Системный оружейник. 1941

Глава 2. Оружие не чинят молитвой

— До какой ещё инвентаризации? — спросил Ракитин.

— До немецкой. Если ничего не сделаем, принимать склад будут они.

Лейтенант посмотрел на меня так, будто решал, считать ли это шуткой. За последние полчаса чувство юмора у него явно не улучшилось.

Низкий гул за лесом стал громче. Теперь в нём различались отдельные моторы. Не танки — те звучали бы тяжелее. Мотоциклы, грузовики, может быть, лёгкая бронемашина. В сорок первом году я не мог определить технику противника по звуку. Зато прекрасно понимал другое: всё, что ехало сюда, превосходило нас числом, боеприпасами и общим уровнем готовности к происходящему.

Перед глазами продолжал висеть таймер.

00:16:58.

— Кто старший на складе? — спросил я.

— Я, пока жив, — ответил Ракитин. — А что?

— Тогда собирайте всех у входа. Мне нужно знать, кто может стрелять, кто может ходить и сколько у нас патронов.

Он медленно убрал револьвер в кобуру.

— Грачёв, ты младший сержант. Оружейный мастер. Я понимаю, что ты неплохо отработал у дороги, но командовать здесь буду я.

— Прекрасно. Командуйте собрать всех у входа.

Ракитин шагнул ближе. Он был моложе меня прежнего лет на двадцать, но за сегодняшнее утро успел постареть сильнее. Под засохшей кровью на щеке дёргалась мышца.

— Ты после контузии страх потерял?

— Нет. Времени на него не осталось.

Я повернул ДП набок. Сошки висели криво, одна нога почти не складывалась. С такой опорой пулемёт можно было использовать разве что как очень неудобную дубину.

Ракитин проследил за моими руками.

— Сколько тебе нужно?

— Смотря на что.

— На план.

— Пять минут. И чтобы мне не мешали.

— У тебя две.

— Уже торгуемся. Значит, жить хотите.

Лейтенант выдохнул через нос, развернулся и крикнул:

— Седов! Собрать людей у склада! Раненых тоже, кто в сознании. Белкин, за ним! Живо!

Веснушчатый, лежавший рядом с Черновым, вскинулся. Значит, Белкин. Теперь у него появилось имя, и это почему-то сразу ухудшило статистику. Безымянных людей история убивает легче.

Я потащил пулемёт к складу. Чернов попытался подняться следом, опираясь здоровой рукой о сосну.

— Куда мой ДП понёс?

— На гарантийный ремонт.

— Так ты ж его уже починил.

— Ты тоже с утра был целее.

Чернов хотел возразить, но прижал локоть к боку и побледнел. Пуля прошла через мякоть плеча, кость, похоже, не задела. В моей прежней жизни подобную рану показывали в кино, перевязывали поверх формы и дальше отправляли героя спасать мир. В этой рукав Чернова промок до манжеты, а пальцы посинели.

— Белкин! — позвал я.

Веснушчатый подбежал, всё ещё пригибаясь по привычке.

— Отведи ефрейтора к Федоту Савельевичу. Повязку сменить и туже затянуть.

— Я сам дойду, — огрызнулся Чернов.

— Вот и покажешь Белкину как.

Он посмотрел на меня рыжими бровями. Другой мимики у него сейчас не осталось.

— Ты мне пулемёт вернёшь?

— Если будешь хорошо себя вести.

Чернов сплюнул под ноги и всё-таки позволил Белкину подхватить себя. Я занёс ДП внутрь.

Федот Савельевич уже уложил Аркадьича на плащ-палатку и перетягивал ему голень новым бинтом. У стены сидел ещё один раненый. Он дышал часто и мелко, привалившись затылком к кирпичу. Над разбитыми ящиками плавал дым.

— Опять сломал? — спросил Федот, увидев пулемёт.

— Не я. Немецкая граната.

— А немцу сказать нельзя было, что вещь казённая?

— Не успел. Он без накладной кинул.

Федот хмыкнул. Даже Аркадьич открыл глаза.

Я положил ДП на верстак. Система выделила крепление сошек красным, но нового ничего не сообщила. Погнутая обойма, сорванный штифт, трещина по краю. Править наспех — потерять ещё несколько минут и получить ту же поломку после первой длинной очереди.

Рядом лежал второй, разобранный пулемёт. Его ствольную коробку смяло балкой, зато сошки выглядели целыми.

СОВМЕСТИМОСТЬ УЗЛА: 100%.

Удобная штука — встроенный контролёр. Не подаст ключ, не закрутит гайку, зато сообщит, что две одинаковые детали действительно одинаковые. В моё время для этого требовалось совещание, три подписи и запрос изготовителю.

— Сними с донора, — сказал я Федоту.

— Сам вижу.

Он уже взял выколотку. Мы работали с двух сторон верстака. Я снял повреждённый узел, Федот выбил крепление с разбитого ДП. Чернов вошёл как раз тогда, когда мы менялись деталями. Белкин поддерживал его под здоровое плечо.

— Хорошо лежал, — сказал Чернов, глядя на свой пулемёт. — Чего раскурочили?

— Для красоты, — ответил Федот. — Садись и не лезь под руки.

— Я стрелять могу.

— Одной рукой?

— Зубами диск придержу.

Федот поднял на него глаза.

— Ефрейтор, ещё слово — и я тебе вторую руку перевяжу. Для симметрии.

Чернов сел.

Я поставил целые сошки, затянул соединение и проверил ход. Система сменила красную отметку на жёлтую.

СОСТОЯНИЕ: БОЕСПОСОБЕН.

РАСЧЁТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ЗАДЕРЖКИ: 3%.

На процент хуже, чем до гранаты. Переживём. Или не переживём по другой причине.

— Готов, — сказал я.

— Мне, — сразу потребовал Чернов.

— Нет.

Он дёрнулся встать. Лицо стало серым.

— Я пулемётчик.

— А я сегодня балерина. Сиди.

— Грачёв…

— Ты нужен у второго номера. Диски проверять сможешь?

Чернов перестал подниматься.

— Смогу.

— Тогда проверишь каждый. Помятые, с тугой пружиной и песком откладывай. Мне задержка в бою не нужна.

Он провёл ладонью по круглому магазину, лежавшему рядом, и нехотя кивнул. Приказ, в котором нашлась работа, подействовал лучше уговоров.

У входа уже собирались люди. Ракитин привёл троих от дороги. Седов — коренастый красноармеец с рассечённой бровью — поддерживал хромавшего старшину. Ещё двое тащили ящик с патронами.

Я вышел наружу и впервые пересчитал всех не по системной строке.

Одиннадцать вместе со мной.

Ракитин, Федот, Аркадьич, Чернов и Белкин. Остальные пятеро: Седов, хромой старшина Климов, связист Котов с обожжённой шеей, молчаливый круглолицый Иваненко и тяжелораненый боец с пробитым боком. Винтовок девять. ДП один. Двенадцать целых дисков и четыре сомнительных. Россыпью патронов было много, но набивать ими магазины под огнём — удовольствие для очень терпеливых покойников.

— Взрывчатка? — спросил я.

— Два сапёрных заряда нашли, — ответил Ракитин. — Климов поставит у патронной клети. Если прижмут, подорвём.

Хромой старшина качнул головой.

— Шнур короткий, товарищ лейтенант. Поджигать придётся почти у стены. А там всё уже горит, может раньше рвануть.

— Тогда не прижмут, — сказал я.

Ракитин скрестил руки.

— Время пошло, Грачёв. Где план?

Я оглядел склад, дорогу и лес.

До главного входа вела широкая колея. Слева стоял горящий навес, справа тянулась неглубокая канава. За складом начинался молодой сосняк. Оттуда можно уйти на восток, если не дождаться, пока немцы обойдут с обеих сторон. Перед дорогой лежала разбитая телега. Чуть дальше чернела воронка, возле которой мы приняли первый бой.

Система молчала. Ни стрелок, ни подсвеченных врагов, ни заботливо нарисованной схемы обороны. Она умела разбираться в железе. Войну оставляла людям.

— Гул идёт по дороге, — сказал я. — Значит, пока они не знают, что здесь осталось. Увидят телегу, дым и разбросанные ящики — решат, что склад брошен после бомбёжки. Дадим им так решить.

Седов вытер кровь с брови тыльной стороной ладони.

— А потом?

— Подпустим ближе.

— Нас одиннадцать, — сказал Ракитин.

— Стрелять могут восемь. Ходить — семь. Если полезем навстречу, будет меньше.

Я указал на воронку у дороги.

— ДП поставим там. Не в канаве, её они уже видели. Седов и Белкин — левее, у навеса. Огонь только после пулемёта. Иваненко с Котовым — за телегой, но заранее не высовываться. Вы с Климовым держите правый край. Федот Савельевич остаётся с ранеными и патронами.

— А немцы просто возьмут и войдут куда ты велел? — спросил Климов.

— Нет. Они попробуют обойти. Для этого справа вы с лейтенантом.

— А если слева?

— Там горит навес. Подкинем ветоши, дым прижмёт к дороге.

Федот, стоявший в дверях, покачал головой.

— Ты теперь ещё и полководец?

— Нет. Поэтому план простой.

Ракитин смотрел на местность, прищурившись. Он уже не спорил из-за звания. Считал.

— Раненых в сосняк, — решил он. — Федот их не утащит.

— Белкин поможет до боя.

— Я нужен с винтовкой, — быстро сказал веснушчатый.

— Сначала нужен с ногами, — отрезал Ракитин. — Отнесёшь обоих за склад и вернёшься.

Белкин глянул на тяжелораненых. Страх у него был честный, без показухи. Он облизнул пересохшие губы и взялся за край плащ-палатки.

— Есть.

— Чернов останется у дисков, — продолжил я. — И ещё мне нужен «Максим».

Несколько человек повернули головы к разбитой позиции у дороги.

— Его прямым попаданием накрыло, — сказал Ракитин.

— Не прямым. При прямом там не осталось бы колёс.

— Расчёт убило.

— Я спрашивал про пулемёт.

Тишина стала неприятной.

Ракитин шагнул ко мне.

— Там двое наших лежат.

— Знаю.

— Тогда выбирай слова.

Я посмотрел в его покрасневшие глаза.

— Через двенадцать минут сюда войдут немцы. Если «Максим» ещё стреляет, мне он нужен. А расчёт мы заберём, когда сможем. Сейчас живые важнее того, что я правильно скажу о мёртвых.

Лейтенант сжал челюсть. Потом кивнул Климову.

— Со мной.

Они побежали к дороге. Я взял ДП, но Федот поймал меня за ремень.

— Миша.

Я обернулся.

Он смотрел не сердито. Это было хуже.

— Ты вчера отвёртку у меня спрашивал, хотя она перед носом лежала. Сегодня мёртвых считаешь, пулемёты на слух различаешь и лейтенанту указываешь. Кто ты такой?

Вопрос прозвучал тихо. Рядом Чернов перебирал диски, но я видел, что он тоже слушает.

— Человек, которого хорошо приложило балкой.

— Балка ума не добавляет.

— Обычно нет.

Федот не отпустил ремень.

Врать ему было бы легче, если бы молодой Михаил Грачёв не помнил запах махорки в мастерской и привычку старого мастера щурить левый глаз перед точным ударом молотка. От настоящей памяти остались обрывки, но в каждом Федот Савельевич находился где-то рядом.

— Не знаю, как объяснить, — сказал я. — Но немцам склад не отдам.

— Почему?

— Потому что уже знаю, чем закончится, если их сейчас не остановить.

Он всматривался в моё лицо ещё секунду, потом разжал пальцы.

— Плохое объяснение.

— Другого пока нет.

— Тогда выживи. После боя придумаешь.

От дороги крикнул Ракитин:

— Живой! Тащите сюда!

Мы с Федотом побежали к нему.

«Максим» лежал боком возле расщеплённой сосны. Одно колесо станка вывернуло, щит пробило осколками, кожух был в земле. Рядом лежали двое пулемётчиков. Одного я видел только со спины. Второй смотрел в небо открытыми глазами.

Я коснулся рукояток.

ОБЪЕКТ РАСПОЗНАН: 7,62-ММ СТАНКОВЫЙ ПУЛЕМЁТ СИСТЕМЫ МАКСИМА.

СОСТОЯНИЕ: ОГРАНИЧЕННО БОЕСПОСОБЕН.

ПОВРЕЖДЕНИЯ: ДЕФОРМАЦИЯ СТАНКА; НЕГЕРМЕТИЧНОСТЬ КОЖУХА; ЗАГРЯЗНЕНИЕ ПОДВИЖНЫХ ЧАСТЕЙ; НАРУШЕНИЕ ПОДАЧИ ЛЕНТЫ.

СТВОЛЬНАЯ КОРОБКА: КРИТИЧЕСКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ НЕТ.

Живой. Ненадолго, но большего и не требовалось.

— Его не починить, — сказал Климов, придерживая сломанную ось.

— На заводе починили бы. Нам надо, чтобы он один раз выстрелил.

Мы вчетвером подняли пулемёт. Повреждённый станок тянул вниз, колесо цеплялось за корни. До склада было метров сорок, а показалось — четыреста. На полпути Седов подхватил щит, Белкин, вернувшийся от раненых, вцепился в станину. Поставили «Максим» за перевёрнутой телегой.

— Воды нет, — сказал Федот, осматривая пробитый кожух.

— Ведро у входа.

— В нём песок.

— Выложи песок.

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Вода вытечет.

— Поэтому нальём перед боем. Ему долго не жить.

— Хороший у тебя подход к технике.

— К людям хуже.

Федот ничего не ответил. Мы сняли крышку. Внутри было полно земли и щепы. Подающий механизм закусило вместе с лентой. Я вытащил перекошенные патроны, Федот продул паз и прошёлся ветошью по направляющим. Пальцы снова знали больше головы, а серые отметки Системы позволяли не тратить время на целые узлы.

Белкин принёс новую ленту.

— Край растрёпан, — сказал он.

— Других нет, — отрезал Климов.

— Пойдёт, — сказал я. — Только заправь ровно.

Чернов доковылял до нас, прижимая раненую руку.

— Дай посмотреть.

— Сиди у дисков.

— Диски посмотрел. Два выбросил. Один можно выправить.

Он наклонился к приёмнику «Максима», провёл пальцем по металлу и нахмурился.

— Тут пружина собачки лопнула.

Система выделила крохотную деталь красным.

Я не заметил.

Чернов заметил.

— Запасная есть? — спросил я.

— В коробке ЗИП должна быть.

— Федот Савельевич?

— Уже иду.

Он побежал к складу.

Перед глазами возникла короткая строка.

СПЕЦИАЛИСТ: ЕФРЕЙТОР АЛЕКСЕЙ ЧЕРНОВ.

ПРОФИЛЬ: ПУЛЕМЁТЧИК.

ОЦЕНКА: НЕ ЗАВЕРШЕНА.

Я смахнул надпись морганием. Не исчезла. Пришлось отвернуться от Чернова, и только тогда серые буквы растаяли.

Оценка специалистов. Ещё одна функция, о которой инструкция предпочла сообщить посреди работы. Очень по-человечески.

Федот принёс коробку. Чернов здоровой рукой выбрал пружину, сравнил со сломанной и протянул мне.

— Эта.

— Уверен?

— Нет, наугад ткнул.

— Значит, будешь жить. Характер ещё не весь вытек.

Мы поставили деталь. Я протянул ленту, проверил подачу и взвёл механизм. Затвор прошёл чисто.

СОСТОЯНИЕ: БОЕСПОСОБЕН С ОГРАНИЧЕНИЯМИ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ ДЛИТЕЛЬНОГО НЕПРЕРЫВНОГО ОГНЯ.

Рекомендация мне понравилась. Особенно своей своевременностью.

— Готов, — сказал я.

— Кто за него? — спросил Ракитин.

Чернов открыл рот.

— Федот Савельевич, — сказал я раньше.

Старый оружейник замер с ведром в руках.

— Я мастер, не пулемётчик.

— Сегодня отдел кадров не работает.

Белкин фыркнул. Федот медленно поставил ведро.

— Мои слова воруешь?

— У хорошего мастера надо учиться.

Он устроился за рукоятками. Чернов сел рядом, положил здоровую руку на короб с лентой.

— Я подам, — сказал он.

Федот покосился на его белое лицо.

— Потеряешь сознание — упади назад. На меня не надо.

— Постараюсь, Савельич.

— Не старайся. Сделай.

Ракитин посмотрел на часы.

— Шесть минут.

Белкин торопливо перекрестился. Федот заметил и нахмурился.

— Оружие молитвой не чинят.

— Я не за оружие, Савельич. Я за нас.

— За нас можно. А теперь ветошь тащи.

— Белкин, ветошь в навес, — приказал я. — Котов, помоги. Только огонь не раздувайте раньше времени. Седов, разбросайте у дороги пару пустых ящиков. Винтовки спрятать. Следов поменьше.

Люди разошлись.

Ракитин остался.

— План твой, — сказал он. — Но команду открыть огонь даю я.

— Согласен.

— Если увижу, что обходят сзади, подрываем склад и уходим.

— Согласен.

— Если ранят тебя, пулемёт отдашь Белкину.

— Он не умеет.

— Научится быстро.

Я посмотрел на лейтенанта. Он не улыбнулся.

— Согласен, — сказал я.

Гул моторов на секунду стих.

Потом снова появился — уже совсем близко.

00:04:11.

Ожидание заняло дольше самого боя.

Я лежал в воронке, прижав щёку к прикладу ДП. Земля под локтями была тёплой и пахла гарью. Справа за телегой прятались Иваненко с Котовым. Их не было видно, и это хорошо. Слева дым от навеса стелился поперёк дороги. В нём иногда мелькала бледная физиономия Белкина. Каждый раз я хотел пригнуть его ниже рукой, но расстояние не позволяло.

Таймер дошёл до нуля и исчез.

Ничего не произошло.

Пять секунд. Десять.

Система не ошиблась. Она просто считала подход основной группы до какой-то известной только ей точки. Возможно, до поворота. Возможно, до зоны, где нас уже можно было считать покойниками.

Первым показался мотоцикл с коляской.

Он выехал из-за сосен медленно. Пулемётчик в коляске держал оружие направленным вперёд, водитель вертел головой. Второй мотоцикл остановился дальше. За ним тянулся грузовик с крытым кузовом.

Не бронемашина. Уже подарок.

Передний мотоцикл объехал поваленную ветку и приблизился к разбросанным ящикам. Водитель поднял кулак. Грузовик остановился. Из кузова начали спрыгивать солдаты.

Я насчитал двенадцать. Потом ещё четверых. С мотоциклами — двадцать. Те самые, которых Ракитин видел у дороги, могли вернуться с транспортом и добавкой. А могли быть другими. Германия сегодня выставила против нас достаточно людей, чтобы не знакомить каждого лично.

Один немец подошёл к ящику, перевернул его сапогом. Пустой.

Он крикнул что-то своим.

Я не знал немецкого настолько, чтобы понять слова. Интонация переводилась без словаря: здесь никого нет.

Пулемётчик в коляске продолжал смотреть на склад.

Ракитин лежал справа, за корнями сосны. Я видел только его ладонь. Пять пальцев прижались к земле.

Не стрелять.

Немцы разошлись. Двое пошли к навесу, трое — вдоль канавы. Остальные остались у грузовика. Офицер или унтер в короткой куртке махнул рукой в сторону склада.

Человек восемь двинулись прямо на нас.

Палец вспотел на спуске. Я убрал его, вытер о дерево приклада и вернул на место. ДП был исправен. Система обещала три процента задержки, но не уточнила, на каком именно патроне выпадет неудача.

До немцев оставалось метров семьдесят.

Пятьдесят.

Один из тех, кто шёл к навесу, заметил следы. Наклонился. Белкин лежал от него шагах в двадцати.

Ладонь Ракитина сжалась в кулак.

Ждать.

Немец поднялся и повернул голову к дыму.

Где-то справа щёлкнул предохранитель винтовки.

Слишком громко.

Пулемётчик в коляске дёрнул ствол в нашу сторону.

Кулак Ракитина разжался.

— Огонь!

«Максим» начал первым.

Старая машина загрохотала за телегой, и первая очередь прошла вдоль дороги. Пулемётчик в коляске откинулся. Водитель мотоцикла попытался развернуться, зацепил ящик и опрокинул машину набок.

Я нажал спуск.

ДП толкнул в плечо. Первая короткая очередь ударила по солдатам у кузова. Они падали и ныряли под грузовик. Вторая прошила борт. Деревянные щепки полетели вместе с клочьями брезента.

Слева затрещали винтовки. Белкин стрелял часто, почти не целясь. Седов что-то крикнул ему и ударил по плечу, заставляя лечь ниже.

Немцы ответили сразу.

Пули застучали по щиту «Максима», раскололи край телеги. Федот не прекращал огонь. Чернов тянул ленту здоровой рукой, помогая ей идти ровно. Вода била из кожуха тонкой струёй и темнела на пыльной земле.

— Короткими! — крикнул я.

Федот меня не услышал или решил, что советы лучше давать себе самому. «Максим» замолчал только через несколько секунд. Очень длинных секунд.

Грузовик ожил. Водитель пытался сдать назад, но опрокинутый мотоцикл перегородил дорогу. Мотор взревел. Задние колёса забуксовали в песке.

Я перенёс огонь на кабину. Стекло побелело и осыпалось. Водитель исчез под приборной доской.

Слева вскрикнул Белкин.

Я повернул голову. Он лежал, прижав ладонь к лицу. Между пальцев текла кровь.

— Ранен? — крикнул Седов.

— Царапина!

Белкин убрал руку. Осколок коры рассёк щёку. Глаз был цел.

— Тогда стреляй, царапина!

Седов поднялся на колено, выстрелил и тут же дёрнулся назад. На гимнастёрке под ключицей появилось маленькое тёмное пятно. Он посмотрел на него с удивлением, будто кто-то без спроса прожёг папиросой форму.

— Седов!

Белкин пополз к нему.

— Лежать! — заорал Ракитин. — Не лезь!

Седов попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровь. Он завалился на бок.

Немцы у грузовика поняли, откуда работает ДП. Земля вокруг воронки вскипела. Я вжался в склон, закрывая голову локтем. Пули с сухим треском прошли над спиной.

Когда стрельба сместилась к «Максиму», я снова поднялся.

Перед воронкой возникла серая фигура.

Слишком близко.

Немец успел увидеть меня. Молодой, светловолосый, в каске набекрень. Он поднял карабин. Я нажал на спуск.

ДП выстрелил один раз и замолчал.

Три процента.

Затвор не дошёл вперёд.

Немец дёрнулся от одиночного попадания, но устоял. Карабин продолжал подниматься.

Я ударил по рукояти перезаряжания. Не помогло.

Слева выстрелила винтовка. Немца развернуло и бросило в воронку рядом со мной.

Белкин передёрнул затвор.

— Должен будешь! — крикнул он.

— Запиши!

Я сорвал диск. Патрон перекосило на входе. Край гильзы блестел свежей царапиной. Магазин, а не пулемёт. Чернов пропустил дефект или диск ударило, пока я полз.

Система подсветила замятый участок магазина.

Очень полезно. Особенно когда задержку уже устранил бы убитый немец.

Я выбросил диск, поставил новый и дёрнул рукоять. Затвор закрылся.

Справа загрохотали гранаты. Ракитин с Климовым остановили обходившую группу. Между деревьями поднялся чёрный дым. Кто-то закричал по-немецки.

«Максим» снова заработал — коротко, зло. Федот всё-таки услышал.

Я дал очередь по краю дороги. Двое немцев прижались за колёсами грузовика. Один полез под кузов. Второй бросил гранату.

Она ударилась о телегу и осталась рядом с «Максимом».

Чернов увидел первым.

— Савельич!

Федот замер за рукоятками.

Чернов схватил его за гимнастёрку и рванул назад. Одной рукой. Оба опрокинулись за колесо.

Взрыв поднял телегу, как крышку ящика.

Щит «Максима» выгнуло. Короб с лентой исчез в дыму. Чернова отбросило на спину. Федот лежал поперёк его ног.

Пулемёт замолчал.

Серая строка вспыхнула перед глазами сама.

ВОССТАНОВЛЕННЫЙ ОБЪЕКТ ВЫВЕДЕН ИЗ СТРОЯ.

Ярость пришла неожиданно.

Не из-за очков, которых мне никто ещё не обещал. Даже не из-за пулемёта. За телегой не двигались два человека, которые десять минут назад ругались над лопнувшей пружиной. И Система сообщила об этом так, будто закрыла карточку ремонта.

Я дал длинную очередь по грузовику.

Ствол повело вверх. Пули выбили щепу из борта, прошли по колёсам, заставили немцев снова залечь. Диск опустел.

— Грачёв! — крикнул Ракитин. — Справа ещё трое!

Я сменил магазин.

В сосняке мелькнули каски. Климов лежал у дерева лицом вниз. Ракитин отстреливался один, прижавшись к корням. Немцы обходили его шире, к задней стене склада.

Если они войдут сзади, взрывчатка Климова достанется им вместе с нами.

— Иваненко! Котов! — крикнул я. — К лейтенанту!

За телегой никто не ответил.

Котов сидел, уронив винтовку между колен. На обожжённой шее появилась новая рана. Иваненко лежал рядом, прижимая ладони к животу.

Восемь стреляющих превратились в четверых. Быстро и безо всякой красивой арифметики.

Белкин продолжал бить со стороны навеса. Ракитин держал правый фланг. Я — дорогу. За телегой, в дыму, шевельнулся Федот.