Системный оружейник. 1941

На пятой Круглов едва не сорвал весь порядок.

Он нёс лоток с мелкими деталями, когда за дверью коротко свистнули. Парень дёрнул головой, зацепился сапогом за край брезента. Лоток накренился.

Федот успел подхватить один край, я — второй. На землю упало только кольцо.

Круглов побледнел.

— Я…

— Найди, — сказал Федот.

— Вот оно.

— Не это. Голову найди. Ты её с болотом принёс или там оставил?

Коля сжал губы. Взял кольцо, сверил бирку и положил на место. Пальцы у него дрожали.

Федот проводил его взглядом и тихо добавил:

— Лоток правильно держал. Поэтому не рассыпал.

Коля ничего не ответил. Только выпрямился.

Я сделал вид, что не слышал. Федот — что не говорил.

Время сжималось.

За сорок минут мы вернули восемь винтовок. Ещё три лежали на контрольном столе. Ручной пулемёт оказался лучше, чем выглядел: разбитый кожух скрывал целую механику, а недостающий узел нашёлся в ящике с деталями. «Максим» был хуже. Его собрали из основной части одного и того, что осталось от второго. Без щита, с погнутой рукояткой и заплатой на кожухе он походил на больного, которого выписали не потому, что выздоровел, а потому, что палата понадобилась следующему.

Федот возился с ним сам.

— Воду держит? — спросил я.

Крошин вытер ладонь о штаны и потрогал заплату.

— Пока да.

— Что значит «пока»?

— Вечность обещать не могу.

— Нам до вечности не надо. До следующей просеки.

— Тогда держит.

У порога появился Ракитин. На ремне у него висела немецкая фляга, в руках — карта.

— Через сорок минут выход.

— Воронов давал час двадцать, — сказал я.

— Полчаса уже прошло.

Я посмотрел на системный таймер. Прошло тридцать четыре минуты.

— Значит, через сорок шесть.

— Грачёв, тебе обязательно спорить даже со временем?

— Оно первое начало.

Ракитин развернул карту на стенке ящика. На ней были отмечены лесные дороги, две просеки и восточное шоссе. Синие значки стояли там, где вчера ещё должны были быть наши части.

— Связи с дивизией нет, — сказал он тише. — Разведка видела немецкие мотоциклы севернее. На юге слышны моторы. Воронов ведёт группу между ними, через старую вырубку. Дальше надо пересечь дорогу и уйти к восточной гряде.

— Дорога занята?

— Час назад была свободна.

— Значит, занята.

— Поэтому идём до рассвета.

Федот не оторвался от пулемёта.

— Сколько людей?

— Сто двадцать восемь вместе с ранеными. На ногах сто один. Тяжёлых повезём на трёх телегах и в трофейной машине.

— Аркадьич?

— Операцию закончили. Живой. В сознание не приходил.

Я выдохнул через нос. Этого было мало, но сегодня любая жизнь выдавалась малыми порциями.

— Сколько оружия после распределения?

— Семьдесят девять исправных винтовок, два ручных, два станковых. Плюс то, что вы дадите.

— Меньше человека на ствол.

— Раненым винтовки не нужны.

— Немцы могут не согласиться.

Ракитин провёл пальцем по карте.

— Я поставлю восстановленные винтовки во вторую и третью группы. Пулемёты — в голову и хвост колонны. Если дорога перекрыта, первая группа связывает немцев огнём, две другие проходят по краям вырубки.

— Все исправленные должны выстрелить при первом бою.

Он поднял глаза.

— Зачем?

Потому что Система считала оружие возвращённым в строй только после фактического применения. Объяснение годилось для капитана Сорокина ещё хуже, чем контузия, улучшающая зрение.

— Мы не стреляли после ремонта. Если какое-то откажет, лучше узнать сразу, пока рядом люди, которые могут исправить.

Федот кивнул.

— Правильно. По два контрольных выстрела. Только не в воздух. Патроны не казённые, теперь они наши.

— В бою лишних целей не будет, — сказал Ракитин.

Он свернул карту.

— Михаил, я рассчитывал вывести отсюда человек восемьдесят. Если разведка ошиблась — меньше.

Слова прозвучали спокойно. От этого стали тяжелее.

— А остальные?

— Поэтому я здесь и тороплю тебя.

Лейтенант ушёл.

Федот поставил на место крышку короба «Максима».

— Слышал?

— Слышал.

— Значит, не четырнадцать.

— Пятнадцать.

— Семнадцать.

Я посмотрел на него.

— Не успеем.

— Тогда меньше разговаривай, будет светлее.

Он вернул мне мою же фразу. Даже не улыбнулся.

Последние сорок минут прошли быстрее первых десяти.

Мы перестали считать усталость. Часовой мастер работал с мелкими деталями, сняв очки и почти касаясь носом металла. Железнодорожник больше не спорил. Крошин держал «Максим» в своём капкане и выправлял то, что ещё соглашалось стать прямым. Коля бегал между столами, повторяя номера как заклинания.

Двенадцатая винтовка ушла Ракитину.

Тринадцатая.

Ручной пулемёт.

Над ним Система показала жёлтый ресурс и предупреждение о диске. Я перебрал три магазина, выбрал один без деформации и привязал к ремню бумажную метку.

— Этот только к нему. Не менять без причины.

— Почему? — спросил Егор.

— Остальные хуже.

— Записать?

— Записать.

«Максим» закончили последним.

Федот откинулся назад. Лицо у него стало серым, на виске бился сосуд. Он провёл ладонью по крышке, как по боку лошади.

— Проверяй.

Я положил руку на холодный металл.

Система собирала результат долго. Секунды три.

ОБЪЕКТ РАСПОЗНАН: ПУЛЕМЁТ СИСТЕМЫ МАКСИМА ОБР. 1910/30 ГГ.

СОСТОЯНИЕ: ОГРАНИЧЕННО БОЕСПОСОБЕН.

ОГРАНИЧЕНИЯ: СНИЖЕННАЯ НАДЁЖНОСТЬ ПОДАЧИ; НАРУШЕНА ГЕРМЕТИЧНОСТЬ КОЖУХА ПРИ ДЛИТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: КОРОТКИЕ ОЧЕРЕДИ; ОСМОТР ПОСЛЕ КАЖДОЙ ЛЕНТЫ.

— Пойдёт, — сказал я. — Долго не держать. После ленты осматривать кожух и подачу.

— А если немцы не дадут? — спросил пулемётчик, ожидавший у двери.

— Тогда ругай их. Нас уже поздно.

Крошин засмеялся. Смех оборвался, когда снаружи прозвучала команда строиться.

Егор пересчитал лист.

— Тринадцать винтовок. Ручной. Станковый. Пятнадцать.

Федот посмотрел на две почти готовые винтовки.

— А эти?

— В ящик, — сказал я. — Возьмём с собой.

— Час работы.

— Если останемся, у нас не будет часа.

Он хотел возразить. Не стал. Сам завернул оружие в брезент и перевязал ремнём.

Сорокин забрал опись у Егора.

— Из сорока трёх — пятнадцать.

— Остальные не исчезли, — сказал я. — Восемь можно собрать позже. Десять — доноры. Остальное только в стационарную мастерскую или в утиль.

— Стационарной мастерской у нас нет.

— Значит, в утиль пока не записывайте.

Капитан сложил лист и убрал в планшет.

— Вы всё ещё мыслите так, будто «позже» обязательно будет.

— Иначе чинить бессмысленно.

Он ничего не ответил.

Рассвет ещё не наступил, но ночь уже начала портиться.

Между соснами проступили серые полосы. Лица людей отделились от темноты, земля под ногами стала видна без фонаря. Вместе со светом пришёл холод. Он пробрался под мокрую гимнастёрку и нашёл все места, которые я успел отбить за последние двое суток.

Сводная группа строилась на лесной дороге.

Строем это можно было назвать только из уважения к уставу. В голове колонны стояли разведчики Сорокина, за ними две стрелковые группы Ракитина. Дальше — телеги с ранеными, санитары, связисты, штаб. В хвосте собирали тех, кто мог идти, но не мог быстро бежать. Петлицы, ремни и оружие были от разных частей. У одного бойца на гимнастёрке темнели следы споротых знаков, другой нёс кавалерийский карабин, третий держал сапёрную лопатку вместо винтовки.

Полк из обломков.

Только самого полка не было.

Я нашёл нашу шестнадцатку возле второй телеги. Матвеев стоял, прислонившись к колесу. Повязка сползла на бровь. Чернов сидел в телеге рядом с Аркадьичем и спорил с Зинаидой Павловной.

— Я сам пойду.

— Ты сам только рот открываешь, — сказала она, затягивая ему перевязь. — И то зря.

— Рука ранена, ноги целые.

— Кровь из руки вытекла, а глупость осталась. Удивительный организм.

Чернов увидел меня.

— Мишка, скажи ей.

— Сиди.

— Предатель.

— Зато живой.

Зинаида Павловна удовлетворённо дёрнула узел.

Аркадьич лежал под двумя шинелями. Лицо белое, губы сухие. Дышал часто, но дышал. Я коснулся края телеги, будто мог диагностировать человека через доску. Система не появилась.

И хорошо. Человеку не нужна надпись, чтобы понять, когда друг плох.

К нам подошёл Сорокин. В руках он нёс мой ДП и полный диск.

— Получите.

Я взял пулемёт. Вес лёг на плечо привычно, хотя знакомы мы были меньше двух суток.

— Диск отдельно уже не надо?

— Надо. Но времени нет.

— Значит, оправдан?

— Вооружён. Это не одно и то же.

Он передал диск.

— Оружие за вами до нового учёта. Самостоятельно группу не покидать. К радиостанции не подходить.

— Даже если она сломается?

Сорокин посмотрел на меня.

— Особенно если она сломается.

Ракитин прошёл вдоль людей, проверяя группы. У каждой восстановленной винтовки болталась короткая бумажная полоска. Хотели снять, но я запретил. В бою бирки могли намокнуть, сгореть или потеряться. Зато до первого выстрела я видел, где находятся наши пятнадцать.

«Максим» поставили на телегу в хвосте головы колонны. Пулемётчик шёл рядом, придерживая станок. Второй восстановленный ДП получил широкоплечий сержант из пограничников. Он осмотрел бумажную метку и спросил: