дом и земля до решения барона остаются за общиной, — произносит она. — Но Мёртвую Пасеку не трогать. Егору дать два старых корпуса, сколько найдётся чистых рамок и помощь после проверки Мары. Долг не растёт. Старый не списываю.

— Щедро, — говорю я.

— Не путай любопытство с щедростью. Если твои пчёлы убьют человека, я сама принесу сухую смолу.

— Договорились.

Рада подвигает ко мне дощечку. Я не умею читать написанное, зато память тела знает, как оставить знак: режу подушечку большого пальца, прижимаю к мягкому серому воску. Отпечаток получается смазанным. Мара ставит рядом свой — ровный, с маленьким знаком листа.

Так я получаю временное право жить в разграбленном доме покойника, кормить семнадцать запрещённых пчёл и выплачивать долг за ульи, которые кто-то отравил той же дрянью, что убила прежнего хозяина моего тела. В моей прежней жизни подобное назвали бы плохим бизнес-планом. Здесь это первый документ, который не отправляет меня умирать.