Пожарный Российской Империи. Том I

Глава 1. Шесть часов огня

В зубах хрустело дерево. Я сплюнул, но во рту только прибавилось золы, и тогда до меня наконец дошло, что лежу я не на полу, а в какой-то горячей каше из щепы, тряпья и битой посуды. Поперёк живота давило тяжёлое бревно. Слева, совсем рядом с ухом, потрескивала доска, и звук мне не понравился настолько, что я сразу перестал дёргаться. Так трещит не то, что горит. Так трещит то, что сейчас рухнет.

Рука сама полезла к груди — нащупывать тангенту рации. Не нашла. Вместо кармана под пальцами оказалась грубая мокрая ткань, ремень с большой пряжкой и ряд холодных пуговиц. Маски тоже не было. Я вдохнул, тут же захлебнулся дымом и закашлялся, прижимаясь щекой к полу, где воздух пока ещё позволял не умереть. Сука. Хорошее слово. Короткое, ёмкое. Только легче от него не стало.

— Командир, выход! Слышите? Андрей Сергеевич, назад!

Голос прозвучал в голове так отчётливо, что я на секунду увидел белую полосу на полу склада. Она уходила под стеллажи с банками, дальше всё тонуло в чёрном дыму. Лёха стоял на колене возле дверного проёма и бил перчаткой по баллону, показывая, что воздух заканчивается. Я ответил ему: «Иди, я следом». Даже рукой махнул, мол, не мельтеши, старшие сами разберутся. Хозяин склада божился, что ночной сторож ещё внутри, а из дальней конторы до обрушения будто бы доносился удар. Один. Потом ещё. Я полез проверить. Лёха, двадцатитрёхлетний дурак, полез за мной.

Бревно на животе шевельнулось. Перед глазами вместо складского проёма снова возникла тёмная комната, и я вцепился пальцами в половицы, пережидая, пока сверху перестанет сыпаться. Лёхи здесь не было. Были обгорелые стены, низкий потолок с дранкой и чья-то нога в старом сапоге, торчавшая из-за перевёрнутого стола. Где я — вопрос хороший. Жив ли — ещё лучше. Разбираться с обоими времени не имелось, потому что за стеной плакал ребёнок.

Не просто хныкал. Орал до хрипоты, потом надолго замолкал, набирая воздух, и принимался снова. Рядом с ним кашляла женщина. Судя по звуку, она билась то ли в дверь, то ли в заколоченное окно, а с другой стороны дома кто-то размеренно рубил топором. Удар. Пауза. Ещё удар. Молодец, работящий. Сейчас дорубит, впустит воздух — и всем нам станет очень весело.

— Эй! — Голос вышел молодым и звонким. Я от неожиданности даже кашлять перестал. — Топор убрал! Дверь не открывать!

Снаружи замерли, но ненадолго.

— Корнеев, не скули! — гаркнул в ответ незнакомый мужик. — Сейчас вызволим!

Топор снова врезался в доску. Корнеев. Значит, это мне. Прекрасно. Имя нашлось, теперь бы ещё тело к нему подобрать.

Я нащупал пряжку, попытался расстегнуть и понял, что пальцы делают всё без моего участия: нажали на язычок, повернули ремень, выдернули его из-под бревна. Не память — привычка. С лошадьми, автоматом или хорошим ножом бывает то же самое: рука вспоминает раньше головы. Правда, откуда взялась привычка носить этот серый, пропахший дымом балахон, я понятия не имел. В сорок семь лет я точно знал одно: если организм вдруг решил помочь, не надо обижать его расспросами.

Бревно лежало не на животе, как показалось сначала, а прижимало широкий ремень и полу куртки. Рёбра ныли, левая нога ниже колена почти онемела, но кость вроде оставалась целой. Я подтянулся, выдрал ткань из-под обгорелого дерева и замер, когда потолок над головой тяжело вздохнул. Посыпались искры. Одна упала за ворот, прожгла рубаху и залипла у лопатки. Пришлось извиваться в грязи, пытаясь достать её рукой. Если кто-то наблюдал за мной сверху, выглядел я наверняка достойно: неизвестный покойник в чужом доме, придавленный бревном и проигрывающий бой маленькому угольку.

Ногу из-за стола я всё-таки проверил. Парень лежал на боку, лицом к стене, худой, совсем ещё молодой. Серая куртка такая же, как на мне, только короче; к поясу пристёгнут топорик, на виске кровь. Я перевернул его, приложил два пальца к шее. Пульс частый. Дышал сам, хотя каждый вдох сопровождался сипом. На щеке под слоем копоти проступали веснушки.

— Давай, герой. Глаза открыл.

Парень шевельнул губами и невнятно выругался. Уже неплохо.

За стеной женщина снова закричала. На этот раз я разобрал слова: двое детей, окно не открывается, в комнате жарко. Топор снаружи бил всё быстрее. Не знаю, кто составлял для меня сегодняшнее расписание, но человек явно любил плотную загрузку.

Вытащить парня к пролому я мог за полминуты. Женщину с детьми — неизвестно. По-хорошему первым следовало тащить лежачего, потому что он был под рукой и уже надышался, но из-за стены донёсся надсадный детский кашель, и всё это «по-хорошему» отправилось к чёрту. В прошлый раз я тоже сделал выбор. Только там решил закончить поиск, а не вытаскивать своего. Лёха вернулся. Через несколько секунд рухнула плита.

— Полежи, — сказал я бессознательному парню. — У тебя сейчас очень важная работа: не сдохнуть до моего возвращения.

Он, понятно, не возразил.

Внутренняя дверь распухла от жара и перекосилась. Тянуть за почерневшую ручку было бесполезно; я всё же попробовал и едва не оставил на железе кожу. Возле печи нашёлся длинный кочерёжный крюк. Подсунул под нижнюю филёнку, навалился. Доска треснула, но дверь осталась на месте, а в образовавшуюся щель сразу полез дым. За стеной женщина отшатнулась, дети заревели громче.

— Окно возле вас есть? — спросил я, упираясь сапогом в косяк.

— Есть… Заколочено оно. Муж доски на зиму прибил, всё снять собирался.

— Мужа потом отдельно похвалим. Чем разбить можете?

— Да чем же… Тут дети!

— Женщина, я не из любопытства спрашиваю. Заверните руку тряпкой и бейте нижнее стекло. Не посередине — в угол.

Она хотела что-то сказать, но закашлялась. Послышалось торопливое шарканье, потом звон. Удар получился слабый. Второй тоже. На третьем стекло лопнуло, ребёнок завизжал так, будто разбили его самого.

— Теперь раму ногами. Лягте и бейте обеими.

— Вы кто такой, чтобы…

Я рванул крюк. Филёнка вылетела внутрь вместе с гвоздями, один полоснул по запястью.

— Тот, кто стоит с правильной стороны двери. Бейте!

От такой наглости она, видимо, разозлилась. Рама загремела всерьёз. Я расширил пролом плечом, отодрал ещё одну доску и протиснулся. Комната была маленькая, жилая: кровать, сундук, стол у окна, полка с иконами. Женщина лежала на полу, прикрывая собой детей, и лупила пятками по раме. На голове сбился тёмный платок, правая ладонь была замотана полотенцем. Полотенце быстро темнело.

— Давайте я ребёнка первым, — сказала она и подтянула к себе мальчишку в длинной рубахе. Тот уже не плакал, только открывал рот, как вытащенная на берег рыба. — Возьмите его. Вы же пролезли.

— А обратно я с ним не пролезу. Сначала вы.

— Нет.

— Это не просьба.

Она уставилась на меня с такой ненавистью, будто пожар устроил лично я. Хорошая ненависть, живая. Плохо, когда человек в дыму становится покладистым: обычно сил уже не осталось.

— Там снаружи стекло. Юбка зацепится, — продолжила она, но уже тише.

— За юбку переживём. Если застрянете в раме, дети не переживут. Как девочку зовут?

— Рая.

— Рая, брата держи за рубаху и ползи следом. Мать снаружи примет. Поняла?

Девочка кивнула. Лицо у неё было мокрое, в копоти; одна коса распустилась и волочилась по полу. Я ожидал слёз или вопросов, но она только крепче намотала братову рубаху на кулак. Пожалуй, самая толковая из всех нас.

Мы втроём выломали нижнюю планку. Женщина полезла первой, как я и велел, хотя ругалась при этом шёпотом и, кажется, обещала потом разбить мне голову. Юбка действительно зацепилась. Я дёрнул ткань, та разошлась от подола до колена, и женщина вывалилась на улицу под хохот и крики встречавших. Достоинство пострадало, зато хозяйка нет. Мальчика я подсадил к окну, Рая толкнула его сзади. Снаружи мелкого чуть не уронили — кто-то хватал за руку, кто-то за волосы, мать орала на всех сразу, — но в конце концов он исчез из проёма. Девочка полезла последней.

— Там Яшка, — сказала она, уже сидя на подоконнике.

— Вижу.

— Он за нами пришёл. Мама велела не ходить, а он всё равно.

Знакомая порода. Самый нужный человек на свете, пока не приходится вытаскивать его самого.

В прихожей что-то бухнуло. Дым рванулся от окна в сторону входа, занавеску вытянуло почти горизонтально. Снаружи радостно заорали — дорубили дверь. Я успел подумать, что придурок с топором всё-таки победил, а потом в проёме за спиной вспыхнуло. Огонь побежал не по одной стене, а сразу по потолку, подхватывая смолу, ткань, сухие доски. Рая ещё не ушла. Я схватил её за пояс и буквально выкинул в окно. Снаружи кто-то выматерился, поймав девочку животом на плечо.

До Яшки было шагов семь. Раньше — пять, но огонь умеет удлинять расстояния. Я лёг, пополз под дымом, один раз ткнулся лицом в опрокинутую табуретку, сшиб её и выругался уже без стеснения. Парень лежал там же. Подхватить под мышки получилось, а вот сдвинуть — нет: сапог зажало ножкой стола. Пришлось тянуть за пояс, пинать проклятый стол и слушать, как сзади трещит комната.

— Яшка! — заорал кто-то с улицы. — Яша, вылезай!

— Он занят! — рявкнул я в ответ. — Раму держите, идиоты!

Яшка вдруг дёрнулся и открыл глаза.

— Чего…

— Ничего. Помогай ногой.

— Андрей Сергеич?

— Он самый. Толкай!

Его сапог выскочил, пяткой он заехал мне в колено. Боль прострелила до паха. Я выдал Яшке всё, что о нём думаю, он попробовал встать, тут же сложился и повис у меня на шее. Пришлось тащить. Молодое тело оказалось крепким, однако чудес не случилось: через два шага свело спину, а в груди будто нож провернули. Яшка кашлял мне в ворот и мешал ногами. Очень деятельно спасался.

У окна нас ждали руки. Я поднял его, снаружи потянули. Парень застрял ремнём, заорал, что ему отрывают живот. Я рванул пряжку, ремень остался на раме, Яшка улетел во двор. Следом полез сам. В этот момент верхняя доска осела мне на плечи, сзади дохнуло пламенем, и стало ясно: ещё секунда — и придётся знакомиться с местной загробной жизнью уже второй раз за день.

Меня вытащили за ворот. Рухнул я удачно, лицом в грязь. Кто-то сверху накрыл голову мокрой рогожей, кто-то наступил на руку, женщина с разорванной юбкой требовала найти Раю, хотя Рая сидела у неё под боком и сама пыталась привести мать в чувство. Дом грохнул за спиной, двор накрыло искрами. Я вдохнул навоз, мокрую землю, дым и решил, что запах у жизни отвратительный. Но жить, как выяснилось, всё равно хотелось.

— Корнеев! Андрей! — Меня трясли за плечо. — Глаза открой, пьянь несчастная!

Последнее уже относилось, кажется, не к пожару. Хотелось выяснить подробности, только язык перестал слушаться. Я успел увидеть чужие сапоги, длинную серую куртку на собственной руке и край какой-то красной повозки. Потом всё выключилось без предупреждения.

В лицо плеснули водой. Холодной, с песком.

— Ещё, — попросил я, не открывая глаз.

— Обойдёшься, — ответил незнакомый бас. — Хозяин колодца за ковш удавится, а ты второй просишь.

Я разлепил веки. Надо мной стоял бородатый мужик в закатанных рукавах. Одной рукой он держал жестяной ковш, другой ковырялся в медной муфте на рукаве. Борода у него с правой стороны подпалилась и пахла палёной псиной. Видимо, человеку было не до зеркала. Позади толкались люди, орали женщины, лошади звенели упряжью. Горящий дом занимал половину неба.

— Кто ты? — спросил я.

Мужик перестал ковырять муфту. Посмотрел на меня внимательно, без всякой паники, только зрачки сузились.

— Григорий Фомич Мочалов. С утра ещё был. Насос вместе перебирали, ты рядом торчал и мешал. Помнишь?

— Нет.

Честный ответ иногда самый глупый. Мочалов медленно опустил ковш и оглянулся на людей, будто прикидывал, кому первому сообщить, что Корнеев тронулся умом.

— Об балку тебя приложило, — решил он. — Полежи.

— Полежу после отбоя.

Я сел, придерживая левый бок. Улица качнулась и встала обратно. Дома вокруг были деревянными, тесными, с высокими воротами и сараями во дворах. Никакого асфальта, проводов, фонарей, машин. Красная повозка оказалась пожарной: деревянная бочка, ручной насос на колёсах, длинные рычаги. Возле них четверо мужиков качали так, что скрипела рама. Лошади шарахались от огня; один конюший повис на узде обеими руками и ругался почти плача.

Можно было решить, что нас занесло на съёмки. Очень дорогие, с массовкой человек в двести и без единой камеры. Потом я посмотрел на свои руки — молодые, жилистые, в старых мелких ожогах — и версия со съёмками окончательно испортилась. На правом запястье красный шнурок. Ногти обломаны, под ними сажа. Я сжал кулак. Пальцы отозвались сразу, только запястье, рассечённое гвоздём, ныло.

Яшка лежал на попоне возле забора. Женщина перевязывала ему висок, он пытался оттолкнуть её и встать. Увидев меня, парень замер. На лице появилась дурацкая счастливая улыбка.

— Андрей Сергеич, а я думал, вам конец.

— Не дождался.

— Я дверь почти срубил.

— Заметил.

Он не услышал в моём голосе ничего хорошего, но обсудить его трудовой подвиг мы не успели. У нас за спиной закричали, что в доме остались люди.

Большой двор состоял из жилой части, лавки и нескольких пристроек под общей ломаной кровлей. Комната, откуда мы выбрались, уже выгорела; огонь перескочил на чердак и шёл к парадной половине. Через боковую дверь туда влезли двое. За бумагами. Хозяин дома, толстый мужчина в светлом жилете, держал пожарную трубку и заставлял лить воду в окно, куда струя всё равно не доставала. Вода била в стену, стекала в грязь. Насос кашлял воздухом.

— Остановить! — крикнул я.

Качальщики продолжили работать. Один оглянулся на хозяина.

— Да стой, говорю!

Тот, в светлом жилете, развернулся:

— Ты ещё здесь? Корнеев, трубку не трогай. В конторе книги и закладные, за ними люди пошли.

— Тем более стой.

Я вырвал у него трубку. Получилось не так красиво, как хотелось: мужчина вцепился обеими руками, дёрнул, я поскользнулся, едва не сел рядом с ним. Мочалов молча наступил на рукав сапогом и рявкнул качальщикам:

— Стой рычаги!

Насос затих. Хозяин побагровел.

— Вы оба у меня по миру пойдёте! Я добровольному обществу…

— Потом расскажете, сколько пожертвовали, — перебил я. — Кто внутри?

— Приказчики. Пахом с Егоркой. Они знают, что брать.

— А выйти знают?

Вопрос ему не понравился. Он шагнул ближе, ткнул пальцем мне в грудь.

— Ты служитель. Трус и пьяница. Я тебя нанимал мой дом спасать, а не языком чесать.

Вот, значит, каким человеком был прежний хозяин тела. День становился всё интереснее.

— Дом уже не спасти.

— Что?

— Кровлю посмотрите. Правая стропила села, пламя из-под карниза. Минуты две, если повезёт.

Хозяин посмотрел. Мочалов тоже. Он прищурился, провёл взглядом по крыше и сплюнул в грязь.

— Меньше, — сказал он. — Там прогон повело.

— Рукав зарядить, но воду не тратить. Людей к двери, верёвку сюда.

— Ты мне не указ! — заорал хозяин и снова потянулся к трубке.

Я ударил его ладонью в грудь. Не сильно, просто убрал с дороги. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и шагнул всего на полшага, зато замолчал. Вокруг тоже стало тише.

— Внутри двое ваших, Иван Кузьмич, — произнёс Мочалов, глядя хозяину прямо в лицо. — Дайте их вытащить. Бумаги не убегут. Сгорят чинно, на своём месте.

Мочалов всё-таки знал, как его зовут. Полезная привычка — запоминать тех, кто мешает работать.

Из дома донёсся кашель. Потом крик:

— Помогите! Ногу придавило!

Я обмотал верёвку вокруг пояса. Мочалов сразу схватил меня за рукав.

— Ты куда собрался? Тебя только что вынесли.

— Не вынесли. Сам выполз.

— Врёшь.

— Немного.

— Ну и не лезь, раз врёшь плохо.

Он говорил спокойно, но рукав держал крепко. Я оглянулся. За его спиной человек восемь ждали приказа и старательно делали вид, что не ждут. Кто-то прятал глаза, кто-то переминался, двое уже взялись за багры. Пожарная команда, чёрт бы её побрал: каждый вроде при деле, а спросить не с кого.

— До них шагов пять, — сказал я. — Ты держишь верёвку. Если кровля хрустнет — тащишь, даже если я буду против.

— А если не успею?

— Тогда хозяин сэкономит на жалованье сразу троим.

Мочалов криво усмехнулся и передал конец верёвки двум качальщикам.

— Услышали? Этот дурак дёрнет два раза — тянете. Не дёрнет, а крыша пойдёт — всё равно тянете. Голову ему оторвёте, мне отдадите, я потом на место приколочу.

Я пригнулся и полез в дверь.

Внутри оказалось прохладнее, чем в жилой комнате, но это была подлая прохлада. Дым шёл поверху серым слоем, глаза резало, у дальней стены уже горела штора. На полу валялись тюки, бумаги, разбитая чернильница. Возле окованного сундука стоял на коленях мужчина и пытался поднять шкаф, под которым лежал второй.

— Бросай шкаф, — сказал я.

— Так Егорка под ним!

— Тогда сундук бросай. Шкаф поднимем вдвоём.

— Иван Кузьмич велел бумаги…

— Иван Кузьмич снаружи. Сидит в грязи и очень за вас переживает.

Приказчик посмотрел на сундук. Вот ведь сила хозяйского слова: дом горит, товарищу ногу зажало, а он всё ещё считает, что чужие закладные дороже собственной шкуры.

— Как зовут?

— Пахом.

— Пахом, если ещё раз посмотришь на сундук, я тебя им же и накрою. Взялись.

Шкаф оказался тяжёлым. С первого раза мы только приподняли край, придавленный Егор заорал и зачем-то полез руками под доски. Я велел убрать. Со второго рывка Пахом удержал шкаф, я выдернул пострадавшего за плечи. Нога ниже колена вывернулась, сапог смотрел в сторону. Егор увидел и застонал уже не от боли — испугался. Правильно сделал. Перелом дрянной.

— На меня смотри, — приказал я. — Не на ногу.

— Мне конец?

— Если будешь лежать — крыша решит. Помоги руками.

Я перекинул его руку через плечо. Пахом подхватил с другой стороны, и мы двинулись к двери. Верёвка натянулась раньше, чем я ожидал. Мочалов либо услышал стропила, либо ему просто надоело ждать. Нас поволокло по полу. Егор закричал, Пахом упал на колено, я приложился локтем о порог. Зато наружу вылетели все трое.

— Воду! — заорал Мочалов.

Насос ожил. Струя ударила по двери и стене над нами, сбила искры. Крыша не рухнула сразу — сперва медленно прогнулась, будто передумала, потом одна половина провалилась внутрь. Огонь выметнуло через окна. Хозяин дома рванулся к двери, увидев, что Пахом вышел без сундука, и люди едва удержали его.

— Закладные! — кричал он. — Там всё состояние!

Егор лежал у его ног, белый как мел, и прижимал обе руки к животу, хотя сломана была нога. Иван Кузьмич посмотрел на него, но не узнал. Или сделал вид. Пахом заметил это тоже. На лице у него что-то изменилось, совсем немного: рот дёрнулся, плечи опустились. Потом он отвернулся от хозяина и сел возле товарища.

— Перевязать нечем, — сказал он мне.

— Шину надо. Две доски, ткань. И человека, который знает, что делает.

— Вера Николаевна в лечебнице, — отозвался кто-то из толпы. — Только она на другом конце улицы.

— Несите туда. Ногу не выпрямлять. Пахом, пойдёшь с ним.

— Пойду.

Он ответил не мне — Ивану Кузьмичу, который всё ещё орал про бумаги. Хозяин услышал. Заткнулся на мгновение, потом велел двум лавочным тащить раненого. Не из доброты. Просто понял, что люди смотрят.

Я обернулся к насосу. В бочке осталось на ладонь воды. Рукав у муфты сочился, под колесом быстро росла лужа. Один качальщик пытался заткнуть течь рукавом, второй ждал, когда кто-нибудь скажет, что делать. На соседней крыше уже занялась головня.

— Вёдра туда! — крикнул я. — На крышу один, лестницу держать вдвоём.

— А дом? — спросил рыжий парень у насоса.

— Какой из семи?

Он растерялся. Оглянулся и только сейчас заметил, что искры лежат уже на нескольких кровлях.

— Наш горит, — продолжил я, ткнув в рухнувшую крышу. — Его бросили. Рядом спасаем. Воду из насоса туда не лить, пока бочку не наполним. Кто знает ближайший колодец?

Заговорили сразу человек десять. Один кричал про колодец Сафиных, другой — про бочку у лавки, третий уверял, что вода есть за мечетью, но ворота закрыты. Я ничего не понимал. Названия мне не говорили ровным счётом ничего, люди перебивали друг друга и ещё обижались, когда я не запоминал. Хотелось взять кого-нибудь за шиворот и назначить главным по воде, но для этого надо хотя бы знать, кто не сбежит.

Спасённая женщина подошла сама. Юбку она кое-как заколола булавкой, Раю держала за плечо, мальчишка висел на другой руке и кашлял ей в грудь.

— Через наш двор к Сафиным ближе, — сказала она. — Калитка за сараем. Ибрагим воду даст.

— Покажете людям?

— Покажу. Только вы Яшку не пускайте больше в дом. Он дурной.

— Уже заметил.

Яшка, услышав, попытался подняться с попоны. Мир вокруг него качнулся, парень сел обратно, но сделал вид, что просто передумал.

— Я не дурной, тётка Акулина. Я дверь рубил.

— Вот именно, — ответили мы с ней одновременно.

Женщина впервые улыбнулась. Тут же поморщилась от кашля и повела людей к калитке. Цепь выстроилась не сразу. Полные вёдра сталкивались с пустыми, кто-то пролил воду на первом же шаге, двое мужиков подрались из-за места. Мочалов разнял их багром, уперев древко одному в грудь, другому в живот. После этого порядок возник быстро, хотя и не тот, какой я хотел. Воду передавали рывками, ругались, менялись местами, но крыша через дорогу дождалась первых вёдер.

Я ударил обухом топора по ободу бочки. Звон получился отвратительный. Зато люди повернули головы.

— Слушаем сюда! — прокричал я. — Кто полез на крышу — назовите себя Яшке. Вернулись — опять к нему. Не отметился, он поднимает крик. Куда пошли, тоже говорите.

— А на кой? — спросил бородатый старик из цепочки. — Тут все свои.

— Тогда своих проще пересчитать.

— Мы не на войне.

— Дом вам это уже объяснил?

Старик недовольно сплюнул, но имя назвал. Остальные потянулись за ним. Яшка смотрел на меня, не понимая, чем должен считать. Рая принесла обгоревшую дощечку и кусок угля.

— Я писать умею, — сказала она.

Яшка отобрал у неё уголь.

— И я умею.

— Тогда пиши разборчиво, — сказал я. — А то человека потеряем из-за твоего почерка, будет обидно.

— Я не писарь.

— Сегодня писарь. Завтра, если голова останется, снова станешь героем.

Он хотел огрызнуться, но Рая села рядом и начала вслух повторять имена. Яшка сдался. Первую черту вывел криво, вторую ровнее. Работа была простая и потому унизительная для девятнадцатилетнего лазальщика. Значит, подходила идеально.

Мочалов поймал меня за локоть и отвёл к повозке.

— Ты чего устроил? — спросил он негромко.

— Людей считаю.

— Вижу, что не молишься. Кто тебе позволил командовать?

— А кто сейчас старший?

— Степан Арсеньевич Рыбин. Брандмейстер. Он на Воскресенской с полицейским обозом.

— Здесь кто старший?

Мочалов помолчал. Взгляд у него был тяжёлый. Не злой — он примерял меня к старому Корнееву и не мог понять, куда тот делся.

— Здесь старшего нет, — признал он.

— Теперь есть.

— Ловко.

— Сам не рад.

Он провёл ладонью по подпаленной бороде и усмехнулся краем рта.

— Корнеев, ты вчера у насоса стоял, пока я один муфту снимал. Боялся форму замочить. А сегодня в горящий дом полез, людей строишь. Либо тебя балкой вправило, либо наоборот.

— Выбирай первое. Так всем спокойнее.

— Мне не спокойнее. Я врать не люблю.

— Я тоже.

Сказал и сразу вспомнил, как отправил Лёху к выходу, пообещав идти следом. Не соврал ведь. Просто задержался. Удобная штука — точность формулировок. Особенно когда потом есть кому закрыть глаза покойнику.

Мочалов заметил, что я замолчал, но лезть не стал. Кивнул на Яшку:

— Он дверь рубил. Ты орал, а он рубил.

— Знаю.

— Хотел людей достать.

— Тоже знаю.

— Драть будешь?

— Если выживет.

— Значит, не будешь.

— Почему?

— Потому что сам за ним вернулся.

Он ушёл к насосу, оставив меня с этим неприятным наблюдением. Я не любил, когда чужой человек за две минуты успевал понять больше, чем положено.

На соседней крыше головню сбили. В другом дворе загорелась солома, люди стащили её на улицу и принялись топтать. Кто-то выпустил корову, животное понеслось вдоль цепочки, расплескав три ведра и уронив мальчишку. Мальчишка поднялся, запустил в корову пустым ведром и снова встал на место. Всё работало скверно, шумно, через ругань, но работало. Я даже позволил себе присесть на край повозки.

Левый бок ныл всё сильнее. На ладонях вздувались пузыри, горло саднило. Молодое тело не оказалось подарком судьбы — его просто раньше и без моего согласия использовали. В памяти всплывали мелочи, которые не могли быть моими: как затягивать ремень этой формы, где на повозке лежит запасной шплинт, какой рукой брать лошадь под уздцы. Лиц не было. Ни одного. Даже Мочалов оставался чужим, хотя тело, кажется, привыкло слышать его бас.