Пока никто не видит. Его нельзя было любить

Глава 3

Утром я проснулась от того, что телефон лежал у меня в руке.

Не на тумбочке.

Не под подушкой.

В руке.

Как будто я так и уснула, боясь, что если отпущу его, всё исчезнет.

Экран был тёмным.

Я нажала на кнопку.

Ничего нового.

Конечно.

Я несколько секунд смотрела на пустой экран, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Ты вообще нормальная?

Ответ был очевиден.

Нет.

Я спала часа три. Может, четыре. Голова была тяжёлая, глаза — сухие, будто я всю ночь смотрела на слишком яркий свет.

Хотя, по сути, так и было.

Внизу хлопнула дверца шкафа. Потом голос мамы — бодрый, слишком утренний.

— Таня, ты встала?

Я закрыла глаза.

— Да!

Не встала.

Просто солгала достаточно громко.

Телефон коротко завибрировал прямо у меня на груди.

Я открыла глаза так резко, будто меня ударили током.

Bryce: Живая?

Я несколько секунд просто смотрела на это слово.

Живая.

Очень смешно.

После трёх часов сна, ночного эфира, пятнадцати перечитанных сообщений и совершенно идиотской надежды на продолжение — скорее нет, чем да.

Я набрала:

Я: Относительно.

Он ответил не сразу.

Я успела сесть, провести рукой по волосам, посмотреть на себя в зеркало напротив шкафа и пожалеть, что вообще существую по утрам.

Потом телефон снова ожил.

Bryce: Хороший ответ.

Bryce: Я улетаю на пару дней.

Я замерла.

Почему-то внутри сразу стало пустовато.

Глупо.

Он не обещал быть рядом.

Он вообще ничего не обещал.

Я: Куда?

Три точки появились почти сразу.

Исчезли.

Появились снова.

Bryce: Сеул. Съёмки. Пара встреч. Обычный цирк.

Я несколько секунд смотрела на сообщение.

Сеул.

Это звучало так далеко, что даже не укладывалось в обычную карту моей жизни.

Школа. Дом. Задний двор. Мамин голос с кухни. Мои конверсы у двери.

И он — где-то между самолётами, камерами, городами, в которых я никогда не была.

Я: У тебя там будет день, когда у меня ночь?

Bryce: Почти.

Bryce: Удобно. Можно делать вид, что ты не ждёшь сообщений.

Я усмехнулась.

Слишком быстро.

И тут же разозлилась на себя за это.

Я: Самоуверенно.

Bryce: Наблюдательно. Мы уже это проходили.

Я прикусила губу.

Опять.

Он умел возвращать фразы так, будто между нами уже было что-то своё.

Не большое.

Не настоящее.

Но такое, что я сразу узнавала.

И это раздражало сильнее всего.

Потому что нравилось.

* * *

В школу я опять шла с наушниками.

Музыку не включила.

Теперь это уже становилось привычкой — делать вид, что я занята, чтобы никто не пытался заговорить со мной.

В коридоре пахло кофе, чьим-то сладким парфюмом и чем-то жареным из столовой. Дверцы шкафчиков хлопали одна за другой. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то пробежал мимо, задев меня плечом и даже не обернувшись.

Обычное утро.

Только у меня в кармане был человек, который летел в Сеул.

И я не знала, что с этим делать.

На первой перемене телефон завибрировал.

Я достала его так быстро, что чуть не уронила.

Фото.

Стакан кофе на маленьком столике в аэропорту.

Край чёрной сумки.

Его рука рядом — длинные пальцы, тёмные линии татуировок, кольцо на большом пальце.

И ещё — сбитые костяшки.

Не сильно. Не так, будто он недавно дрался. Скорее старые следы: кожа на двух пальцах была грубее, светлее, местами неровная. Как у человека, который слишком много раз цеплялся за бетон, металл, край стены — и не всегда удачно.

Рядом со стаканом лежал чек.

Сложенный ровно пополам.

Странная мелочь. Совершенно неважная.

Но почему-то я её заметила.

Никакого лица.

Почему-то от этого стало даже хуже.

Bryce: Завтрак чемпиона.

Я смотрела на его руку дольше, чем следовало.

Потом написала:

Я: Это кофе. Не завтрак.

Bryce: Ты очень строга для человека, который спал три часа.

Откуда он?..

Потом сама же вспомнила: я написала ночью, что не усну.

Конечно.

Просто он запомнил.

Глупо было радоваться такой мелочи.

Я всё равно радовалась.

Я: Ты хранишь чеки от кофе?

Bryce: Я храню доказательства преступлений против моего счёта.

Я: Это был один кофе.

Bryce: Так начинается финансовый крах.

* * *

Ника поймала меня на ланче.

Не буквально, конечно.

Но с Никой это всегда ощущалось именно так.

Она умела появляться в самый неподходящий момент — с подносом, телефоном и лицом человека, который уже всё понял, но пока даёт тебе шанс соврать первой.

У Ники были тёмные волосы до подбородка, ровное каре, которое почти всегда выглядело идеально, и зелёные глаза — не светлые, не прозрачные, а глубокие, внимательные, с таким выражением, будто она мысленно открывала вкладки быстрее, чем люди успевали закончить фразу.

Она была красивая.

Но не той мягкой красотой, к которой легко подойти.

В Нике было что-то слишком острое. Слишком собранное. Слишком умное для девочек, которые хотели дружить без вопросов, и для парней, которые хотели нравиться с первого взгляда.

Наверное, поэтому многие сначала тянулись к ней, а потом начинали держаться осторожнее.

Ника не специально отпугивала людей.

Просто она слишком быстро замечала то, что другие предпочитали прятать.

Она села напротив, поставила на стол свой поднос и прищурилась.

— У тебя лицо, — сказала она.

— Какое?

— Подозрительное.

Я убрала телефон экраном вниз.

Поздно.

Ника заметила.

Она всегда замечала.

Мы познакомились ещё в middle school, когда я только-только перестала вздрагивать от английской речи вокруг. Она была из русскоговорящей семьи, но жила здесь почти всю жизнь и умела переключаться между языками так легко, будто у неё в голове было две двери.

Одна — для школы.

Другая — для дома.

И третья, тайная — для сплетен.

Ника вообще умела находить всё.

Старые аккаунты.

Удалённые фото.

Кто с кем встречался два года назад.

Почему какая-то девочка внезапно отписалась от другой девочки.

Тогда это казалось просто смешным талантом.

Потом я поняла, что это не талант.

Это была защита.

Ника не любила сюрпризы. Особенно те, после которых все вокруг вдруг говорят: «Мы не хотели тебя ранить».

Она терпеть не могла эту фразу.

Однажды, ещё в middle school, она последней узнала, что её отец уже почти год живёт не только с ними. Взрослые называли это «сложной ситуацией». Девочки в школе — «грязной сплетней». Ника тогда узнала всё не от родителей, не дома, не спокойно за кухонным столом.

Она увидела чужое фото.

Чужой комментарий.

Чужую женщину в кадре рядом с её отцом.

А потом поняла, что многие знали всё раньше неё.

С тех пор Ника решила: лучше узнать самой, чем стоять с глупым лицом, пока все остальные делают вид, что берегут тебя.

Информация для неё была не сплетней.

Бронёй.

— Кто он? — спросила она.

Я поперхнулась водой.

— Что?

— Не делай вид. Ты улыбаешься в телефон, потом сразу делаешь лицо, будто тебя поймали на краже.

— Никто.

— Никто не заставляет людей прятать экран.

Я закатила глаза.

— Это просто… один человек.

— Один человек, — повторила Ника и медленно кивнула. — Уже интереснее.

— Ника.

— Ладно, молчу.

Она действительно замолчала.

На три секунды.

— Он из школы?

— Нет.

— Старше?

Я посмотрела на неё.

Ника расплылась в улыбке.

— Поняла. Старше.

— Я ничего не сказала.

— У тебя лицо всё сказало.

Я хотела ответить что-то резкое, но телефон снова завибрировал.

Обе посмотрели на него.

Я не успела его перевернуть.

На экране было новое фото.

Облака за иллюминатором.

Кусок крыла самолёта.

И подпись:

Bryce: Скажи мне что-нибудь, пока я не уснул и не пропал на 14 часов.

Ника медленно подняла глаза на меня.

— Bryce? — произнесла она по-английски, слишком отчётливо.

Я схватила телефон.

— Не начинай.

— Это тот Bryce?

— Какой тот?

— Таня.

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

Ника уже тянулась к своему телефону.

— Не надо.

— Я просто проверю.

— Ника.

Она посмотрела на меня внимательнее.

И, кажется, впервые за этот разговор перестала улыбаться.

— Ты его знаешь?

Я пожала плечами.

— Мы познакомились на мамином мероприятии.

— И он теперь присылает тебе фото из самолёта?

— Видимо.

Ника уже смотрела в свой телефон.

— Двадцать три, — сказала она через несколько секунд.

— Что?

— Ему двадцать три. Интервью двухлетней давности, третья страница поиска. Я не гений, я просто не ленюсь.

Двадцать три.

Я попробовала это на вкус.

Пять лет.

Не пропасть.

Но и не ровное место.

Ника молчала пару секунд.

— Аккуратно с такими, — сказала она наконец.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

— С какими?

— С теми, у кого миллионы людей в телефоне.

— Ника, ты его даже не знаешь.

— Именно.

— Это не аргумент.

— Это лучший аргумент.

Она наклонилась ближе, понизив голос:

— Таня, люди с миллионами подписчиков не живут просто так. У них есть фанаты, бывшие, менеджеры, старые видео, сторис, которые кто-то сохранил, друзья, которые болтают, и враги, которые ждут, когда можно будет ударить. У таких людей прошлое не лежит в прошлом. Оно где-то в архивах.

Я поморщилась.

— Ты сейчас звучишь как человек, которому нужно меньше сидеть в интернете.

— Я звучу как человек, который не хочет, чтобы ты узнала важное последней.

Я хотела сказать, что он не такой.

Но вовремя остановилась.

Потому что я не знала, какой он.

Вообще.

Я знала только, как он смотрел.

Как улыбался.

Как писал короткие сообщения, после которых мне становилось трудно дышать.

И как миллионы людей смотрели на него так, будто он был чем-то большим, чем просто парень.

* * *

После школы я отправила голосовое Варе.

Вернее, пыталась.

Записала первое — удалила.

Второе — тоже.

На третьем сдалась.

— Варя, я сейчас скажу глупость, и ты не должна меня осуждать.

Отправила.

Варя ответила через семь минут, хотя в России уже была глубокая ночь. Она вообще могла спать, есть, ехать в автобусе, делать уроки и всё равно отвечать так, будто сидела рядом со мной на кровати.

Мы дружили ещё в России.

Она помнила меня до Америки.

До новой школы.

До Питера.

До того, как мама начала говорить по телефону на английском быстрее, чем на русском.

Варя помнила меня в пуховике до колен, с мокрыми после снега волосами и мечтой когда-нибудь снова попасть в Диснейленд.

С Варей было проще ещё и потому, что рядом с ней мне не нужно было объяснять, какая я настоящая.

Она знала меня до того, как я начала автоматически улыбаться, когда не понимала шутку на английском. До того, как научилась говорить «I’m good» даже тогда, когда внутри всё было совсем не good. До того, как у меня появились две версии себя: одна — для дома, другая — для школы.

Варя знала первую.

Иногда мне казалось, что она хранит её за меня. Ту Таню, которая ещё не боялась говорить слишком громко, смеяться не в тему и быть не такой.

Наверное, поэтому я всё ещё отправляла ей голосовые, даже когда было неловко.

Если Варя слышала, как я улыбаюсь, значит, я всё ещё существовала не только здесь.

Она прислала голосовое.

— Я уже осуждаю. Давай.

Я засмеялась.

И рассказала ей почти всё.

Про вечеринку.

Про фото.

Про сообщение.

Про Сеул.

Про Нику, которая, конечно, уже хотела всё проверить.

Варя прислала ответ почти сразу.

— Стоп. То есть парень с миллионами подписчиков сам нашёл тебя? Через фото? И написал ночью? Таня, это не глупость. Это сюжет. Это буквально сюжет.

Я легла на кровать поверх одеяла, уставившись в потолок.

— Не романтизируй, — пробормотала я, хотя она не могла меня слышать.

Варя продолжала:

— Только не делай вид, что тебе всё равно. У тебя плохо получается даже в голосовых. Я слышу, как ты улыбаешься.

Я закрыла лицо ладонью.

Ненавижу её.

Очень люблю.

Но ненавижу.

* * *

Следующие два дня стали странными.

Не плохими.

Не хорошими.

Просто будто мой обычный день разделился на две части.

Одна — настоящая.

Школа.

Домашка.

Мама.

Питер.

Элис с её быстрым английским.

Ника с её слишком внимательными глазами.

Варя где-то далеко, в России, с голосовыми по ночам.

А вторая часть была его.

Фото из чужого города.

Короткие сообщения.

Разница во времени.

Его внезапные исчезновения.

Он не писал постоянно.

И именно это почему-то цепляло сильнее.

Если бы он был всегда онлайн, наверное, стало бы проще.

Обычнее.

Понятнее.

Но он появлялся урывками.

Утром — когда у меня был первый урок, а у него уже ночь.

Днём — когда он только просыпался после съёмок.

Поздно вечером — когда я уже лежала в кровати, а у него начинался новый день.

Он прислал фото неоновой улицы, мокрой после дождя.

Bryce: Ты бы сказала, что здесь слишком шумно.

Я: Я бы сказала, что ты сам выбрал шумную жизнь.

Bryce: Не всё, что выбираешь, потом легко выбросить из жизни.

Я перечитала это несколько раз.

Не потому, что не поняла.

А потому что, кажется, поняла слишком хорошо.

Потом он пропал на пять часов.

Я успела сделать домашку.

Почти не проверять телефон.

Потом всё-таки проверить.

Потом разозлиться.

Потом сказать себе, что мне всё равно.

Когда я уже чистила зубы, пришло новое фото.

Он сидел на полу в каком-то коридоре, прислонившись спиной к стене. Лицо уставшее, волосы растрёпаны сильнее обычного. Камера была направлена чуть снизу, будто он держал телефон не глядя.

Bryce: Перерыв. 11 минут.

Я смотрела на это фото слишком долго.

Не на его улыбку.

На усталость под глазами.

На руку, лежащую на колене.

На то, что он почему-то отправил это мне.

Не в сторис.

Мне.

Я: Выглядишь как человек, которому нужен сон.

Bryce: Ты выглядишь как человек, который сейчас начнёт командовать.

Я: Я не командую.

Bryce: Ещё нет.

Я улыбнулась в зубную щётку.

И тут же почувствовала себя идиоткой.

* * *

К концу второго дня я уже знала, что он пьёт слишком много кофе.

Что в самолётах он почти не спит.

Что не любит, когда ему говорят «ты везучий», потому что, по его словам, «везение обычно не приходит с разбитыми коленями».

Что он не отвечает на сообщения, когда снимает.

Что иногда читает и молчит.

И это бесило.

Сильнее, чем должно было.

Потому что в эти минуты я начинала думать, что он понял, насколько мне интересно.

Что ему стало скучно.

Что он написал мне просто потому, что был уставший, в другой стране, в другом часовом поясе, а я случайно оказалась удобным человеком, с которым можно поговорить перед сном.

А потом он присылал фото.

Без объяснений.

Например, свои кроссовки на краю крыши.

Город внизу светился так, будто его кто-то рассыпал по чёрному стеклу.

Bryce: Не показывай это своей маме.

Я резко села на кровати.

Я: Ты где?!

Bryce: На крыше.

Я: Это я поняла.

Bryce: Тогда зачем спрашиваешь?

Я: Потому что нормальные люди не стоят на краю крыши.

Bryce: Я вроде не обещал быть нормальным.

Я открыла фото ещё раз.

Его кроссовки.

Край.

Высота.

И вместо того чтобы закрыть, я увеличила снимок.

Потом ещё.

Как будто могла приблизиться и стащить его оттуда за руку.

Я: Отойди.

Ответа не было минуту.

Потом две.

Я уже почти набрала ещё одно сообщение, когда пришло видео.

Три секунды.

Он сделал шаг назад от края, повернул камеру на себя и чуть улыбнулся.

Bryce: Так лучше?

Я выдохнула так резко, будто всё это время держала воздух внутри.

Я: Ненавижу тебя.

Он ответил почти сразу.

Bryce: Уже?

Я смотрела на это слово и не знала, что ответить.

Потому что это было слишком рано даже для шутки.

И слишком близко к тому, чего я боялась.

* * *

Ника заметила первой.

Конечно.

— Ты стала странная, — сказала она после уроков, когда мы шли к выходу.

— Спасибо.

— Не в хорошем смысле.

— Ещё лучше.

Она остановилась у шкафчиков.

— Ты постоянно ждёшь сообщения.

Я хотела возразить.

Но телефон как раз завибрировал.

Ника подняла брови.

— Видишь?

Я достала его, но не открыла.

— Это не значит, что я жду.

— Нет, значит.

— Ты всегда такая приятная?

— Только когда пытаюсь спасти подругу от проблемного парня.

Мне не понравилось слово «спасти».

— Он не проблемный.

Ника вздохнула.

— Пока нет.

Я промолчала.

Она мягче сказала:

— Таня, просто… не придумывай его.

Я хотела сказать, что не придумываю.

Но в этот момент телефон снова завибрировал.

И я поняла, что именно этим и занимаюсь.

Придумываю.

Из его сообщений.

Из фото.

Из пауз.

Из трёх секунд видео.

Из того, как он писал «уже?» после моего «ненавижу».

Я собирала его по кусочкам.

И каждый кусочек почему-то казался важным.

* * *

Вечером он написал, что возвращается.

Я сидела на полу возле кровати, в огромном сером худи, рукава закрывали ладони почти полностью. Я любила такие вещи — большие, мягкие, в них можно было спрятаться, но не исчезнуть совсем.