Починка. Мастерская несрочного ремонта

Глава 1

Дверной звонок принесли в коробке из-под зефира.

Коробка была розовая, с нарисованной клубникой и жирным пятном в углу. Внутри, на старой газете, лежали кнопка цвета засохшей горчицы, моток провода, два винтика и сам звонок — пластмассовый, треснувший сбоку, такой, какие раньше висели в панельных подъездах и звонили не мелодией, а коротким злым треском.

— Он не работает двадцать лет, — сказала женщина. — Но вы почините. А то вдруг кто-нибудь придёт.

Она стояла у стойки и держала сумку двумя руками. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы, берет съехал набок, на ногах — резиновые тапки поверх шерстяных носков. С утра моросило, и от двери тянуло морем и холодом.

Савелий Ильич наклонился над коробкой.

Перед тем как взять вещь, он всегда слушал её. Не ухом даже — всем лицом. Склонял голову, щурился, шевелил пальцами в воздухе, будто ловил невидимую нитку. Люди сперва смущались, потом привыкали. В городе к Савелию давно относились как к плохой погоде: спорить бессмысленно, но можно подготовиться.

— Звонок, — сказал он.

— Я же говорю.

— Говорите. Мне не для вас. Мне для него.

Матвей стоял у окна, спиной к улице. Так он вставал всегда, если в мастерской были чужие. Из окна было видно тротуар, лавку у аптеки, кусок серого моря между домами и всех, кто проходил мимо. А если видно тебе — значит, видно и тебя.

Он потянулся к коробке, но Савелий шлёпнул его по руке линейкой.

— Перчатки.

— Да тут звонок, дед.

— И что?

Матвей молча взял с полки тонкие серые перчатки. На правой ладони уже расползалась дырка, но выкинуть их он не мог: вещь ещё держалась. Он надел перчатки, подцепил провод, посмотрел на окисленные контакты.

— Старый совсем.

— Я тоже старая совсем, — сказала женщина.

Савелий хмыкнул.

В мастерской пахло паяльником, морской солью, старой пылью и дешёвым растворимым кофе, который Матвей терпеть не мог, но каждое утро всё равно заваривал деду. В углу тикали часы. Одни спешили, другие отставали, третьи тянули секунды так, будто собирались умереть после каждого щелчка.

Женщина смотрела не на звонок. На Матвея.

Кожа на шее привычно сжалась под воротом худи.

— Вы у Савелия кто будете?

— Руки, — ответил дед.

— Как это?

— У меня голова, у него руки. Пока работают.

— Внук, — сказал Матвей, не поднимая глаз.

Женщина прищурилась.

— Ронин?

— Матвей.

— Я тебя маленьким помню. Ты у отца на плече сидел, когда ярмарка была. На тебе ещё кепка была с уткой.

Матвей промолчал.

В городе все кого-нибудь маленьким помнили. Это была не память, а способ держать человека за шиворот: не вздумай вырасти слишком далеко от того, каким мы тебя видели.

Савелий открыл толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. На обложке когда-то были ромашки, теперь — серые пятна от пальцев. Он написал дату, потом фамилию женщины, но после второй буквы остановился.

— Зинаида… как вас?

— Петровна.

— Фамилия.

— Невзорова. Господи, Савелий, ты мне сорок лет утюг чинил.

— Утюг помню. Фамилию нет.

Он сказал это так спокойно, что Матвей почти поверил: ничего страшного.

Почти.

Савелий повёл ручкой дальше и записал:

Звонок дверной. Не звонит двадцать лет. Ждёт.

— Не надо вот этого, — сказала Зинаида Петровна. — Я не просила поэму.

— Я не для вас.

— А для кого?

— Для него.

Савелий кивнул на звонок.

Зинаида Петровна поджала губы.

— Вы бы лучше цену сказали.

— После диагностики.

— А если дорого?

— Выбросите.

Она прижала сумку к животу.

— Не выброшу.

— Вот поэтому и принесли.

Матвей спрятал улыбку. Не вышло. Зинаида Петровна заметила и вдруг тоже улыбнулась — коротко, виновато, будто улыбка у неё была вещью не первой необходимости.

— Он у меня висел в старой квартире, — сказала она тише. — Сын ставил. Сам. Проводку потом электрик переделывал, но кнопку он сам прикрутил. Криво. Вечно пальцем попадать надо было вот сюда, в угол. Иначе не звонил.

Она показала костлявым пальцем на трещину.

— Сын сейчас где? — спросил Савелий.

— В Германии.

— Звонит?

— По телефону звонит.

— А в дверь?

— Савелий, ты с годами стал совсем противный.

— С годами все становятся честнее. А вы это путаете с противностью.

Матвей снял крышку звонка. Пластмасса хрустнула. Он замер.

— Не доломай, — сказала Зинаида Петровна.

— Я ещё не начал.

Он хотел ответить резче, но Савелий кашлянул. Не громко. Достаточно. Матвей выдохнул через нос. С чужими вещами у него получалось лучше, чем с чужими голосами. Особенно когда в голосе было недоверие.

Дверной колокольчик над входом звякнул.

Не звонок Зинаиды Петровны — их собственный, старый, латунный, подвешенный на тёмной леске. Его когда-то нашёл отец Матвея на списанном судне и принёс Савелию: «Пусть у тебя в мастерской будет как на корабле». Колокольчик звенел не как магазинный. У него был короткий морской звук.

В дверях стоял мальчишка лет четырнадцати. Тощий, в огромной куртке с чужого плеча, с телефоном в руке. Телефон был направлен прямо на мастерскую.

— Не снимай, — сказал Матвей.

— Я не тебя. Я для канала. «Старые места нашего города». У меня рубрика. Рони, ну ты чего?

Зинаида Петровна обернулась.

— Рони?

Матвей не ответил. Он просто повернулся к окну — спиной, лицом в стекло. В кадре осталась бы чёрная толстовка и затылок. Пустое место.

Артём подержал телефон ещё секунду и опустил сам. Снимать спину было неинтересно.

— Я Савелия Ильича искал вообще-то, — буркнул он. — У меня зарядник. Провод отходит.

— Купи новый.

— У меня денег нет.

— Значит, ходи без зарядника.

— Матвей, — сказал Савелий.

Одно слово. Без нажима.

Матвей почувствовал, как в груди поднимается знакомая злость. Мальчишка был ни при чём. Телефон был ни при чём. Но стоило увидеть чёрный глаз камеры, пусть даже дешёвой, с треснувшим стеклом, тело решало быстрее головы: сейчас тебя возьмут. Сейчас отрежут кусок. Сейчас выложат, подпишут, обсудят.

— Я не снимал, — буркнул мальчишка. — Там даже память закончилась.

— Очень жаль.

— Кирилл, — позвал Савелий. — Иди сюда. Зарядник показывай.

— Я не Кирилл.

Савелий замер.

На секунду в мастерской стало слышно всё: дождь по жестяному отливу, далёкий автобус у остановки, тиканье часов, дыхание Зинаиды Петровны.

— Я Артём, — сказал мальчишка.

Савелий моргнул.

— Я так и сказал.

— Нет, вы сказали…

— Не спорь со старшими, а то состаришься раньше.

Артём покосился на Матвея. Взгляд у него был не злой. Скорее осторожный. Как у собаки, которую уже много раз прогоняли, но она всё равно пришла к тому же подъезду.

Матвей отвернулся первым.

— Клади на край стола. Только телефон убери.

Артём сунул телефон в карман и достал зарядник. Белый провод был перемотан синей изолентой, у вилки торчала медная волосинка.

— Это не чинить, это хоронить, — сказал Матвей.

— У меня от него всё заряжается.

— Пока не сгорит.

— Ну так почините, чтобы не сгорело.

Зинаида Петровна фыркнула.

— Умный мальчик.

— Умные мальчики не лезут пальцами в оголённый провод, — сказал Матвей.

— А красивые мальчики не хамят старшим, — отрезала она.

Матвей поднял глаза.

Ошиблась она случайно. Просто сказала первое, что пришло. Но слово попало точно туда, куда всегда попадало.

Красивые.

У него под кожей будто щёлкнул старый выключатель.

— Тогда вам не ко мне, — сказал он сухо. — Я тут не для красоты.

Он снял перчатки и бросил их на стол.

— Я на склад.

— На какой склад? — спросил дед.

— На тот самый.

— У нас нет склада.

Матвей остановился.

Савелий смотрел на него раздражённо, почти сердито. Будто это Матвей сказал глупость. Будто это он придумал склад, которого не было.

Потом лицо деда изменилось. Не сильно. Чужой бы не заметил. А Матвей увидел, как у Савелия на секунду пропала злость и остался голый страх.

— Я в кладовку, — сказал Матвей мягче. — За коробкой контактов.

— Так бы и говорил.

Савелий снова открыл журнал.

В кладовке было тесно, холодно и пахло железом. На полках стояли банки с винтами, коробки от обуви, старые чайники, ручки от шкафов, два радиоприёмника без антенн, детский самокат с отломанным колесом и одинокая фарфоровая голова куклы с закрывающимися глазами. Если дёрнуть полку, глаза открывались. Матвей в детстве её боялся. Теперь тоже не любил.

Он упёрся ладонями в стол и опустил голову.

С утра всё было нормально.

Он проснулся в шесть, когда город ещё притворялся пустым. В несезон это было легко: мокрые улицы, закрытые киоски, стулья в кафе перевёрнуты ножками вверх, вывески с мороженым выцвели после прошлогоднего солнца. Курортный городок до мая выглядел так, будто его забыли разобрать после спектакля.

Матвей любил его именно таким.

Летом море становилось общественным. На него смотрели через телефоны, полотенца, надувные круги, детские визги, продавцов кукурузы и девушек в блестящих купальниках. Летом море принадлежало всем.

А в апреле оно было его.

Он шёл к нему каждое утро. Не бегал — ходил. В старой чёрной толстовке, капюшон на голове, кроссовки промокали у кромки воды.

Иногда заходил по колено, иногда раздевался до плавок и лез в холодную воду, от которой сводило зубы и сразу становилось ясно: ты ещё живой, даже если вчера в этом сомневался.

Холод первым хватал за рёбра. Потом за плечи. В воде тело переставало быть картинкой. Оно становилось работой: вдох, гребок, поворот головы, тяжесть мышц, послушная боль в руках.

Это ему нравилось.

С телом, которое трудится, было проще жить.

Сегодня он плавал долго. Море было свинцовое, тяжёлое, без курортной открытки. У берега качалась пластиковая бутылка, и чайка долбила клювом пакет от чипсов. Никакой красоты. Поэтому честно.

Когда он вышел, на бетонном парапете сидела Ася Ветрова.

В тёмной шапке, в длинном пальто поверх спортивного костюма, с термосом в руках. Волосы влажные у висков. Она тоже плавала — он понял по тому, как она сидела: собранно, ровно, будто тело ещё помнило холод.

— Ты занял моё море, — сказала она.

Матвей выжал воду из волос. Капли стекли по шее, пропали под воротом старой толстовки. Ткань легла на мокрые плечи, прилипла к спине, и он вдруг стал слишком заметным для пустого апрельского пляжа: высокий, собранный, с телом человека, который много лет учился держать удар и теперь делал вид, что ему это просто удобно.

Ася смотрела не так, как смотрели приезжие летом. Не с липким интересом, не с торопливой оценкой, от которой хотелось натянуть капюшон до подбородка.

Она смотрела будто проверяла: сколько в нём осталось того мальчишки, который когда-то бегал по этому же берегу босиком и врал, что ему не холодно.

— Море большое, — сказал он.

— Мужчины всегда так говорят, когда занимают чужое.

Он взял полотенце из рюкзака.

— Я тебя не видел.

— Я заметила.

Ася вообще редко смотрела в сторону. В школе это выводило из себя учителей, парней, продавщиц и его самого. Взгляд у неё был не наглый, а точный. Как нож для бумаги: вроде не опасный, пока не проведёшь пальцем.

— Давно плаваешь? — спросил он.

— Давно.

— Я раньше не видел.

— Ты многое раньше не видел.

Он натянул толстовку на мокрую спину. От холодной ткани передёрнуло.

— Начинается?

— Нет, Ронин. Это ещё даже не начиналось.

Она отвернулась к морю и отпила из крышки термоса.

Матвей ушёл первым.

После моря была качалка — полуподвальное помещение за бывшим кинотеатром «Чайка», где пахло резиной, потом, старым линолеумом и упрямой попыткой хоть где-то быть сильными. Тренажёры скрипели. Плакаты на стенах выцвели.

— Рони! — крикнул Денис со скамьи для жима. — Подстрахуешь?

Матвей молча подошёл и встал у изголовья. Денис взялся за гриф. Штанга пошла вниз, потом вверх — тяжело, с перекошенным лицом и упрямством, с которым в этом зале поднимали не железо, а всё, что не получалось поднять в жизни.

Матвей держал руки рядом, не касаясь. У него вообще хорошо получалось быть рядом и не касаться. Мышцы под чёрной футболкой двигались коротко и точно, без показухи. Он не любовался собой в зеркале, не проверял, смотрят ли на него. Зеркал он избегал даже здесь, где мужчины приходили именно за тем, чтобы наконец посмотреть на себя с уважением.

Когда Денис не вытянул последний повтор, Матвей подхватил гриф и вернул на стойки.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Денис.

— За что сегодня?

— За то, что ты даже не вспотел.

— Я утром в море вспотел.

— В море не потеют, Рони.

— Значит, плохо плавал.

Денис был из тех, кто к сезону оживал: зимой таксовал, весной красил чужие заборы, летом сдавал туристам комнату бабушки и влюблялся каждые две недели в новую девушку из Воронежа, Казани или Нижнего. В сентябре все уезжали, Денис неделю пил пиво на лавке у аптеки и показывал переписки, где ему писали: «Я никогда тебя не забуду». К ноябрю забывали обе стороны.

Матвей с такими историями не спорил. Он только знал, что женские взгляды бывают разными: одни гладят, другие примеряют, третьи сразу ставят цену. В Москве его научили различать это быстрее, чем здороваться.

— Слышал, Ларка приехала, — сказал Денис, возвращая штангу на стойки.

— Какая Ларка?

— Белова. Она сейчас там как-то по-мужниному. На белом джипе. Тебя спрашивала.

— Тебе показалось.

— Мне редко кажется.

С соседнего тренажёра хмыкнул Паша, которого все звали Курорт: он знал расписание приезда одиноких женщин лучше, чем мэрия — расписание автобусов.

— Лара теперь смотрит так, будто заранее купила.

— Что купила? — спросил Матвей.

— Всё. Город маленький. Купить можно по частям.

Матвей тогда промолчал. Лара Белова была из школьной жизни, а школьную жизнь он держал в том же ящике, что и московскую: закрытым, без ручки, подальше от света.

Но сейчас, стоя в кладовке мастерской, он вспомнил белый джип. Утром, когда шёл от моря, видел его у набережной. В переднем окне сидела женщина в светлом пальто и смотрела на старые дома у спуска.

Не на море.

На дома.

Матвей тогда не стал всматриваться. Он умел не узнавать людей, если очень хотел.

Из мастерской донёсся голос Савелия:

— Матвей!

Он взял коробку с контактами и вернулся.

Артём сидел на табурете у двери. Зинаида Петровна уже устроилась на стуле возле батареи, сумку положила на колени и гладила ручки, как кошку.

Савелий держал звонок в руках.

— Тут дело не в контактах, — сказал он.

— А в чём?

— В… — он нахмурился. — В этой штуке.

Матвей посмотрел.

— В катушке?

— Сам знаю, что в катушке.

Но он не знал. Это было видно.

— Катушка, — повторил Матвей тихо.

— Я сказал.

Савелий положил звонок на стол.

— Провод перегнил. Кнопка дрянь. Корпус треснул. Чинить можно, но смысла мало.

Зинаида Петровна сразу выпрямилась.

— Как это мало?

— Новый дешевле.

— Мне новый не надо.

— Я не сказал, что не буду. Я сказал — смысла мало.

— А я не за смыслом к вам пришла.

Савелий посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Вот это правильно.

Он снова взял ручку и дописал:

Не менять. Чинить старое. Смысл у хозяйки.

Матвей увидел строчку и почувствовал раздражение. Дед будто всё время вытаскивал из людей то, что они сами прятали. Нагло, без разрешения. И ему прощали — потому что он старый, потому что чинил, потому что редко ошибался.

Матвею не прощали ничего. Даже молчание.

Колокольчик снова звякнул.

Вошёл мужчина в серой куртке, с пакетом из супермаркета. Пакет был мокрый снизу.

— Савелий Ильич, чайник посмотрите? — Он поставил на стойку дешёвый пластиковый электрочайник, белый, с зелёной кнопкой, весь в накипи. — Только быстро, а то жена убьёт. Я ей сказал, что новый куплю, а она: «Ты сначала этот добей». Ну я и добил.

Из пакета вытекла вода.

Матвей закрыл глаза.

— На стол не надо было.

— А куда?

— Себе в карман.

Мужчина моргнул.

— Он током бьёт, кстати.

— Тогда руками не трогайте.

— Я не дурак.

— Все вы так говорите до ожогового, — сказала Зинаида Петровна.

Артём прыснул.

Савелий записал чайник на отдельной странице:

Чайник. Бьёт током. Хозяин тоже.

Матвей заметил и всё-таки улыбнулся.

Мастерская жила именно так: не красивыми винтажными историями, а мокрыми пакетами, скандальными чайниками, треснутыми кнопками, людьми, которым было стыдно признаться, что они принесли хлам не из экономии, а потому что не могли выбросить ещё одну часть собственной жизни.

К одиннадцати дождь усилился. Окно запотело. За стеклом расплылись фигуры прохожих. В мастерской стало тесно от запахов: мокрая шерсть, пыль, паяльник, дешёвый табак от куртки чайникового мужчины, мята из термоса Зинаиды Петровны.

Савелий разобрал дверной звонок. Матвей занимался зарядником Артёма.

— Сколько будет? — спросил мальчишка.

— Нисколько. Я его не чиню. Делаю так, чтобы ты им не сжёг квартиру.

— Так он будет работать?

— Нет.

— Тогда смысл?

Матвей поднял на него глаза.

— Иногда смысл в том, чтобы вовремя перестать пользоваться тем, что может тебя убить.

Артём задумался.

— Это типа мудрость?

— Это типа техника безопасности.

Мальчишка помолчал секунд семь.

— А можно я потом сниму, как вы часы чините? Не лицо. Руки.

Матвей положил кусачки.

— Руки — потом. Сначала научись смотреть без экрана.

— У меня канал маленький. Я правда не ради денег. У меня там девяносто три подписчика. Какие деньги?

Артём покраснел и стал возиться с молнией на куртке.

Матвей отвернулся к столу.

Савелий не вмешался. Это было хуже.

— Слушай, Артём. Зарядник выброси. Я тебе провод дам. Не новый, но нормальный.

— А для рубрики?

— Сними море.

— Море все снимают.

— Сними урну у моря. Её никто не снимает.

Артём неожиданно усмехнулся.

— У меня так подписчики отпишутся.

— Все девяносто три?

— У меня уже девяносто четыре.

— Тогда береги.

Зинаида Петровна вдруг сказала:

— Я бы посмотрела.

Все повернулись к ней.

— Урну у моря, — пояснила она. — Все снимают море так, будто оно им что-то обещало. А оно ничего не обещает. Мусор обратно выкидывает — и всё.

Артём посмотрел на неё с уважением.

— Можно я вас процитирую?

— Нет. Мне не четырнадцать, чтобы радоваться, что меня кто-то выставил в интернет.

Матвей почти рассмеялся, но удержался.

Савелий прикрутил маленький винт, потом потянулся к полке.

— Матвей, дай мне… ну это. Которым держат.

— Пинцет?

— Нет.

— Зажим?

Савелий показал пальцами движение. Слово стояло где-то рядом. Он почти дотягивался, но оно не давалось.

— Отвёртка? — подсказал Артём.

— Я похож на человека, который забыл слово «отвёртка»?

— Сейчас похожи.

Зинаида Петровна ахнула. Матвей резко посмотрел на мальчишку, но Савелий вдруг засмеялся.

— Наглый.

— Я не специально.

Матвей взял с полки маленькую струбцину.

— Это?

Савелий смотрел на неё долго.

— Она. Конечно, она.

Но пальцы у него дрожали.

Матвей протянул струбцину и не сразу отпустил. Дед перехватил, крепко, почти зло.

— Не держи меня, — сказал он тихо.

Эти слова услышал только Матвей.

Он отпустил.

После обеда мастерская на час опустела. Зинаида Петровна ушла, оставив звонок и пятьсот рублей «на всякий случай», хотя Савелий велел не платить до готовности. Мужчина забрал чайник обратно, потому что без него жена действительно могла убить. Артём получил старый провод, покрутился у двери, хотел что-то сказать, но не сказал и убежал под дождь.

Савелий сидел за столом и смотрел в журнал.

Матвей мыл кружки в маленькой раковине за перегородкой. Вода шла тонкой струёй, то горячей, то ледяной, как всё в этом здании: без стабильности, но с характером.

— Надо к нотариусу сходить, — сказал Савелий.

Матвей замер.

— Зачем?

— За шкафом.

— Дед.

— Что дед?

— К нотариусу зачем?

Савелий перевернул страницу журнала.

— Мастерскую надо оформить.

— Мы уже говорили.

— Значит, ещё поговорим. У меня память дырявая, но упрямство целое.

Матвей поставил кружку на сушилку.

— Не надо на меня оформлять.

— А на кого? На Артёма с его девяносто четырьмя подписчиками?

— На себя оставь.

— Я не вечный.

— Не начинай.

— А ты не заканчивай раньше времени.

Матвей вышел из-за перегородки. Влажные руки вытер о полотенце. На левом запястье был тонкий белёсый шрам от старого ожога паяльником. Ася однажды в школе сказала, что он похож на запятую. Тогда ему было шестнадцать, и он два дня ходил счастливый от того, что у него на руке не шрам, а знак препинания.

— Я могу работать, — сказал он. — Могу вести заказы. Могу чинить. Но документы — нет.

— Потому что там имя?

Матвей молчал.

— Имя у тебя не заразное.

— Ты не понимаешь.

— Конечно. Я же старый дурак, который сорок лет чинил чужие чайники.

— Дед.

— Ты думаешь, если твоё имя не написать на бумаге, тебя не найдут? Если захотят — найдут по затылку.

Матвей подошёл к окну. На улице две женщины под одним зонтом переходили дорогу. Одна смеялась, другая держала пакет с картошкой, и из пакета торчал зелёный лук. Обычная жизнь. Нормальная. Не требующая объяснений.

— Мне не нужна эта бумажная видимость, — сказал он.

— А мастерской нужна.

— Мастерская твоя.

— Мастерская того, кто останется после меня.

— Не говори так.

— А как говорить? «Когда я уеду в санаторий»?

Матвей сжал челюсть.

Савелий закрыл журнал и постучал по нему пальцами.

— Я не ремесло тебе передаю, Матвей. Ремесло ты и так подглядел. Я тебе место передаю. А место без имени долго не живёт.

— Моё имя уже пожило отдельно от меня. Хватит.

Савелий посмотрел на него устало.

— Вот ты всё думаешь, что тебя тогда сломали. А тебя не сломали.

— Не надо.

— Знаю. Я каждый день смотрю, как ты надеваешь капюшон в помещении.

Матвей уже почти ответил. Что-то злое, точное, несправедливое. Из тех фраз, после которых в комнате долго некуда деть руки.

Но колокольчик снова звякнул.

Вошёл курьер с большим белым конвертом.

— Савелий Ильич Ронин?

— Смотря кто спрашивает.

— Вам конверт. Распишитесь.

— От кого?

— Не указано.

— Значит, ничего хорошего. Хорошее курьером не носят.

Он ткнул стилусом в экран. Получилась кривая линия.

— Раньше расписывались ручкой. По подписи человека было видно. А тут будто расписался не я.

Курьер ушёл, оставив после себя запах мокрой синтетической одежды и улицы.

Матвей смотрел на конверт. Плотная бумага. Без обратного адреса на лицевой стороне. Только название юридической фирмы в углу, сухое и дорогое.

— Открывай, — сказал Савелий.

— Может, потом.

— Потом — это любимое слово трусов.

Матвей взял нож для бумаги. Разрезал край.

Внутри было уведомление. Несколько листов, напечатанных мелким шрифтом. Матвей пробежал глазами первую страницу, вторую, вернулся к первой.

— Пишут, что здание признано аварийным.

— Кем?

— Комиссией.

— Какой ещё комиссией? У нас крыша течёт только в трёх местах. Для нашего города это почти новостройка.

Матвей читал дальше.

— Собственникам помещений предлагают явиться на собрание по вопросу расселения, оценки и дальнейшего развития участка.

— Развития, — повторил Савелий. — Хорошее слово. Когда хотят снести, говорят «развитие». Когда хотят выгнать — «оптимизация». Когда хотят забыть — «так сложилось».

Матвей перевернул лист.

Внизу, среди подписей и печатей, было название компании. Ему оно ничего не сказало. Но фамилия в скобках сказала.

Проектный куратор: Л. В. Корнеева.

Лариса.

Он почувствовал это раньше, чем понял. Как холод после моря, только изнутри.

Лара Белова после замужества стала Корнеевой.

— Что? — спросил Савелий.

— Ничего.

— У тебя лицо стало как у человека, которому в чай налили бензин.

Матвей сложил бумаги.

— Собрание через две недели.