Управляющий последнего рода

Глава 1. Дом без хозяина

Дом Белогорьевых встретил меня выбитым окном, двумя судебными исполнителями и стариком, лежавшим лицом в клумбе.

Из троих меньше всего вопросов вызывало окно.

— Стой! Я сказала, поставьте на место!

Девичий голос сорвался где-то за воротами. Следом грохнуло дерево, кто-то выругался и сообщил, куда именно он предлагает засунуть фамильную этажерку.

Извозчик покосился на меня через плечо.

— Может, господин, обратно на вокзал?

Предложение было разумным. На Балтийском меня ждали сухой зал, буфет и ближайший поезд в Псков. Здесь — чужой дом, мёртвый командир и возня, которую я двадцать лет называл службой, а последние три недели пытался называть прошлым.

— Сундук снимай, — сказал я.

Извозчик вздохнул с таким чувством, будто только что потерял веру в человеческий разум.

Утро выдалось по-петербургски честным: ветер с Финского залива лез под воротник, мелкий дождь не падал, а висел в воздухе, мостовая блестела, словно её натёрли рыбьим жиром. Конец мая, чтоб его. В других местах уже распускалась сирень, а столица всё ещё решала, не вернуть ли зиму.

Я расплатился, спустился с подножки и сразу почувствовал, как левую ногу стянуло от бедра до колена. Дорога напомнила о старом ранении. Старое ранение напомнило, что оно вообще-то никуда не уходило.

Сундук извозчик поставил прямо на тротуар. Один. Небольшой.

Весь мой новый быт помещался в него с запасом.

Усадьба занимала половину квартала — если считать дворовый флигель и сад за высокой кирпичной стеной. Три этажа, светлый камень фасада, колонны у крыльца. Левая колонна треснула возле основания. Над карнизом темнели потёки, водосточная труба обрывалась на уровне второго этажа. Позолоченный герб над воротами сохранил корону, двух медведей и девиз, но нижнюю часть щита закрывала конторская бумага.

ИМУЩЕСТВО ПОДЛЕЖИТ ОПИСИ.

Ниже красовалась синяя печать Северного кредитного общества.

Лепнина ещё держалась, а водосток уже нет. Дом выглядел как офицер на параде, который заранее продал сапоги.

Я взял сундук и вошёл в распахнутые ворота.

Во дворе работали человек пятнадцать. Двое грузили в крытый фургон стулья, трое вытаскивали из парадных дверей свёрнутый ковёр. Чиновник в форменной фуражке стоял под зонтом и сверял номера с длинной ведомостью. Рядом его помощник прижимал к груди деревянный ящик с печатями.

Старик лежал возле клумбы, уткнувшись щекой в мокрую землю. Седые волосы слиплись, правая рука была неестественно подогнута.

Я поставил сундук под стеной и опустился рядом.

— Герасим Фомич!

Девушка в чёрном платье вырвалась из парадных дверей, но дорогу ей перегородил коренастый мужчина в бежевом пальто. Не чиновник. Руки без перчаток, костяшки сбиты, ворот расстёгнут. Такие господа обычно представляли кредитора там, где одной бумаги могло не хватить.

— Барышня, не мешайте исполнению, — сказал он. — Ваш привратник уже помешал.

— Вы его ударили!

— Поскользнулся.

Старик под моей рукой тихо застонал.

— Бывает, — пробормотал я.

Пульс прощупывался. Слабый, но ровный. Крови не было. На правом виске наливалась шишка, а на скуле виднелся след не мостовой и не клумбы — четыре красных полосы от чужих пальцев.

Я повернул его голову набок, освободил дыхание и расстегнул ворот.

— Эй, — окликнул ближайшего грузчика. — Воды принеси.

Тот остановился со стулом на плече.

— Чего?

— Воды. Чистой. И полотенце.

— Ты кто такой?

— Человек, который пока просит.

Грузчик посмотрел на коренастого в бежевом пальто. Тот едва заметно качнул головой.

— А я пока занят, — ухмыльнулся парень и двинулся к фургону.

Спорить я не стал. Поднялся, снял перчатку, взял его стул за заднюю ножку и потянул вниз.

Не резко. Ровно настолько, чтобы груз ушёл с плеча.

Парень качнулся, попытался удержать мебель и выронил её. Стул упал на мокрые камни. Одна ножка отлетела.

Чиновник под зонтом поднял голову.

— Осторожнее! Предмет номер сорок восемь!

— Уже сорок восемь с половиной, — сказал я. — Вода где?

Грузчик раскрыл рот, посмотрел на обломок и решил, что оскорблён.

— Ты, дед, совсем…

Мне было сорок два. В двадцать пять я бы объяснил ему ошибку подробно. В тридцать пять — быстро. После сорока начинаешь ценить время.

Я шагнул вплотную.

Он был выше меня на полголовы, тяжелее фунтов на тридцать и очень гордился обоими обстоятельствами. Кулак пошёл от пояса — широко, с предварительным замахом. Я сместился вправо, прихватил запястье и продолжил его движение. Ладонью в локоть, носком под пятку.

Парень сел в клумбу рядом со стариком.

Аккуратно. Почти без брызг.

— Воды, — повторил я.

Второй грузчик поставил край ковра на землю и побежал в дом.

— Вы кто? — спросила девушка.

Теперь я рассмотрел её нормально. Восемнадцать, может, девятнадцать. Худое бледное лицо, серые глаза, тёмно-русые волосы собраны в косу, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Платье когда-то шили для женщины шире в плечах и выше ростом. Подол был подогнан вручную. На воротнике — серебряная булавка в виде медвежьей лапы.

Белогорьева. Других вариантов не требовалось.

— Корнев, — ответил я.

Она ждала продолжения.

— Матвей Сергеевич Корнев.

Имя ничего ей не сказало. Это почему-то задело сильнее, чем должно было.

— Позвольте пройти к нему.

Коренастый мужчина придержал её за локоть.

— Разговор не окончен.

Девушка дёрнулась, но он сжал сильнее.

Я посмотрел на его руку.

— Отпустите.

Он перевёл взгляд на меня. Неторопливо, как человек, которому нечасто возражали без предварительного разрешения.

— Господин Корнев, не вмешивайтесь в законные действия Северного кредитного общества.

— Я про руку.

— А я про закон.

— Тогда начнём с простого. Руку уберите. Закон покажете следом.

На секунду во дворе стало тише. Даже сидящий в клумбе грузчик перестал ругаться.

Коренастый улыбнулся. Улыбка у него была хорошо отработана: ровно столько зубов, сколько требовалось для угрозы, но ещё недостаточно для протокола.

— Константин Леонидович Лебедев, — представился он. — Уполномоченный распорядитель Северного общества. А вы, судя по одежде, отставной служака. Не советую путать казарму с частным владением.

— Не путаю. В казармах чище.

Девушка резко выдохнула. То ли подавила смешок, то ли ещё одно ругательство.

Лебедев отпустил её. Не потому, что испугался. Просто решил, что сейчас выгоднее выглядеть благоразумным.

Принесли ведро и полотенце. Я снова присел возле старика.

— Герасим Фомич, — позвала девушка уже тише.

Его веки дрогнули.

— Вера… Аркадьевна?

— Я здесь.

— Не давайте… зеркало.

— Какое зеркало?

Но он снова обмяк.

Я намочил полотенце, приложил к шишке и оглянулся.

Из парадных дверей как раз выносили высокое зеркало в тёмной раме. Стекло почти полностью закрывала серая ткань. Двое грузчиков держали его за боковые ручки, третий шёл впереди и расчищал дорогу.

Из дома уже вынесли серебро, картины и половину мебели. Старик полез под кулак из-за зеркала, которое на вид стоило меньше хорошего шкафа.

Любопытно.

— Господин судебный исполнитель, — позвал я.

Чиновник нехотя оторвался от ведомости.

— Губернский исполнитель Рудин.

— Прекрасно. Покажите постановление, господин Рудин.

— На каком основании?

— На том, что вы описываете имущество дома, управление которым передано мне.

Девушка резко повернулась ко мне.

Лебедев больше не улыбался.

— Что за чушь? — спросил он.

— Чушь обычно короче. У меня шесть листов и приложение.

Я поднялся, вытер руку о собственный платок и достал из внутреннего кармана сложенный пакет. Плотная бумага, сургучная печать псковского полкового нотариуса, поверх неё — тонкая серебряная нить условного поручения.

Пакет проделал со мной девятьсот вёрст. Я успел пожалеть о нём на каждой станции.

Рудин принял бумаги осторожно, не касаясь нити голой рукой.

— Это может быть частным письмом.

— Может. Читайте.

— У нас нет времени проверять каждую бумажку, с которой является неизвестное лицо, — вмешался Лебедев. — Опись производится на основании исполнительного листа столичной долговой палаты.

— Поэтому я попросил показать лист.

— Вы не сторона производства.

— Это мы и выясняем.

Лебедев шагнул ближе. От него пахло дорогим одеколоном и мокрой шерстью.

— Послушайте, Корнев. Не знаю, что вам обещал покойный полковник, но имущество обременено долгом. Дом не спасти. Если будете вести себя разумно, общество оплатит вам дорогу и…

— Постановление, — повторил я.

Он замолчал.

Рудин успел прочитать первый лист. Потом второй. На третьем его брови полезли вверх.

— Здесь сказано, что полковник Белогорьев передал вам условное управление усадьбой в случае своей смерти или признанной недееспособности.

— Я знаю.

— С правом представлять интересы несовершеннолетней наследницы…

— Я совершеннолетняя, — отрезала Вера.

Рудин покосился на неё и продолжил:

— …до подтверждения её полной имущественной дееспособности либо возвращения старшего наследника, но не дольше тридцати дней с момента предъявления поручения.

— И это тоже знаю.

— Господин Белогорьев не мог единолично передать управление заложенным объектом, — сказал Лебедев. — В договоре с обществом есть запрет.

— В приложении, — подсказал я.

Рудин развернул последний лист. Серебряная нить дрогнула и легла на бумагу ровной светлой петлёй. Подлинная нотариальная воля. Не такая эффектная, как фамильная магия, зато в суде от неё было больше пользы.

Рудин достал из ящика плоский латунный футляр, вложил внутрь край документа и повернул ключ. Механизм щёлкнул. Серебряная нить потеплела, но не почернела.

— Поручение внесено в губернский реестр, — произнёс он.

Лебедев вырвал у него взглядом страницу, не решившись вырвать руками.

— Когда?

— Двадцать шестого мая.

Полковник умер двадцать восьмого. Письмо получил полковой нотариус, тот отправил нарочного в Петербург и копию мне в Псков. Нарочный, судя по всему, ехал быстрее.

— Исполнительный лист, — снова сказал я.

Рудин помедлил, затем протянул мне другую папку.

Я не торопился. Сначала проверил номер палаты, подписи, сумму. Пятьдесят две тысячи рублей с процентами и расходами. Затем дату вступления взыскания в силу.

Двадцать девятое мая.

Всё сходилось. Почти.

На последней странице стояла синяя печать выездной описи.

Двадцать седьмое мая.

За сутки до смерти Аркадия.

Я провёл пальцем по оттиску. Краска уже въелась в волокна. Не описка, сделанная сегодня.

— Господин Рудин, — сказал я, — вы двадцать седьмого числа уже знали, что двадцать девятого вам понадобится опись?

Чиновник взял лист. Лицо у него не изменилось, но зонт чуть наклонился, и вода потекла на форменный рукав.

— Печать могли поставить при подготовке документов.

— Конечно.

— Это техническая дата.

— Несомненно.

Лебедев сузил глаза.

— На что вы намекаете?

— Пока ни на что. Я задаю вопросы. Намёки начинаются, когда на вопросы не отвечают.

Вера смотрела уже не на меня, а на печать.

— Отец двадцать седьмого был жив, — сказала она. — И никакой описи не разрешал.

— Разрешения должника для взыскания не требуется, — быстро ответил Рудин.

— А смерть требуется? — спросил я.

Он поджал губы.

Во дворе опять зашевелились. Грузчики устали ждать, фургон перегораживал переулок, дождь усиливался. Людям всегда кажется, что бумажный спор их не касается. Обычно до первой подписи.

Рудин вернул мне поручение.

— До выяснения действия условного управления я обязан приостановить вывоз.

— Вы не можете! — Лебедев рванулся к нему. — Залоговое соглашение старше этого поручения.

— Но не старше статьи сто четырнадцатой, — сказал Рудин. — Управляющему предоставляется срок для принятия хозяйства и заявления возражений. Тридцать дней. Имущество останется под печатями, отчуждение запрещено.

— Дом за эти тридцать дней развалится.

— Значит, — я забрал бумаги, — у нас будет гонка.

Приказ остановиться понравился не всем.

Тем, кто носил мебель, было безразлично. Им платили за день. Помощник Рудина начал сверять уже вынесенное, чиновник велел вернуть вещи в парадную. Лебедев отошёл под арку и тихо разговаривал с двумя людьми в одинаковых серых кепках.

Я наблюдал за зеркалом.

Его так и не поставили. Грузчики держали раму на весу, ругались и ждали указаний. Серую ткань сорвало с верхнего угла. Под ней блеснуло старое стекло, тёмное по краям. По раме шли вырезанные медвежьи лапы, переплетённые ветвями.

Ничего особенно дорогого.

Только пространство вокруг него было неправильным.

Дар Меры никогда не показывал мне красивых цветных линий, как в дешёвых романах про великих магов. Я чувствовал нагрузку. Вес, которому не полагалось быть в этом месте. Перекос балки до того, как она начинала скрипеть. Натяжение оберега, когда один знак тянул сильнее остальных.

Сейчас двор слегка кренился к зеркалу.

Не камни и не стены. Само ощущение дома. Будто кто-то зацепил внутренности усадьбы железным крюком и медленно тащил наружу.

Я надел перчатку.

— Поставьте зеркало, — сказал Рудин.

— Куда? — спросил один из грузчиков.

— Обратно в дом.

Лебедев вышел из-под арки.

— Предмет уже внесён в опись и погружен в состав вывозимого имущества. Оставьте его в фургоне до отдельного распоряжения.

— Я приостановил вывоз, — холодно напомнил Рудин.

— Вывоз. Но не обеспечение сохранности. В доме отсутствует законная охрана.

— В доме присутствует управляющий, — сказал я.

Лебедев повернулся ко мне.

— На тридцать дней.

— Мне случалось принимать хозяйство и на меньшее время.

— Поэтому оно теперь, вероятно, принадлежит кому-то другому.

Неплохой удар. Я даже не сразу нашёл, чем ответить.

Он увидел это и улыбнулся по-настоящему.

— Зеркало в фургон, — приказал Лебедев.

Грузчики двинулись к воротам.

Вера шагнула им наперерез.

— Нет.

— Вера Аркадьевна, — устало произнёс Рудин, — не осложняйте.

— Герасим Фомич просил не отдавать его.

— Ваш привратник находится не в том состоянии, чтобы определять порядок взыскания.

— Это зеркало моей матери.

Лебедев развёл руками.

— Тогда тем более оно имеет рыночную ценность.

Вера побледнела. Не красиво и благородно — просто кровь ушла из лица. Пальцы стиснули ткань юбки.

Я посмотрел на ворота.

Левая створка стояла открытой к стене. Правая — под углом, зафиксированная железным крюком. Петли старые, массивные, нижнюю когда-то усилили серебряной накладкой. Накладка почернела по краям.

Перекос усиливался с каждым шагом грузчиков.

— Стойте, — сказал я.

Они не остановились.

— Зеркало на землю.

Передний грузчик оглянулся на Лебедева. Тот едва заметно кивнул.

Вот и ответ, кому здесь действительно платили.

Я двинулся к ним.

Человек в серой кепке оказался на пути.

— Не мешай работать, дед.

— Мне сегодня удивительно везёт на молодых людей без глазомера.

Он толкнул меня ладонью в грудь.

Нога отозвалась болью, но я удержался. Поймал его большой палец, вывернул кисть наружу и шагнул за плечо. Парень согнулся. Я не стал ломать — направил лбом в кирпичную стену.

Удар вышел глухим.

Второй полез под пальто.

— Руку вынешь пустой, — предупредил я.

Он всё-таки вынул. В руке блеснула короткая свинцовая дубинка.

— Зря.

Дубинка пошла сверху.

Я подставил не руку, а свёрнутый плащ на предплечье. Свинец врезался тяжело, до кости, однако потерял скорость. Второй рукой я ударил ребром ладони в бицепс, перехватил локоть и потянул на себя.

Парень ожидал сопротивления. Я сопротивляться не стал.

Он провалился вперёд. Мой лоб встретил его переносицу.

Хрустнуло.

Нос у него оказался крепче, чем я надеялся, а моя голова — мягче, чем помнилось. Перед глазами на миг побелело. Я довёл движение, подсек колено и прижал парня лицом к мостовой.

— Лежать.

— Сука…

— Это не обращение, а должность. Не отвлекайся.

Первый уже отлип от стены. В руке у него появился нож.

Вера что-то крикнула.

И тут запел металл.

Не звонко. Низко, на границе слуха. Так поёт перегруженная балка за секунду до того, как на людей падает крыша.

Я отпустил руку парня и обернулся.

Зеркало пересекло линию ворот.

Всё произошло сразу.

Серебряная накладка на нижней петле вспыхнула белым. Крюк, удерживавший правую створку, вылетел из скобы. Тяжёлая решётка пошла внутрь двора — не от ветра, не под собственным весом. Будто кто-то невидимый толкнул её обеими руками.

Передний грузчик успел отскочить.

Задний — нет.

Створка прижала его боком к каменному столбу. Он закричал. Зеркало накренилось, второй грузчик бросил ручку, рама ударила нижним углом по мостовой, но стекло не разбилось.

— Назад! — заорал Рудин. — Все назад!

Прекрасный приказ. Только опоздал.

Створка продолжала давить.

Грузчик упёрся ладонями в решётку. Между железом и камнем оставалось меньше четверти аршина. Лицо у него налилось тёмным, рот открывался без звука.

Я подхватил лежавшую у фургона вагу — толстый шест с железным наконечником — и сунул под нижнюю перекладину.

— Держи зеркало! — крикнул я.

Никто не пошевелился.

— Да держите же, мать вашу!

Двое рабочих наконец подхватили раму.

Я навалился на вагу. Железо скользнуло по камню. Створка дёрнулась, но не отошла ни на палец.

Нагрузка проходила не через петли.

Она шла из дома.

Я закрыл правый глаз. Потом левый. Не помогло. Дар не зависел от зрения, хотя так было легче отсеять лишнее.

Двор распался на давление и опору. Вес фургона уходил в четыре колеса. Каменный столб принимал створку. Вага гнулась у меня в руках. Зеркало тянуло назад, к парадным дверям, и невидимая связь между ним и домом была натянута, как канат на переправе.

Кто-то попытался не просто вынести вещь.

Кто-то вырвал из усадьбы часть опоры.

— Вера Аркадьевна! — позвал я.

Она стояла возле старика, прижав ладонь ко рту.

— Подойдите к зеркалу.

— Что?

— Быстро!

Она бросилась ко мне. Лебедев схватил её за плечо.

— Назад! Здесь опасно!

Вера развернулась и ударила его.

Не пощёчиной. Локтем в подбородок.

Полковник хотя бы этому её научил.

Лебедев отшатнулся. Вера подбежала к зеркалу.

— Что делать?

— Положите руку на раму.

— Зачем?

— Понятия не имею. Но оно вас знает.

Она посмотрела на меня так, будто собиралась сообщить очевидное: я сумасшедший. Железо снова застонало. Прижатый грузчик захрипел.

Вера сорвала перчатку и приложила ладонь к тёмному дереву.

— Верните его, — сказала она.

Рабочие попытались развернуться.

— Не вы. — Она закрыла глаза. — Я не вам.

По раме прошла дрожь. Не свет, не молния. Дерево под её рукой потеплело, и от зеркала потянуло табаком.

Точно таким курил Аркадий.

Связь стала яснее. Дом тянул зеркало к себе и одновременно давил воротами на каждого, кто стоял на пути. Слепо. Испуганно. Он не различал вора и грузчика.

— Скажите ему, что зеркало вернут, — приказал я.

— Кому?

— Дому.

Вера открыла глаза.

— Он не слышит слов.

— Тогда придумайте, что он слышит.

В её лице что-то изменилось. Не магический блеск и не внезапная мудрость. Просто страх уступил место злости.

— Хватит! — Она ударила ладонью по раме. — Это наш человек! Отпусти его!

Створка замерла.

На один удар сердца.

Этого хватило.

Я нашёл место, где сходились три нагрузки: нижняя петля, порог и зеркало. Там не было линии или метки. Там была ошибка — крохотный участок, принимавший слишком много.

Я нажал Даром.

Боль вошла под левую лопатку и мгновенно прострелила руку до пальцев. Мир качнулся. Я перенёс давление с порога на столб, со столба — в створку, из створки — в вагу.

Дерево в ладонях затрещало.

— Тяните его! — прохрипел я.

Рудин первым схватил грузчика за ворот пальто. Его помощник — за пояс. Подбежали ещё двое.

Створка отошла на два пальца.

Мало.

Я усилил нажим.

Левая рука перестала существовать. Не заболела — исчезла. Осталось плечо, внутри которого кто-то медленно проворачивал раскалённый винт.

— Ещё!

Грузчика рванули. Он завопил, ткань пальто лопнула под мышкой, и человек вывалился на мостовую.

Я отпустил Дар.

Вага переломилась.

Створка ударила в столб. Камень содрогнулся, сверху посыпалась известковая крошка. Вера отшатнулась от зеркала. Рабочие едва удержали раму.

На несколько секунд двор затих.

Я стоял, упираясь правой рукой в колено, и ждал, пока земля перестанет ездить под ногами.

Кровь капнула на камень.

Я потрогал нос. Нос был цел. Значит, кровь шла изнутри.

— Матвей Сергеевич… — Вера оказалась рядом.

— Не трогайте левую руку.

— Вы ранены?

— Это старое. Просто сегодня решило поздороваться.

Она посмотрела на мою висящую плетью кисть.

— Старое обычно так не здоровается.

— У него плохое воспитание.

Рудин опустился возле освобождённого грузчика. Тот дышал, ругался и держался за рёбра. Хороший признак. Человек, способный подробно проклясть работодателя, обычно мог дождаться врача.

— Послать за доктором! — приказал чиновник.

На этот раз люди побежали сразу.

Лебедев вытер кровь с разбитой губы. Удар Веры получился качественным.

— Вы все свидетели, — сказал он, поворачиваясь к Рудину. — Этот человек применил опасный Дар во время исполнения.

— Этот человек не дал вашим работникам раздавить человека, — ответил Рудин.

— Ворота закрылись после его вмешательства.

Я выпрямился. Медленно. Левой ноги почти не чувствовал, левая рука постепенно возвращалась покалыванием, и это было хуже онемения.

— Ворота закрылись, когда вы вынесли зеркало за порог, — сказал я. — И вы знали, что старый привратник пытался вас остановить.

Лебедев глянул на Герасима.

Слишком быстро.

— Суеверия прислуги не входят в предмет взыскания.

— Зато входят в показания.

— О чём? О взбесившейся решётке?

— О том, что вам было известно об опасности.

Он усмехнулся, но уже без прежнего удовольствия.

— Вы намерены судиться с Северным обществом, Корнев?

— Сначала намерен занести зеркало обратно.

— Оно остаётся описанным имуществом.

— Пусть остаётся. В доме.

Рудин поднялся. Форменные брюки были в грязи, зонт валялся возле фургона. Без него чиновник выглядел моложе и заметно злее.

— Господин Лебедев, — произнёс он, — до окончания срока условного управления ни один предмет не покинет усадьбу. Всё уже вынесенное вернуть в парадную. Ворота опечатать открытыми не представляется возможным, поэтому будет составлена отдельная запись об аварийном состоянии.

— Общество заявит протест.

— Заявляйте.

— Вы пожалеете об этом решении.

— Вероятно. Но сейчас я больше жалею, что не взял второй мундир.

Я начинал испытывать к Рудину осторожную симпатию.

Лебедев подошёл ко мне вплотную. Вера шагнула между нами, но я мягко отвёл её правой рукой.

— Тридцать дней, — тихо сказал Лебедев. — Вы понимаете, что это значит?

— Примерно месяц.

— Это значит, что через тридцать дней мы вернёмся. Уже без возможности спрятаться за покойником и нотариальной ниткой.

— Тогда не опаздывайте. Я не люблю, когда срывают сроки.

Его взгляд скользнул по моей повисшей руке.

— Вы не дотянете.

— Возможно.

Он явно ждал другого ответа. Угрозы, обещания, военной бравады. Людей вроде Лебедева уверенность не пугала — они торговали ею каждый день. Неопределённость нравилась им куда меньше.

Я наклонился ближе.

— Но вы почему-то решили, что эти тридцать дней даны только мне.

На этот раз улыбка у него исчезла.

Он отвернулся, коротко свистнул людям в серых кепках и пошёл к воротам. Первый держался за рассечённый лоб, второй прижимал платок к носу. Проходя мимо Веры, Лебедев задержался.

— Примите совет, Вера Аркадьевна. Продайте дом добровольно. Тогда у вас останется имя.

— Если его можно оставить только с вашего разрешения, — сказала она, — значит, это не моё имя.