- -
- 100%
- +
Ловить мир через объектив — моя отдушина. Особенно когда миром этим оказывается карапуз, только-только разменявший первый год.
Вот, например, Артемка. Сидит на белом пледе, смотрит круглыми глазенками и пытается донести до мамы, что эта плюшевая собачка — самое интересное, что он в жизни видел.
А мама Вика, девчушка лет двадцати, с неиссякаемым зарядом энергии, прыгает вокруг, хлопает в ладоши и дурачится.
— Артюша! Смотри сюда! Кто у нас хороший? Кто у папы молодец?
Малыш, поймав ее взгляд, заливается булькающим смехом. И я щелкаю. Раз, другой. Вот он — самый честный кадр.
Детский смех. В нем нет притворства, нет того, что взрослые так виртуозно маскируют под улыбку. Только чистая, искрящаяся радость.
Сердце на секунду сжимается. Знакомое, тупое чувство. Таким же смехом мог бы заливаться и наш… Но я привычно отгоняю мысль. Не сегодня. Сегодня я работаю. А работа — мое спасение.
Пусть Максим и считает эти фотосессии «бредом сивой кобылы». Но для меня это глоток воздуха. Возможность ненадолго забыть, что я просто Аглая Свиридова, жена успешного бизнесмена, и снова стать просто Аглаей, которая умеет ловить моменты.
Заработанные деньги — мои личные, на мелочи: на новую помаду, на красивый шарфик. Мелочь, а приятно. И вообще, два раза в неделю — это не в ущерб семье, как мы с ним договорились. Честное слово.
Пока я перемещаюсь, ищу новый ракурс, мама Артема не умолкает. Она вся светится изнутри, и ей нужно этим светом поделиться.
— Вы знаете, он у нас такой шустрый! Папа просто души не чает. Говорит, я ему наследника подарила, — она смеется, и в смехе этом нет ни капли цинизма, одна гордость. — На рождение сына квартиру нам подарил! Вот сегодня, после вашей съемки, он приедет, будем праздновать один годик Артемке. Гостей человек двадцать!
Я улыбаюсь ей в ответ, киваю. Молодая, счастливая. Все у нее впереди. И хорошо. Пусть будет счастлива.
— Прекрасно, — говорю я, направляя объектив на Артема, который усердно пытается оторвать пуговицу от медвежонка. — Ловите эти моменты. Они так быстротечны.
И тут, словно подтверждая ее слова, раздается звонок в дверь.
— Ой, это он! — лицо молодой мамы озаряется еще ярче. Она пулей взлетает с пола и мчится в прихожую. — Артем, папа приехал! Вы присмотрите? Я быстро!
Я остаюсь с малышом. Подхожу поближе, на всякий случай, чтобы он не уполз куда не надо. И невольно прислушиваюсь.
Из прихожей доносятся радостные восклицания, счастливый смех, приглушенные ласковые слова: сначала ее, потом низкий мужской голос. Обычная семейная сцена. Милая. Но почему-то мне становится немного не по себе. Просто голос мужчины. Вроде бы ничего особенного. Но я прислушиваюсь.
И вот в гостиную вкатывается огромный белый плюшевый медведь. За ним плывут гелиевые шары. И за всем этим праздничным великолепием появляется… он.
Максим. Мой муж.
Он замирает на пороге, все еще держа в руке лапу медведя. Его улыбка, широкая и довольная, застывает. Тает, как мороженое на асфальте. В его темных глазах мелькает сначала недоумение, потом стремительное, как удар тока, осознание. И наконец — ледяная пустота.
Я не могу пошевелиться. Кажется, даже дыхание перехватило. Весь шум мира — и лепет Артема, и недоуменное «Максим?» его молодой... любовницы — ушел куда-то далеко, загубленный оглушительным звоном в ушах.
Мы просто смотрим друг на друга. Он на меня, в моем синем свитере и джинсах и с небрежной гулькой рыжих волос на голове, с камерой в руках, на чужом празднике. Я — на него, с его медведем и шарами, в доме, который он подарил «наследнику».
Я медленно, очень медленно поднимаю камеру. Навожу на него. Щелк.
Звук затвора звучит, как выстрел.
— Сюрприз, — говорю я тихо, глядя ему в глаза через объектив. — Папочка.
Глава 2. Итоговый чек
Тишина после моего «Сюрприз, папочка» звенит в ушах. И первым ее ломает не Максим, а Вика. Она выглядывает из-за его спины, и ее лицо — готовый кадр для учебника по эмоциям: радость, сменившаяся недоумением, а теперь зарождающимся страхом.
— Максим? Что… что происходит? — ее голосок дрожит. Взгляд мечется от его окаменевшей спины ко мне.
Максим вздрагивает, будто ее слова — щелчок, запускающий программу. Он медленно, с преувеличенной властностью, поворачивается к ней. Но я вижу, как напряжены мышцы его шеи, как побелели костяшки на пальцах, все еще сжимающих лапу идиотского медведя.
— Виктория, — его голос низкий, ровный, и от этого еще страшнее. — Заткнись. Возьми ребенка и уйди в спальню. Сейчас же.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но встречает его взгляд. Вижу, как она съеживается, бледнеет и, беззвучно кивнув, хватает занывшего Артема и почти бегом исчезает в глубине квартиры. Дверь притворяется с тихим, но окончательным щелчком.
Мы остаемся одни в этой вычурной гостиной, пахнущей новым ремонтом и дешевым парфюмом. Он бросает медведя на пол, и тот плюхается с нелепым шуршанием. Подарок для наследника.
— Что ты тут делаешь? — он начинает первым, и в его тоне я слышу знакомую смесь раздражения и показного спокойствия. Как будто я опоздала с обедом, а не застукала его в любовном гнездышке. — Шпионишь? Устраиваешь слежку?
Я вскидываю голову. Тот самый прилив адреналина, что сковал меня секунду назад, теперь растекается по венам жгучей, ясной злостью.
— Я-то здесь работаю, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, но твердо. Я отстегиваю камеру и ставлю ее в открытую фотосумку. — Фотосессия. Меня наняли. А вот что ты тут делаешь, Максим? Покажи-ка мне свой график командировок на сегодня. Или это «проверка объекта»? И тебе не стыдно?
Он фыркает. Звук короткий, презрительный. Он делает шаг вперед, заполняя собой пространство. Его дорогой парфюм, который я когда-то выбирала, теперь пахнет чужим.
— Мне стыдно? С чего бы? — он разводит руками, демонстрируя себя, эту квартиру, эту жизнь. — Как видишь, я вполне здоров. И мой сын, моя мечта, — он делает ударение на этих словах, — тому подтверждение. Так что это не мне стыдиться, а тебе. Ты мне родила только дочь. А Ульяна — она девочка. Она не для бизнеса. Мне нужен был Наследник.
Слова бьют точнее пощечины. Старая, гноящаяся рана вскрывается одним движением. Он не просто говорит о сыне: он тычет мне в лицо годы нашей общей неудачи. Тот выкидыш на пятом месяце, мальчик, после которого врачи разводили руками: «Шансы есть, но крайне малы».
Годы обследований, гормональных терапий, безнадежных попыток. А потом — его отстраненность. Его холодные взгляды, будто я бракованный товар, не выполнивший свою основную функцию.
Смерть моей мамы и глубокая депрессия после нее стали лишь финальной точкой, оправданием для него самого, чтобы перестать даже делать вид. Ты не смогла подарить наследника. Ты родила «не того»: всего лишь дочь. А потом и вовсе оказалась пустым местом, бесплодной почвой. Ты – пустота.
— А теперь марш домой, — его тон становится приказным. — Чтобы больше духа твоего здесь не было. Успокойся, приведи себя в порядок. Дома поговорим.
«Дома поговорим». Это значит, он будет сидеть в своем кресле, а я буду стоять, как провинившаяся школьница. Он будет объяснять мне, как я все неправильно поняла, как у меня на почве стресса «поехала крыша», как мне нужно лечиться. Старый, отлаженный сценарий.
Я отшатываюсь от него, будто от удара током, и начинаю лихорадочно совать в сумку софтбоксы, объективы. Руки дрожат, и я ненавижу эту дрожь, ненавижу его за то, что он ее видит.
— Нам не о чем больше разговаривать, Свиридов, — вырывается у меня. — Видеть тебя не хочу. Ты подлая и лживая мразь!
Я не успеваю сообразить, откуда взялась рука. Щелчок, резкая боль, искры в глазах. Голова откидывается назад. Пощечина.
Он ударил меня.
В ушах звон. Я прижимаю ладонь к горящей щеке, не веря. Он бывал резок, груб, мог накричать, унизить словом. Но руки… никогда.
Он наклоняется ко мне, и его шепот обжигает ухо злобой:
— Пошла вон. Сидишь дома и ждешь, когда я вернусь. И дочь моя это знает. Ясно? И чтобы писка нигде не было. Иначе… — он не договаривает, но его взгляд скользит по моей сумке с аппаратурой. Угроза висит в воздухе, густая и неоспоримая.
Слезы подступают к горлу, горьким, унизительным комом. Но я их глотаю. Глотаю вместе с криком, с истерикой. Ирония ситуации вдруг обжигает меня: я, Аглая, которая ловит искренние эмоции, сейчас вынуждена запечатать все свои чувства в непробиваемый саркофаг.
Я не смотрю на него больше. Молча, трясущимися руками, я застегиваю сумку, натягиваю куртку, засовываю ноги в ботинки. Каждое движение дается с трудом, будто я погружена в бетон. Он стоит и наблюдает, сложив руки на груди. Надсмотрщик, наблюдающий за выполнением приказа.
Я выхожу в подъезд. Дверь за мной закрывается беззвучно: хороший звукоизоляционный замок. Дорого.
И вот тут, на холодной бетонной площадке, ноги окончательно подкашиваются. Я опираюсь о стену, вдыхая запах пыли и чужой жизни. Палец сам тянется к кнопке вызова лифта.
И замирает в сантиметре от пластика.
В голове, поверх гула и боли, вдруг включается холодный, безжалостный кассовый аппарат. Не его. Мой. Тот самый, что молчал все эти годы, забитый горем и таблетками. Шестеренки, смазанные слезами, начинают вращаться, выстраивая даты в безупречную, чудовищную линию.Щелк. Три года назад. Последняя, отчаянная ставка — ЭКО. Его сперма, мои яйцеклетки, чужая лаборатория и молитва. Неудача. Не «не получилось». Провал. Его лицо тогда было не печальным. Оно было… бухгалтерским. Как будто он ставил галочку в графе «проект закрыт». «Ну что ж, видно, не судьба». Эти слова прозвучали как приговор не нашей мечте о ребенке, а мне лично. Как списание актива.
Щелк. Два года назад. В его жизни появилось что-то новое. Не в словах, в самом воздухе вокруг него. Легкая отстраненность, которая раньше бывала только перед крупной сделкой. Частые совещания, проверка объектов за городом. Я не допытывалась. У меня не было сил. Теперь понимаю: тогда и начался кастинг. Поиск подходящего кандидата на роль инкубатора для его главного проекта.
Щелк. Год с небольшим назад. Мама. Скорая, больница, тихий стон и тишина. Мир съежился до размеров темной комнаты и баночки с таблетками. Он взял все в свои руки. Герой. Спаситель. «Не волнуйся, я все улажу. Наследство, квартира… Подпиши тут, и тут… Ты же в состоянии? Давай, подпиши, чтобы я мог действовать». Его рука, протягивающая ручку, была твердой. Моя — дрожащей от транквилизаторов и невыплаканных слез. Я подписала. Доверенность. Расписки. Бумаги, текст которых расплывался перед глазами. Какая же я была дура.
Щелк. Примерно девять месяцев назад. «Квартиру мамы продали очень выгодно, — доложил он как генерал после удачной операции. — Деньги пойдут в оборот. На новый перспективный объект». Он сказал «объект». И я, одурманенная горем и химией, кивнула. Мамины обои, мамин смех, мамино наследство — все превратилось в абстрактные «средства», вложенные в «бизнес». В его бизнес.
И все это время, параллельно, тикали другие часы. Молодой, двадцатилетней Вики. Где он ее нашел? Скорее всего, перспективная практикантка. Доступная, впечатлительная, готовая видеть в нем благодетеля. Ее беременность. УЗИ. Он, наверняка, присутствовал на том самом, где сказали: «Мальчик». Он, расчетливый стратег, уже видел не плод на мониторе, а готовый проект. «Наследник». Мечта сбывалась. Просто не со мной.
Логика выстраивается не просто в конструкцию. Она складывается в идеальный, железобетонный склеп. Где кирпичами стали мои потери, а раствором — его цинизм. Он не просто изменил. Он провел операцию по переносу активов. Сначала эмоциональных: от меня к ней. Потом финансовых: из моего прошлого в свое будущее.
Я была не женой, которую предали. Я была неликвидным активом, который нужно было тихо и легально обнулить.
Я медленно отдергиваю руку от лифта. Поворачиваюсь и смотрю на ту самую дверь, за которой остались он, его сын и его молодая…
На какие деньги он купил ЭТУ квартиру?
Вопрос повисает в ледяном воздухе подъезда, звенит в висках громче любого звона.
Не на бизнес-кредит. Не на прибыль от «Свиридов-СтройХолдинг».
Он купил ее на мамины деньги. На деньги от продажи моего наследства. Квартиру, в которой выросла я. Стены, которые помнили мамин смех.
Он взял последнее, что у меня осталось от прошлого, от корней, от любви и вложил это в фундамент своего нового, идеального будущего. С молодой матерью. С наследником.
Кассовый аппарат в моей голове выдал итоговый чек. И на нем была не сумма, а одно-единственное слово, выжженное огнем:
Война.
Глава 3. Инстинкт выживания
Война.
Это слово отдается эхом в моей голове, пока я нажимаю кнопку лифта. Пока спускаюсь. Пока выхожу на улицу. Городской воздух, прохладный и пахнущий бензином, врывается в легкие, заставляя вздрогнуть. Отрезвляет. Немного.
Сколько раз я в девичестве залипала на дурацких сериалах про измены, сочувствовала героиням на экране. И всегда думала: «Фу, какая же я буду умная, меня так не обмануть». Ну что ж, поздравляю, Аглая. Ты в роли.
Вызываю такси в приложении. Моя машина на техобслуживании. Или уже не моя. Ехать нужно домой. Не потому что он приказал. Потому что это все еще мой дом. Правда, сейчас эта мысль звучит как плохая шутка. Мой дом. В котором дочь, которая… Нет, об этом позже. Сначала нужно просто доехать.
Сажусь в машину. Молчу. Водитель, пожилой мужчина, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида: наверное, видит мое глаза на мокром месте и горящую щеку. Спрашивать не стал. Спасибо ему.
Гляжу в окно. Проплывают дома, вывески, люди. А я не вижу ничего этого. Я вижу другое окно. Прошлое.
Солнечный день. Я, молоденькая, с тяжелым «Никоном» на шее, охочусь за удачным кадром фасада старинного особняка. И вот из парадной выходит он. Высокий, статный, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Увидел меня, прицелившуюся камерой, и… улыбнулся. Широко, беззаботно. Даже принял позу, развел руки: мол, снимайте, я готов. Я тогда рассмеялась. Смутилась. Щелкнула.
Это был Максим. Только что закончил «евроремонт» в одной из квартир этого дома. Его фирма, тогда еще крохотная контора из трех человек, делала первые шаги. Он тут же, на ходу, предложил мне сделать профессиональные снимки для продажи. «Заплачу хорошо». И заплатил. Потом подкинул еще работы. А потом… Потом он сам стал появляться в кадре моей жизни все чаще и чаще. Мы встречались, смеялись, строили планы. Его дело уверенно росло. А моя карьера фотографа… Она как-то сама собой сошла на нет, когда я забеременела Ульяной.
У компании появился свой, «настоящий» фотограф для рекламы объектов. А мне отвели новую, почетную роль. Жены. Матери. Хранительницы очага. Максим никогда не скрывал, что хочет сына. Ну, от дочери, конечно, не отказывался. Любил ее. По-своему. Но ждал наследника. И вот, дождался. Только не от меня.
«А дочь, кстати, об этом знает».
Слова, оброненные им в квартире у Вики, врываются в мое сознание снова, как удар током. Я вжалась в сиденье такси. Водитель встревоженно покосился.
В смысле, «знает»? О чем? Про то, что отец задерживается на работе? Или… или про сына? Про этого самого Артемку?
Меня снова бросает то в жар, то в холод. К горлу подкатывает тошнота. Нет. Не может быть. Ульяна не могла… Не стала бы молчать. Или стала?
Машина останавливается у нашего дома. Я почти не помню, как вышла. Тащу свою неподъемную сумку, заставляю ноги нести меня к подъезду. Лифт. Этаж. Дрожащей рукой пытаюсь вставить ключ в замочную скважину. Со второго раза получается.
В прихожей тихо. Пахнет моим же средством для мытья полов и чем-то сладким: дочь, наверное, ела шоколад. Сбрасываю куртку, ставлю сумку на полку. Ульянины розовые угги валяются посреди коридора. Значит, она дома.
— Ульяна? — зову я. Голос звучит хрипло, чуждо.
Ответа нет. Ну конечно. Она либо в наушниках слушает музыку, либо в игре зависла. Пятнадцать лет, девятый класс, а весь ее мир — это экран ноутбука и телефон. Танцы бросила после папиных слов: «К чему это? Вилять задницей? Ты и так красивая и богатая, мужа найдешь без проблем». И она послушалась. Борщи варить, правда, учиться не стала. «Я богатая, найму кухарку», — заявила тогда. Максим только засмеялся. Поощрил.
Я иду в ее комнату. Дверь приоткрыта. Так и есть: она сидит за компьютером, в огромных наушниках, уставившись в монитор. На экране мелькают какие-то анимационные монстры. Она их яростно расстреливает.
Подхожу совсем близко. Она наконец замечает меня краем глаза, кивает, не отрываясь от игры. Ярко-медные пряди волос (мои, черт побери) выбиваются из небрежного пучка.
Терпение, которого у меня и так не осталось, лопается. Я хватаю шнур наушников и резко стаскиваю их с ее головы. Хватаю за плечи и разворачиваю кресло ко мне.
— А-а-а! Ты чего?! — взвизгивает она. — Я катку из-за тебя проиграю, идиотка!
Ее глаза, мои же серо-зеленые, полны искренней, животной злости. Не из-за моего вторжения. Из-за проигранной «катки». В этот момент я ее почти ненавижу.
— Переживешь! — огрызаюсь я, и мой голос звучит резко, как у нее. — Слушай сюда. И отвечай четко. Ты знала, что у твоего отца есть любовница?
Ульяна замирает. Злость с ее лица не спадает, но в глазах появляется что-то другое. Осторожность. Расчет. Она откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу — жест, скопированный у отца.
— О чем ты? — говорит она слишком спокойно. — С чего вдруг?
— Не прикидывайся, Ульяна! — я делаю шаг ближе, и она невольно отодвигается. — Он сам сказал. Что ты в курсе. Так что, давай. Ты знала?
Она смотрит на меня несколько секунд. Ее взгляд скользит по моему лицу, по моей взъерошенной прическе, останавливается на щеке, которая, наверное, все еще красная. И в ее глазах я не вижу ни удивления, ни сочувствия. Я вижу быструю, пронзительную оценку ситуации. Как у Максима перед сложными переговорами.
— Ну, — наконец говорит она, пожимая одним плечом. — Ну, знала. И что?
Эти два слова — «и что» — бьют сильнее, чем та пощечина. У меня перехватывает дыхание.
— И что? — повторяю я шепотом. — Ульяна… У него там… ребенок. Сын. Ты и про это знала?
Она отводит глаза. Смотрит на клавиатуру, проводит пальцем по глянцевой поверхности. Это — ответ.
— Отец сказал, что это для бизнеса важно, — бормочет она, не глядя на меня. — Что ему нужен наследник. А ты… ты не смогла. Он сказал, ты и так расстроена, чтобы я тебе не говорила и не расстраивала еще сильнее.
Каждое ее слово — лезвие. Холодное, отточенное его цинизмом. Он не просто рассказал. Он объяснил. Он сделал ее соучастницей, взрослой, «понимающей».
— И ты… ты согласилась? Молчала? Целый год? — голос у меня срывается.
Она резко вскидывает на меня голову, и теперь в ее глазах уже не осторожность, а вызов. Тот самый, упрямый, максимовский.
— А что я должна была делать? Рыдать вместе с тобой? — она говорит громко, четко. — Папа обеспечивает нам всю эту жизнь! Квартиру, машины, мою школу, мои вещи! Он сказал — это для семьи. Для нашего будущего. А ты… ты что делаешь? Фотографируешь чужих детей, чтобы на помаду заработать! Сидишь дома и ноешь про того мертвого ребенка и про бабку!
Я отшатываюсь, будто она ударила меня ножом. Все эти годы моей боли, моей депрессии — для нее это просто «нытье». Несчастный случай, мешающий жить их с папой красивой жизнью.
— Он купил той девушке квартиру, — говорю я, и слова выходят хриплыми, с трудом. — Скорее всего, на мамины деньги. На деньги от продажи бабушкиной квартиры. Ты это тоже знала?
На ее лице впервые появляется что-то, кроме злости и вызова. Микроскопическая трещина. Легкое недоумение. Нет. Этого она не знала. Для нее это была просто еще одна «бизнес-сделка» отца. А то, что фундамент этой сделки — мои обгоревшие после потерь кости, ее не волновало.
— Какая разница? — она все равно фыркает, но уже менее уверенно. — Папа все правильно делает. Он знает, как лучше.
— Для кого лучше, Ульяна? — я почти кричу. — Для нас? Или для него и его новой семьи?
— Не ори! — она вскакивает с кресла, становясь со мной почти на одном уровне. Ее медные волосы пылают. — Я не хочу это слушать! Если тебе не нравится, вали отсюда! Я остаюсь с папой! У него все есть! А с тобой что будет? Нищета! Я не буду жить в какой-то халупе и считать копейки!
Вот оно. Голая, неприкрытая правда. Не любовь к отцу. Страх. Страх потерять этот налаженный мир, где папа — волшебник с кредитной картой, а мама — приложение к интерьеру, которое иногда портит настроение.
Я смотрю на нее. На свою дочь. И вижу в ней не ребенка, а маленькую, испуганную и потому озлобленную копию Максима. Его самого верного и страшного солдата.
— Хорошо, — говорю я тихо. Вся ярость куда-то уходит. Остается только ледяная, мертвая пустота. — Ты сделала свой выбор. Запомни этот день, Ульяна. И эти слова.
Я разворачиваюсь и ухожу из ее комнаты. Она не зовет меня назад.
В коридоре я останавливаюсь, опираясь о стену. Из-за закрытой двери доносится приглушенный, яростный стук по клавишам. Она снова ушла в игру. В свой безопасный, простой мир, где врагов можно просто расстрелять.
У меня больше нет дома. Есть поле битвы. И на нем я осталась абсолютно одна.
Сначала жизнь отобрала у меня сына. Потом — маму, а с ней и деньги, и память. А Максим, как заправский мародер, добавил к этим потерям самое страшное. С помощью дорогих игрушек и лживых сказок он отнял у меня дочь.
Кассовый аппарат в моей голове щелкает снова. Подводя предварительный итог.
Активов: 0.
Врагов: 2 (как минимум).
Выходов: 1.
Я иду в спальню. Не нашу с ним. В гостевую. Беру с верхней полки шкафа старую спортивную сумку. Начинаю методично складывать в нее самое необходимое. Несколько футболок, джинсы, свитер, пару платьев и белье. Косметичка. Паспорт. Свидетельство о браке. Беру ноутбук и зарядку.
Рука нащупывает в кармане куртки бумажник. Открываю. Там лежат две карты.
Первая — «семейная». На нее Максим исправно раз в месяц переводил некую сумму со словами: «На продукты, на бытовую химию, на что там вам, женщинам, нужно». Это были не мои деньги. Это был бюджет на обслуживание его быта, его дочери, его репутации примерной семьи. Я была всего лишь кассиром в этом домашнем супермаркете.
Вторая карта — моя. Та самая, на которую изредка приходили гонорары за фотосессии. «На шпильки и трусы», как едко говорил он. Суммы там были смешные. Но они были мои. Независимые. Заработанные не умением купить правильную говядину, а умением поймать свет и душу.
Я вынимаю обе карты. Первую, семейную, сжимаю в кулаке. Сейчас же сниму с нее все до копейки. А потом просто выброшу. Он ведь все равно перестанет ее пополнять. А свою, личную карту, бережно кладу в отдельный кармашек сумки. Это моя воздушная подушка на пару недель. Мой единственный кислород.
Значит, нужно будет искать работу. Настоящую. И быстро.
Потом возвращаюсь в прихожую. Открываю сумку с фотоаппаратурой. Достаю камеру. Карту памяти, на которой остались снимки счастливого Артемки и… кадр с Максимом в дверном проеме, с его лицом, искаженным шоком. Мое первое оружие.
Я кладу камеру поверх вещей в спортивную сумку. Закрываю ее.
Последний раз оглядываюсь. Шикарная, бездушная квартира. Мой склеп последних десяти лет.
Я выхожу в подъезд. Дверь закрывается за мной. Уже во второй раз за сегодня. Но теперь — навсегда.
У меня есть сумка. Фотография. И адрес одной-единственной подруги, которая еще не разучилась отвечать на звонки.
Это не бегство. Это — отход на заранее подготовленные позиции. Первый шаг моей войны.
Глава 4. Антисептик для души
Сумка с глухим стуком плюхается на старый, потертый паркет в прихожей. Не тот идеальный ламинат, холодный и скользкий, что лежит у нас дома. Этот пол теплый, живой.