Шёлк и пепел

Он подошел к Элис вплотную, и его голос стал хриплым от горечи.

— Когда я вступил в управление, она попыталась совершить рейдерский захват. Моя собственная мать пыталась обанкротить меня в первый же месяц, используя своих «союзников». Я ей не нужен, Элис. Ей нужна компания, ей нужны счета, ей нужно влияние. Она видит во мне не сына, а досадную ошибку своего мужа, которую он наделил властью.

Элис замерла, вспоминая холодный сапфир на пальце Елены и её безупречный платок. Весь образ брошенной матери осыпался прахом. Она почувствовала, как по спине пробежал холод. Жалость к Елене сменилась острым чувством опасности.

— Она — лгунья, Элис, — Ян коснулся её лица, и его рука была непривычно холодной. — Красивая, платиновая кукла без чувств. Больше никогда, слышишь? Никогда не верь её слезам. В этой семье чувства всегда были лишь способом ведения войны. И сейчас она использует тебя, чтобы нанести мне последний удар.

Ян притянул её к себе, почти грубо, пряча лицо в её рыжих волосах. Элис чувствовала, как бешено стучит его сердце. Она поняла, что его жестокость была лишь стеной, выстроенной, чтобы защититься от женщины, которая должна была его любить, но предпочла любить акции и власть.

Ярость, кипевшая в Яне, требовала выхода, и когда он снова посмотрел на Элис, этот огонь окончательно вышел из-под контроля. Он не выдержал этой дистанции, этой правды, которая сейчас обнажила его самые старые раны.

Одним резким движением он притянул её к себе, лишая возможности вдохнуть, и жадно впился в её губы. Это не было похоже на те поцелуи, что случались между ними раньше. В этом жесте не было нежности — только вкус крепкого виски, горечь многолетней обиды и обжигающий гнев. Поцелуй был требовательным, почти сокрушительным, словно он пытался силой вытеснить из неё каждое слово, сказанное его матерью.

Элис вскрикнула, но звук утонул в его натиске. Она почувствовала спиной жесткую стену, к которой он её прижал, и тяжесть его тела, не оставляющую путей к отступлению. Она попыталась упереться ладонями в его грудь, оттолкнуть его, но Ян был подобен скале — его руки крепко, до дрожи в мышцах, держали её за талию и затылок, фиксируя на месте.

— Мне больно! — вырвалось у неё, когда его хватка стала невыносимой.

Этот возглас, полный искреннего страха и физической боли, прорезал пелену его безумия, как вспышка молнии.

Ян замер. Его губы медленно отстранились от её губ, но он не отпустил её сразу, продолжая тяжело дышать ей в лицо. Элис увидела, как его зрачки, расширенные от адреналина, начали сужаться.

В одно мгновение маска тирана дала трещину. Гнев, только что казавшийся бесконечным, внезапно испарился, оставив после себя нечто куда более пугающее — чистый, первобытный страх. Он смотрел на покрасневшую кожу её запястий, где только что были его пальцы, и на испуг в её глазах, и его лицо исказилось.

Это был страх человека, который внезапно осознал, что в попытке защитить свое сокровище, он сам чуть не раздавил его. Он боялся не того, что она уйдет, а того, что он стал для неё таким же монстром, как те, от кого он её спасал.

— Элис… — его голос надломился, став едва слышным шепотом.

Он резко отступил на шаг, почти спотыкаясь, и поднял руки ладонями к ней, словно сдаваясь. Его пальцы заметно дрожали.

— Прости. Я не… я не хотел, — он замолчал, не в силах подобрать слова.

В тишине гостиной было слышно только его прерывистое дыхание и тихий всхлип Элис, которая инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь согреться. В этот момент Ян выглядел не как всесильный владелец империи, а как тот самый Пират, который впервые осознал, что его корабль идет ко дну, и единственное, что ему дорого, может утонуть вместе с ним.

Элис не стала ждать оправданий. Она видела его дрожащие руки, видела этот запоздалый страх в глазах, но физическое ощущение его хватки всё еще жгло кожу. Ей нужно было пространство. Ей нужен был воздух, не отравленный запахом его виски и тяжелой историей семьи Шейл.

Она рванулась мимо него, схватила плащ в прихожей и выбежала в ночь. Охрана у ворот не решилась её остановить — они видели её лицо и знали, что гнев Яна страшен, но его гнев на тех, кто тронет Элис, был смертелен.

Она шла по ночным улицам, пока легкие не начало жечь от холодного воздуха. Остановившись у парапета набережной, Элис достала телефон. Экран светился от его бесконечных вызовов. Пальцы дрожали, когда она нажимала на кнопку вызова.

Ян ответил мгновенно, тишина на том конце провода была тяжелой, удушающей.

— Элис… где ты? Я выезжаю, только скажи… — его голос звучал надтреснуто, лишенный всякой властности.

— Нет, Ян. Стой, где стоишь, — перебила она его, и её голос, на удивление, звучал ровно, хоть и слабо. — Не ищи меня. Пожалуйста.

— Элис, послушай, я сорвался, я никогда больше…

— Не ищи меня, Ян. Не присылай цветы, не пытайся помочь школе через подставные фонды. Если ты действительно хочешь искупления, начни строить что-то, что не требует жертв. Учись жить в мире, где тебе никто ничего не должен.

На том конце послышался тяжелый выдох, похожий на стон.

— Ты не можешь просто уйти, — прошептал он. — Ты же знаешь, что я не смогу…

— Сможешь. Если ты действительно боишься меня потерять, как я увидела это в твоих глазах минуту назад — дай мне уйти самой. По своей воле. Без охраны за спиной и без бриллиантов на шее. Я должна вспомнить, кто я такая без твоей опеки. Иначе от Элис Блейс не останется ничего, кроме твоей тени.

— Элис… — начал он, но она перебила его.

— Ты отдал мне «Маяк». Ты вернул мне то, что отнял у моего отца, насколько это было возможно. На этом наши счета закрыты. Контракт расторгнут. Больше никаких обязательств, никаких «ключей» и никаких расплат.

Она нажала «отбой» прежде, чем он успел возразить. Элис вытащила сим-карту и, помедлив секунду, разжала пальцы. Маленький кусочек пластика исчез в черной воде.

В этот момент она чувствовала себя абсолютно свободной и абсолютно разбитой. Она знала, что Ян сейчас громит свой кабинет, что он готов поднять на ноги весь город. Но она также знала, что, если он действительно любит её — так, как учат в сказках, а не в контрактах — он останется на месте. Надеялась, что его глаза ей не соврали.

Элис перешла дорогу, направляясь к своей школе, которая теперь принадлежала ей по праву и по закону. Она остановилась у ворот «Маяка», прикоснувшись к прохладному металлу ограды. Впереди был долгий учебный год, ремонт крыши и сотни детских улыбок. Впереди была её собственная жизнь, в которой больше не было места золотым клеткам.