Системный оружейник. 1941

Ракитин поставил Белкина и ещё двух бойцов в охранение. Круглов полез маскировать колею еловыми ветками. Федот Савельевич собирал оружие у корней старой сосны и проверял каждую винтовку прежде, чем вернуть владельцу.

Я снял ДП с плеча. Чернов тут же протянул руку.

— Давай сюда.

— Тебе Зинаида Павловна что сказала?

— Лежать. Но пулемёту она ничего не говорила.

— У тебя одна рука.

— Вторая тоже есть. Просто вредная.

Он попытался согнуть пальцы раненой руки и побелел. Я опустил ДП рядом с ним.

— Диски проверь. Стрелять буду я.

— Один полный, в другом патронов двадцать. Остальные пустые.

— Вот и проверил.

— Я быстро учусь.

Система не появилась. Наверное, соглашалась.

Мы прятались меньше чем в двух километрах от немецкой колонны. Восточное шоссе ревело моторами. Иногда гул стихал, и тогда становилось слышно, как в лесу перекликаются птицы. Потом проходила следующая группа машин, и земля снова едва заметно дрожала.

С запада пока молчали.

Это не успокаивало. Немцы у моста видели, куда мы ушли. Как только они уберут пушку с настила или найдут брод, по просёлку пойдёт разведка. Полуторка с пробитым бортом оставила след, который не потерял бы даже городской инженер после двух контузий.

Ракитин разложил карту на земле и прижал углы камнями.

— Считаем, — сказал он. — Люди, оружие, боеприпасы. Потом решаем, что уносим.

— Семнадцать, — отозвался Матвеев. — Семеро раненых.

Зинаида Павловна подняла голову.

— Восемь.

— Кто ещё?

— Ты.

— Я хожу.

— Пока.

Матвеев потрогал повязку и больше не спорил.

Федот присел у карты.

— Тринадцать винтовок. ДП. К пулемёту один полный диск и двадцать патронов во втором. Винтовочных в обоймах и россыпью около шестисот. Ещё два закрытых ящика в кузове.

— В ящиках сколько? — спросил Ракитин.

— По тысяче двести.

— Значит, патронов хватает.

— Если машина понесёт, — сказал я.

Все посмотрели на полуторку.

Крошин высунулся из кабины.

— Не понесёт. И сама не пойдёт. Чтобы вернуть на дорогу, нужен тягач. Чтобы она после этого поехала — рессора. Чтобы не досталась немцам — совесть у немцев.

— Последнего точно нет, — сказал Чернов.

— Тогда остаются первые два.

Ракитин провёл пальцем по карте. Просёлок упирался в шоссе. На севере синела широкая заболоченная низина без единой дороги. Южнее были поля и несколько деревень. Туда немцы двигались по шоссе, туда же за рекой осталась их разведка.

— До темноты стоим, — решил лейтенант. — Потом уходим через лес на северо-восток.

— Через болото? — спросил Федот.

— Если найдём проход.

— А если нет?

— Тогда вернёмся и спросим у немцев дорогу.

Крошин вылез из кабины с двумя тяжёлыми деревянными ящиками. Один поставил на землю осторожно, второй уронил с высоты ладони.

Внутри что-то звякнуло.

— Это ещё что? — спросил я.

— Связь, — ответил он. — Бывшая.

Матвеев поморщился.

— У батальонного штаба забрали. Связисты погибли у казармы. Лозовой велел грузить обе. Сказал, в одной передатчик цел, в другой приёмник.

— И ты молчал?

— Пока машина ехала, было не до разговоров по радио. Потом вы пушку выбрали.

Он сказал это без упрёка, но Федот посмотрел на меня.

Я открыл первый ящик. Радиостанция пережила бомбёжку хуже, чем утверждал Матвеев. Панель вмяло внутрь, одна ручка настройки отсутствовала, на корпусе темнело пятно. Во втором ящике аппаратура выглядела целее, зато из батарейного отсека пахло сыростью и гарью.

На табличках стояло одинаковое обозначение: 6-ПК.

— В радио понимаешь? — спросил Ракитин.

— Хуже, чем в оружии. Лучше, чем в болотах.

— Это сейчас не ответ.

— Посмотрю.

Я коснулся панели.

Система задумалась надолго. Потом вокруг обеих станций появились тусклые контуры.

ОБЪЕКТ: РАДИОСТАНЦИЯ 6-ПК.

КАТЕГОРИЯ: СРЕДСТВО БОЕВОГО УПРАВЛЕНИЯ.

ЗАЧЁТ КАК ВООРУЖЕНИЕ: НЕТ.

Сразу предупредила, чтобы я не рассчитывал на лёгкий четвёртый пункт. Начальство в любой эпохе умело заранее закрыть лазейку в отчётности.

Строки сменились.

ДИАГНОСТИКА ЭЛЕКТРОННЫХ КОМПОНЕНТОВ: ОГРАНИЧЕНА.

ДОСТУПНЫ: ОЦЕНКА ЦЕЛОСТНОСТИ; СОВМЕСТИМОСТЬ УЗЛОВ; КОНТРОЛЬ СБОРКИ.

Первая станция подсветилась красным почти целиком. У второй метки легли на питание, две лампы и антенный ввод.

— Из двух одну соберём, — сказал я. — Приём точно. Передача — если повезёт.

— Сколько времени? — спросил Ракитин.

Я мысленно запросил оценку.

РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ПРИ ТЕКУЩЕМ СОСТАВЕ: 01:46:00.

— Два часа.

— До темноты больше.

— До немцев может быть меньше.

Ракитин посмотрел в сторону просёлка.

— Делай. Услышим своих — поймём, куда идти. Федот, Круглов ему помогают. Крошин готовит машину, чтобы нельзя было сразу завести. Остальные отдыхают и собирают воду.

— Какую воду? — спросил Крошин. — Тут болото.

Зинаида Павловна уже протягивала ему два котелка.

— Чистую.

— А где её взять?

— Вы же академик.

Крошин вздохнул и пошёл искать кафедру водоснабжения.

Внутри первой радиостанции кто-то уже пытался чинить войну отвёрткой.

Крепёж на крышке был сорван, провода перекручены, одна лампа стояла не в своём гнезде. Возможно, это сделал связист после удара. Возможно, Круглов успел подержать ящик, пока я не видел.

— Я не трогал, — быстро сказал он, поймав мой взгляд.

— Даже не спросил ещё.

— А я заранее.

Федот разложил на плащ-палатке инструменты.

— Значит, виноват.

— Федот Савельевич…

— Подавай малую отвёртку, виноватый.

Мы работали в тени елей. Я снял повреждённую панель, Федот добрался до блока питания, Круглов очищал контакты и подписывал мелом снятые детали. Последнее я заставил его делать после истории с пушкой.

— Зачем подписывать, если видно? — спросил он.

— Чтобы и завтра было видно.

— А если завтра не понадобится?

Федот посмотрел на него поверх очков, которых у него не было.

— Тогда мел сэкономишь.

Система не объясняла радиотехнику. Она только отмечала обрыв, несовместимую деталь или узел, поставленный неправильно. В моё время диагностику облегчали осциллографы, тестеры и документация. Здесь имелись контрольная лампа, отвёртка и Федот, который считал электричество разновидностью дурного характера.

— Ток либо есть, либо нет, — заявил он, когда я попросил проверить цепь питания.

— Иногда он есть не там.

— Значит, оттуда выгнать.

Нужную выходную лампу мы нашли в разбитой станции. Рядом лежала ещё одна, с таким же цоколем. Круглов уже потянулся к ней, но система показала несовместимость режима.

СОВМЕСТИМОСТЬ: 23%.

УСТАНОВКА НЕ РЕКОМЕНДОВАНА. РИСК ПОВРЕЖДЕНИЯ СОПРЯЖЁННЫХ УЗЛОВ.

Я отложил её.

— Похожая, — сказал Круглов.

— Похожая — это когда издалека. Здесь нужна подходящая.

— А как понять без вашей… без глаз?

Он запнулся. Круглов был не глуп. После пушки и машины начал замечать, что мои глаза видят слишком выборочно.

— По маркировке, схеме и проверке, — ответил я. — Чудес нет.

— А если схемы нет?

— Тогда чудес особенно нет.

Федот перестал возиться с проводом.

— Грачёв.

— Что?

— Потом договорите. Сейчас у нас эфир остывает.

Он не смотрел на меня. Только сильнее затянул контакт.

Через час приёмник впервые зашипел.

Круглов дёрнулся и едва не опрокинул станцию.

— Работает!

— Шумит, — поправил Федот. — Работать она начнёт, когда из неё человек заговорит.

Я медленно повёл настройку. Шорох менялся, проваливался, снова усиливался. В наушниках свистело и трещало. Потом сквозь помехи пробился голос:

— …всем… подразделениям… отход… восточнее… шоссе свободно… сбор у Городца… повторяю…

Голос исчез.

Ракитин, сидевший рядом с картой, подался к нам.

— Что сказал?

Я повторил.

Белкин вернулся из охранения за водой и услышал последнее.

— Какое свободно? Там немцев на три шоссе.

— Может, передавали раньше, — сказал Матвеев.

— Или не про наше, — добавил Ракитин. — Позывной был?

— Не услышал.

Я снова поймал частоту. Теперь шёл только треск.

— Дальше крути, — сказал лейтенант.

Через несколько минут нашёлся другой голос. Говорил быстро, захлёбываясь помехами:

— …«Берёза-два», я «Ясень»… восточная дорога занята… повторяю, занята… к северной просеке не выходить… бронемашины… отходите через лесничество…

— Где лесничество? — спросил Федот.

Ракитин уже водил пальцем по карте.

— Не обозначено.

Передача оборвалась. В эфире кто-то дважды назвал другой позывной, потом послышалась немецкая речь.

Круглов снял наушник.

— Они на нашей станции?

— В нашем эфире, — сказал я. — Станция пока наша.

Ракитин сел на корточки рядом.

— Один приказ отправляет нас к шоссе. Второй говорит туда не ходить.

— На шоссе мы уже смотрели, — напомнил Белкин.

— Приказ мог быть старше того, что там сейчас. Или относится к другому участку.

Матвеев потрогал повязку.

— А про лесничество правда?

— Может быть. Может, немцы тоже слушают и ждут у лесничества.

Федот постучал пальцем по деревянному ящику.

— Радио починили, а яснее не стало.

— Стало, — сказал я. — Теперь у нас два неправильных пути вместо одного.

Ракитин посмотрел на меня.

— Есть третий?

Я взял карту.

Она не стала понятнее от того, что теперь лежала у меня в руках.

Синяя штриховка тянулась с запада на восток широкой полосой. В нескольких местах из неё выступали сухие гривы — узкие возвышения, заросшие лесом. Между ними шли протоки и заболоченные луга. Карта честно сообщала, что нормальному человеку там делать нечего.

Ненормальных было семнадцать.

— Белкин, где ты воду набирал? — спросил я.

Он показал на север.

— За ельником канава. В ней течёт. Дальше ольха и кочки.

— Канава прямая?

— Будто по нитке.

— Крошин!

Шофёр откликнулся из-под кузова:

— Если опять толкать, меня нет.

— За водой ходил?

— Ходил. Там старые пни в ряд и брёвна под мхом. Видно, лес когда-то возили.

Я нашёл на карте узкий сухой выступ, уходивший в болото. От него до следующей гривы было меньше километра. Дальше тянулась едва заметная прямая линия — не дорога, скорее граница лесных кварталов. На нашем обгоревшем куске она обрывалась у синей штриховки.

— Старая лежнёвка, — сказал я. — Или гать. От просёлка шла к вырубке, потом её забросили.

Федот нахмурился.

— На карте нет.

— Потому что старая. Канава отводила воду, брёвна держали телеги. Если идти вдоль неё, выйдем на первую гриву. Там ищем продолжение.

Ракитин поставил ноготь на точку.

— А дальше?

— Дальше по квартальной линии на северо-восток. Она должна быть выше болота. Выйдем южнее той просеки, про которую говорили по радио, и не полезем к лесничеству.

— «Должна быть»? — переспросил Матвеев.

— Местность так устроена. Лес возили по самому сухому месту. Инженеры и сто лет назад не любили топить лошадей.

— А если там всё сгнило?

— Тогда будем топить себя.

Ракитин забрал карту и долго считал расстояние по линейке на краю планшета.

— До сухого леса за болотом пять километров. С ранеными — часов шесть.

— Если дорога есть, — сказал Федот.

— Если дороги нет, часов у нас вообще не осталось.

Лейтенант обвёл взглядом людей.

— Выходим, как стемнеет. Грачёв ведёт до первой гривы. Белкин впереди с шестом. Крошин ищет лежнёвку. Матвеев замыкает.

Зинаида Павловна подошла к карте, вытирая руки о мокрую тряпку.

— Троих надо нести. Аркадьич сам не пройдёт. Ещё двое тоже.

— Носилки сделаем, — ответил Ракитин.

— Носилки сами себя не понесут.

— По четыре смены на каждые.

— У вас столько здоровых нет.

— Значит, по двое и меняться чаще.

Она посмотрела на него так, будто прикидывала, можно ли поставить диагноз «лейтенант».

— Один тяжёлый до утра не доживёт, — сказала она тише. — Тот, с животом.

Ракитин сжал край карты.

— Нести всё равно.

— Я не предлагала бросить. Я предупредила.

Федот поднялся и подошёл к кузову.

— Тогда боеприпасы распределяем сейчас. Каждый, кто идёт сам, берёт по две пачки сверх боекомплекта.

— Мало, — сказал Матвеев.

— Много, если ещё носилки.

— Два ящика остаются?

Федот не ответил. Посмотрел на меня.

Ящики стояли под бортом полуторки. Дерево сухое, крышки целы, трафаретные надписи хорошо видны. Две тысячи четыреста патронов. Почти шестьдесят килограммов металла, пороха и будущих выстрелов.

— Остаются, — сказал я.

Федот медленно выпрямился.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Сначала винтовка у сосны. Потом склад. Потом пушка. Теперь патроны.

— Склад мы взорвали, чтобы он немцам не достался.

— А винтовку спрятал. Пушкой мост закрыл. Я помню, как ты называешь то, что бросаешь.

Он говорил негромко. Люди вокруг всё равно перестали заниматься своими делами. Круглов замер с катушкой антенного провода в руках. Чернов приподнялся у дерева.

— Предлагаешь выгрузить раненых? — спросил я.

— Не передёргивай.

— Тогда кто понесёт ящики?

— Разделим. Возьмём ещё по сотне на человека.

— Девять человек несут три носилки, радиостанцию, батареи, ДП, винтовки и воду. По сотне — это ещё двадцать пять килограммов. Кто возьмёт?

Федот показал на себя.

— Я.

— Вся твоя работоспособность — шестьдесят восемь процентов.

Он замолчал.

Я понял, что сказал, уже после.

Федот прищурился.

— Чего?

— Устал ты. Руки дрожат.

— Проценты откуда взял?

— Прикинул.

— Ты теперь людей тоже по калибрам меряешь?

Круглов опустил глаза. Значит, разговор про мои «глаза» он запомнил.

— Я считаю груз, — сказал я. — Потому что болоту всё равно, казённый он или нет.

— А тебе?

— Мне не всё равно, кто из него выйдет.

Федот шагнул ближе.

— Оружейник не только чинит, Миша. Он отвечает за то, что ему дали. За каждую винтовку, за каждый патрон. Это не твоё железо, чтобы им распоряжаться.

— И люди не мои. Но если приходится выбирать, я выберу их.

— Третий раз за день. С каждым разом легче.

Ударил он точно. Не по логике — по тому месту, где она уже не помогала.

Я вспомнил винтовку у сосны. Склад. Сорокапятку поперёк моста. Теперь два ящика под кузовом. Из правильных решений получалась слишком ровная дорога к человеку, который однажды бросит всё.

— Легче не стало, — сказал я.

— По тебе не видно.

Ракитин встал между нами. Не толкнул, просто оказался на линии разговора.

— Хватит. Решение моё. Боекомплект распределить, остальное оставить. Радиостанцию берём одну. Вторую выводим из строя. Машину маскируем.

Федот посмотрел на него.

— Приказ понятен, товарищ лейтенант.

Он развернулся и пошёл к ящикам.

— Федот Савельевич, — позвал Круглов. — Провод куда?

— Грачёва спроси. Он теперь всё считает.

Парень остался стоять между нами, не зная, к кому сделать шаг.

Я забрал у него катушку.

— Сматывай антенну. Ровно, без узлов.

— А станция?

— Понесём.

— Работает?

Я посмотрел на панель. Передатчик отвечал слабым тоном, приём держался устойчиво. Для двух разбитых ящиков — почти успех.

СРЕДСТВО БОЕВОГО УПРАВЛЕНИЯ ВОССТАНОВЛЕНО.

РАБОЧИЕ ФУНКЦИИ: ПРИЁМ — ДОСТУПЕН; ПЕРЕДАЧА — ОГРАНИЧЕННО ДОСТУПНА.

ЗАЧЁТ ОСНОВНОЙ ЗАДАЧИ «ПЕРВАЯ ДЕСЯТКА»: НЕТ.

ПРИЧИНА: ОБЪЕКТ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ВООРУЖЕНИЕМ.

Система выдержала паузу и добавила:

КОМАНДНАЯ РАБОТА: 3 СПЕЦИАЛИСТА.

НАЧИСЛЕНО: 2 ЕДИНИЦЫ ОПЫТА КОНТУРА.

Специалистов было трое. Только один из них сейчас не хотел со мной разговаривать.

— Работает, — сказал я Круглову. — Но награды не будет.

— А я и не просил.

— Вот поэтому и специалист.

Он улыбнулся неуверенно и начал сматывать провод.

К вечеру немецкие моторы появились на просёлке.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Один мотоцикл, потом второй. Шли медленно. Водители не разгонялись, пехотинцы рядом прочёсывали обочины.

Ракитин провёл ладонью сверху вниз.

Все легли.

Полуторку закрыли ветками. Колею засыпали хвоей, но там, где машина свернула с дороги, осталась широкая борозда. Крошин положил в неё обломанную ель и навалил сверху кусты. Издалека могло сойти за след от разрыва. Вблизи — только для очень вежливого немца, который не станет проверять.

Я лежал в десяти метрах от дороги. ДП смотрел между корнями. Справа устроился Белкин, слева — Ракитин. Остальные прятались глубже, возле раненых.

Мотоцикл остановился.

Двигатель работал на холостом ходу. Послышались голоса. Один немец подошёл к сломанной ели и ткнул ветки стволом винтовки.

Белкин едва заметно повернул голову ко мне.

Я покачал своей.

Двоих мы бы сняли. Даже четверых. Потом на шоссе заметили бы, что разведка не вернулась, и прислали других. Нам нужна была не победа, а десять минут чужой невнимательности.

Немец переступил через ветку. До полуторки оставалось пятнадцать шагов.

Сзади крикнули. Он обернулся. Второй солдат стоял у обочины и показывал на следы, уходившие дальше по просёлку — старые отпечатки наших колёс до места поломки. Немцы поспорили. Тот, что был ближе, ещё раз пошевелил ветви и вернулся на дорогу.

Мотоциклы тронулись.

Мы не двигались, пока звук не исчез.

Крошин первым выдохнул.

— Обидно, — прошептал он. — Машину не оценили.

— Вернутся, — сказал Ракитин. — Выходим сейчас. До темноты дойдём до канавы, дальше под лесом.

Носилки были готовы. Два каркаса связали из жердей и плащ-палаток, для третьих разобрали бортовые скамьи полуторки. Рабочий аппаратный ящик снабдили лямками и укрепили на спине Крошина. Батареи взял Круглов. Он качнулся под грузом, но устоял.

Боеприпасы распределили по подсумкам и мешкам. Федот набил свой вещмешок так, что тот стал почти круглым. Я не спрашивал, сколько он взял из оставляемого ящика. По тому, как он поднимал мешок, — больше, чем следовало.

Крошин задержался у кабины. Погладил ладонью дверь, потом снял небольшую деталь и спрятал в карман.

— Теперь не заведут, — сказал он.

— А мы? — спросил Чернов с носилок.

— Мы тоже. Зато справедливо.

Донорскую радиостанцию Федот разобрал без меня. Самые нужные лампы и детали уложил в сумку, остальное прикрыл брезентом. Ящики с патронами поставили под кузов, подальше от дороги. Не уничтожили. Если наши вернутся раньше немцев, найдут. Ещё один дешёвый самообман.

Ракитин построил тех, кто мог стоять.

— Разговаривать только шёпотом. Не курить. Свет не зажигать. Носилки менять по моей команде. Если начнётся стрельба, раненых не бросать. Охранение принимает бой, остальные уходят дальше.

Матвеев криво усмехнулся.

— А охранение?

— Догоняет.

— Хороший приказ.

— Других нет.

Я взял ДП. Федот встал к передним ручкам носилок Аркадьича, даже не посмотрев в мою сторону.

Белкин шагнул в ольшаник и длинным шестом проверил землю.

— Тут держит.

— Пока держит, — сказал Крошин.

— Ты можешь хоть раз не помогать?

— Я стараюсь.

Мы ушли в болото.

Первые двести метров болото делало вид, что ничего страшного в нём нет.

Под ногами пружинил мох. Вода поднималась только до щиколотки. Ольха росла редко, между стволами тянулась прямая канава. На её краю лежали потемневшие брёвна. Крошин очистил одно сапогом и довольно хмыкнул.

— Вот ваша дорога.

— Моя? — спросил я.

— Если утонем — точно ваша.

Белкин шёл впереди. Шест входил в мох на ладонь, иногда на полметра. Там, где глубина увеличивалась, мы обходили кочку и снова находили брёвна. От лежнёвки остались отдельные участки, но направление она держала.

Носилки двигались рывками. Десять шагов — остановка, смена рук, ещё десять. Аркадьич сначала пытался помогать, отталкиваясь здоровой ногой, потом затих. Чернов лежал на вторых и злился каждый раз, когда его поднимали.

— Я сам пойду.

— Уже ходил, — отвечала Зинаида Павловна. — Мне не понравилось.

— А мне понравилось.

— Поэтому ты не врач.

Третьи носилки не разговаривали. Боец с раной в животе был без сознания. Рядом с его головой шла санитарка, держала пальцы на шее и время от времени поправляла сползавшее одеяло.

Солнце опустилось за лес. В ольшанике быстро темнело. Гул шоссе стал тише, зато каждый наш звук сделался громче: хлюпанье сапог, скрип жердей, тяжёлое дыхание.

Федот нёс Аркадьича впереди справа. Вещмешок тянул его назад. Через полчаса он начал ставить левую ногу осторожнее.

— Сменись, — сказал я.

— Не устал.

— Вижу.

— Ты многое видишь.

Он перехватил жердь и пошёл дальше.

Я не стал спорить. Ссора в болоте весила больше ящика патронов и помогала ещё меньше.

Лежнёвка оборвалась у открытой воды.

В сумерках чёрное окно тянулось вправо и влево. Белкин опустил шест — тот ушёл почти целиком.

— Здесь не пройти.

Ракитин подошёл к краю и развернул карту на планшете. Читать стало трудно, огонь зажигать нельзя.

— Мы держали северо-восток, — сказал он. — Должны быть у первой гривы.

— Грива там, — ответил Крошин и показал вправо. — Ветер оттуда сухой.

— Ветер у него сухой, — пробормотал Федот.

— Можете мокрый понюхать для сравнения.

Я присел возле последних брёвен. Их концы уходили не прямо в воду, а чуть севернее. Под мхом торчал следующий ряд, затопленный и просевший.

— Дорога поворачивала, — сказал я. — Идёт по краю воды вправо.

— Уверен? — спросил Ракитин.

— Нет.

— Хорошо, что честно.

— Но здесь брёвна. Значит, пойдём по ним.

Белкин проверил первый шаг. Вода поднялась до колена, но дно держало. Мы свернули.

Через пятьдесят метров стало хуже. Брёвна разошлись, некоторые всплыли и перекатывались под ногами. Носилки накренялись. Раненые стонали, люди ругались шёпотом.

Федот провалился внезапно.

Только что стоял, а потом исчез по пояс. Жердь вырвало из его рук, носилки качнулись. Аркадьич глухо вскрикнул.

Я бросился вперёд, ухватил Федота за ремень и потянул. Сапог засосало. Он дёрнул ногой раз, второй.

— Вещмешок снимай!

— Не трогай!

— Там патроны тянут!

— Я сказал, не трогай!

Крошин подал шест. Федот вцепился в него обеими руками. Мы вытащили его на брёвна. Один сапог остался в трясине.

Он сидел в воде, тяжело дыша. Вещмешок по-прежнему был на плечах.

— Шестьдесят восемь процентов, — сказал я.

Федот поднял голову.

— Ещё раз повторишь — утоплю.

— Для этого придётся встать.

Крошин фыркнул и сделал вид, что закашлялся.

Федот снял вещмешок. Я разделил патроны между собой, Кругловым и Матвеевым. Он не мешал, но смотрел на каждую пачку так, будто я отрезал от него кусок.

Сапог достали шестом. Федот вылил воду, обулся и снова взялся за носилки.

На первую сухую гриву мы вышли уже в темноте.

Она оказалась узкой полосой сосен среди чёрной воды. Люди опустили носилки прямо на хвою и легли рядом. Никто не просил привала — просто перестали двигаться.

Зинаида Павловна склонилась над третьими носилками. Пальцы легли на шею бойца, потом на грудь. Она просидела так минуту.

— Всё, — сказала наконец.

Матвеев закрыл глаза.

— Фамилия?

— Гаврилов, — отозвался один из бойцов. — Пётр. Из второй роты.

Ракитин достал карандаш и записал в планшете.

Система не появилась. Один человек перестал быть сохранённым, а ей нечего было добавить к работе санитарки.

Мы завернули Гаврилова в плащ-палатку и перенесли под сосну. Копать было нечем и некогда. Зинаида Павловна поправила ткань у его лица, хотя лицо уже было закрыто.

— Пойдём, — сказала она.

Теперь носилок осталось двое. Нести стало легче.

От этой мысли захотелось вымыть голову изнутри.

Ракитин дал десять минут. Крошин снял радиостанцию. Мы растянули короткую антенну между соснами и подключили питание. Приёмник зашипел сразу.

— Передай, что мы живы, — сказал Матвеев.

— Кому? — спросил Ракитин.

Сержант посмотрел на тёмный лес.

— Хороший вопрос.

Лейтенант надел наушники и вызвал позывной батальона. Ответа не было. Повторил через минуту. В эфире трещало, далеко работала другая станция, слова разобрать не удавалось.

На третьем вызове кто-то ответил:

— …вас не слышу… назовите… квадрат…