- -
- 100%
- +
Звонок раздался рано утром. Я по старой, давно заведенной привычке варила кофе, что-то бормотал маленький кухонный телевизор, за окном чирикали неугомонные воробьи, греясь в лучах майского солнышка, а на экране телефона высветилась надпись: «Начальник».
«Бывший начальник», — поправила я себя.
Вот уже третью неделю я находилась на заслуженном отдыхе, куда меня торжественно проводили коллеги, устроили по этому поводу пирушку и даже подарили путевку в экотур.
— Вот, езжай, отдохнешь от своих железок, развеешься, — улыбаясь, вручил мне конверт тот самый начальник, который сейчас названивал с утра пораньше.
Телефон последний раз звякнул и замолк. Я не спеша перелила кофе в фарфоровую чашечку, мою любимую. Пить кофе по утрам стало для меня многолетней традицией, и ничто не могло ей помешать.
Сделала первый глоток ароматного напитка и прикрыла глаза от удовольствия, вдыхая бодрящий аромат.
Настроение стремительно улучшалось, его не испортил даже вид неразобранного чемодана, так и стоящего в дверях прихожей.
В экотур я все же поехала, не пропадать же путевке. Мне неожиданно понравилось: деревня, душистое сено, коровки, колодец и коромысло с ведрами. Тишь и благодать! Я даже задумалась: не купить ли мне домик в деревне?
А что, денег у меня скоплено достаточно. Чем куковать в городе и маяться от безделья, буду сажать клубнику и обмениваться с бодрыми старичками рассадой. Хоть меня и отправили на пенсию, сама себя старой я не считала.
Телефон снова зазвонил. Я усмехнулась, увидев на экране имя начальника.
— Эк его раздирает, неужто решил лично меня с Первым мая поздравить?
Именно он отправил меня на пенсию со словами: «Пора уступить дорогу молодым». Старая обида шевельнулась где-то в груди, но я усилием воли подавила ее. Действительно, что за ребячество? Человек звонит, видать, переживает, как я по путевке съездила.
Вздохнув, взяла трубку и поднесла к уху.
— Михаловна, ну слава богу, дозвонился! Я уж думал, ты еще не вернулась!
— И тебе, Дмитрий Петрович, здрасьте.
— Ай, не до этого мне сейчас, Михаловна, — отмахнулся бывший начальник, — выручай!
— Что случилось?
— Форс-мажор у меня! Завтра москвичи на отдых приезжают, в горы собираются, а у меня подъемник заело! Его же с осени не включали!
— А я тебе сколько раз говорила, что механизм изношен, менять нужно?
— Ты еще поучи меня, как будто я сам не знаю. А деньги где взять?
— Ну от меня-то ты чего хочешь?
— Выручай, Михаловна, съезди, посмотри, что там. Я Семеныча послал, но от него уже два часа ни слуху ни духу. Я ж его с Первомая выдернул, он еще вчера отмечать начал. Тревожно мне что-то, Михаловна.
— Так пошли молодых специалистов.
— Михаловна, честное слово, ты как вчера родилась. Первомайские праздники, все поразъехались, никого не найдешь. Хорошо, хоть ты всегда дома.
Всегда дома. А где же еще быть одинокой вдове?
Были времена, когда и мы с мужем и его друзьями отмечали Первомай в дружной компании. Муж — военный, помоталась я с ним по гарнизонам, часто по таким медвежьим углам, что вспомнить страшно.
От скуки выучилась на инженера, заочно. Меня с детства тянуло ко всяким сложным механизмам. И странное дело, у меня, сопливой девчонки, видавший виды запорожец, с которым не справлялись даже маститые механики, заводился буквально с пол-оборота. Я словно чувствовала механизмы, знала, что нужно сделать, чтобы они снова заработали.
Нужно ли говорить, что без дела я не сидела? А когда муж не вернулся из командировки в очередную горячую точку, его товарищи устроили меня на один небольшой горнодобывающий заводик.
Мужа я любила, долго тосковала, находя утешение в работе. Если сначала за мной еще пытались ухаживать, то со временем это сошло на нет. Да и кто посмотрит на бабу, которую по виду и от мужика-то не отличить?
Я коротко стриглась, носила исключительно штаны — потому что так удобнее. Никакого маникюра — машинного масла и гаечного ключа не выдерживали даже стойкие современные лаки для ногтей.
Постоянно работая в мужском коллективе, я научилась виртуозно ругаться, потому как по-другому коллеги просто не понимали. Единственное — я никогда не пила и не курила, за что постоянно поощрялась начальством и ставилась в пример. В коллективе меня уважали.
На заводе до сих пор существовала старая канатная дорога возрастом чуть ли не старше меня. Раньше на вершину горы доставляли рабочих, а с недавних пор — туристов. Правда, только в летнее время. Что понадобилось москвичам весной, когда на горе еще не весь снег растаял?
Все эти мысли пронеслись у меня в голове, а Петрович напирал:
— Михаловна, поезжай, а?!
— Петрович, я бы поехала, да только ты сам меня на пенсию отправил. А посторонним находиться на объекте нельзя!
— Михаловна, ты меня без ножа режешь! Ну хоть Семеныча пожалей, вдруг там что серьезное приключилось, а он выпивши. А про объект даже не думай, никто не узнает, что ты там была! А я тебе за это пачку кофе куплю. Твоего любимого.
— Две!
— Что?
— Две пачки кофе!
— Хорошо!
Я даже по голосу поняла, что Петрович довольно улыбается. Если этот жмот согласился на покупку, в общем-то, недешевого напитка, видать, его действительно серьезно приперло.
— Ладно, выезжаю, — вздохнула я, покосилась на закрытый чемодан, понимая, что разборка вещей откладывается на неопределенное время, и даже повеселела.
Натянув свой любимый рабочий комбинезон, ветровку и кепку, спустилась на парковку, где стояла моя ласточка. Машинка, не новая, но ухоженная, любовно перебранная собственными руками, мягко тронулась с места. Выехав из города, я набрала скорость, сворачивая на ведущую к горам дорогу.
Жигули Семеныча, нашего старшего мастера, стояли возле ангара, скрывающего в себе подъемный механизм канатной дороги. Я припарковалась рядом и направилась внутрь.
— Семеныч! Семеныч, ты где? — крикнула я.
В ответ тишина.
Обойдя весь ангар, так его и не нашла, поэтому спустилась в подвал, где и скрывались главные механизмы.
Под потолком тускло горело несколько лампочек, ясно указывая, что тут кто-то есть.
— Семеныч!
Я прислушалась. Из дальнего конца машинного зала раздавалось какое-то шебуршение. Я пошла на шум.
— Семеныч! Да как же тебя угораздило?
Мастер висел вверх ногами на высоте примерно двух метров над полом. Край его куртки зажевало между двумя огромными шестеренками. Надо отдать должное, он не растерялся и успел застопорить механизм большим гаечным ключом. Вот только выбраться сам так и не смог.
— Эх, Семеныч, Семеныч! — покачала я головой. — Давно висишь?
— Да часа два уже. Помоги, Михаловна, затек весь. И пить хочется. У тебя с собой водички нет?
— И как ты ее пить собрался, вверх ногами-то? Ладно, сейчас тебя вызволим.
Я обошла механизм, соображая, как лучше приноровиться. Меня то и дело отвлекал Семеныч, рассказывая, что он все починил и даже включил канатку для проверки, тут-то его и засосало.
А все потому, что кто-то пренебрегает соблюдением техники безопасности! Я вот даже волосы коротко стригу, а то бывали случаи: попадет коса в работающий станок — и поминай как звали.
Поэтому первым делом избавилась от кепки и ветровки, надела рукавицы, отключила механизм и попыталась вытащить из него застопоривший ход гаечный ключ. Пришлось повозиться, но у меня все же получилось. Теперь нужно было выручать Семеныча.
— Я сейчас стремянку принесу и вытащу тебя.
Взяв лестницу, я прихватила с собой нож.
— Семеныч, надо резать. Куртку сильно зажало, не вытащим.
— Меня Галка со свету сживет, куртка-то почти новая. Давай так тяни!
Ну, я потянула. Куртка Семеныча треснула, а сам он повалился прямо на меня. В этот же момент затрещала, заискрилась наскоро скрученная проводка, и механизм медленно начал прокручиваться. Семеныч, вытаращив глаза, резко оттолкнулся, спрыгивая со стремянки. Та покачнулась и стала заваливаться прямо на огромную крутящуюся шестеренку.
— Семеныч, зараза, разомкни провод, — успела я крикнуть, а потом меня накрыла темнота.
Глава 2
Сознание возвращалось медленно, мигая в голове пульсирующей точкой. Ох, вот это меня приложило! Грудь сдавило так, что не вздохнуть, воздуха отчаянно не хватало, горло перехватило.
Я усилием воли подняла руку и заскребла пальцами по шее, пытаясь убрать то, что так сильно на нее давило. Наткнулась на что-то теплое и упругое, ухватилась, оттаскивая. В легкие хлынул кислород, в голове тут же прояснилось.
Было темно, я лежала, раскинувшись на спине, откуда-то слева светил тусклый огонек, а надо мной нависала темная человеческая фигура, от которой так и разило перегаром.
«Вот это Семеныч надрался с утра пораньше, — пронеслось в голове, — разит, как от пивной бочки!»
Меня аж чуть не стошнило. Мало того, он навалился на меня всей своей немаленькой тушей, так что я не могла даже пошевелиться.
— Семеныч, слезь с меня, — просипела я, — тяжелый, зараза!
Но вместо этого мужские руки зашарили по моему телу, одна сжала грудь, а вторая скользнула вверх по ноге до самого бедра.
— Семеныч, ты не офигел ли, часом? У тебя жена есть!
Я завозилась, пытаясь сбросить его с себя.
— А ну, лежи смирно! Будешь паинькой — два золотых заплачу! — вдруг рыкнуло сверху.
Голос был совершенно мне незнаком, да и привыкшие к полутьме глаза выхватили округлое лицо довольно лыбившегося мужика, которого до этого я точно никогда не видела.
— А ну, быстро слез с меня! — зашипела я рассерженной кошкой. — А то!..
— А то что? — ощерился мужик. — Ты моя на всю ночь, так что расслабься и получай удовольствие!
«На всю ночь»? Да где это я? Что со мной случилось? Отлично помню, как вытаскивала Семеныча из заевшего механизма, как он прыгнул со стремянки, толкая меня прямо на огромные крутящиеся шестеренки.
Шанс выжить у меня был один из ста, это я отлично понимала, и то от меня бы живого места не осталось, а я чувствую себя довольно неплохо, вот только шея побаливает.
Повернув голову в сторону светящегося пятна, я увидела стол, стоящую на нем свечу, поднос с кувшином и тарелкой. Дальше действовала на одних рефлексах: протянула руку, схватила кувшин и что есть силы опустила его на голову уткнувшегося мне в грудь незнакомца.
Тот сдавленно хрюкнул и обмяк. Несколько минут у меня ушло на то, чтобы спихнуть его с себя. Потом еще с минуту лежала, восстанавливая дыхание, затем аккуратно ощупала себя на предмет повреждений.
Руки-ноги гнулись, ребра тоже вроде были целые, зато на себе я обнаружила длинный балахон, задранный сейчас до самого живота. Потихоньку попыталась сесть, голова чуть закружилась, но вскоре все прошло.
Потянулась к столу, взяла свечу и принялась осматриваться. Больше всего меня интересовал мужик: не убила ли я его ненароком? Он лежал на широкой кровати, уткнувшись лицом в подушку. Увидев на его голове и рубашке расплывшееся алое пятно, наклонилась ниже.
Неужели кровь? Аккуратно коснулась пальцем и поднесла его к глазам — не похоже. От пальца шел кисловатый сивушный запах.
«Да это же вино! Красное!» — поняла я.
И словно в подтверждение моей догадки, мужик громко захрапел.
Живой! Это хорошо, не хватало потом объясняться, что я убила его, защищая свою девичью честь.
Поняв, что мне больше ничего не угрожает, я принялась осматривать комнату. Старая тяжелая мебель, на окне пыльные бархатные гардины, за окном темно — ни единого огонька. Значит, я провалялась в отключке до самой ночи. За это время меня можно было увезти куда угодно, хоть в другую страну. Только кому понадобилась пенсионерка, да еще больше смахивающая на мальчишку-подростка?
Длинная сорочка путалась в ногах, еще и волосы лезли в лицо. Стоп! Какие волосы? Я всегда стригусь очень коротко!
Вернувшись к столу, я поставила свечу и принялась себя ощупывать. Первым делом волосы — длинные, до самой талии, я перекинула их через плечо, рассматривая светлые локоны.
Я всегда была шатенкой. И всегда умела мыслить логически, прекрасно понимая, что шансов выжить у меня не было. Значит, все эти разговоры про жизнь после смерти вовсе не выдумки. Только я не думала, что очнусь уже во взрослом теле, для перерождения больше бы подошел младенец. Но видимо, и в небесной канцелярии бывают осечки, так как моя память тоже осталась при мне.
Приняв эту мысль, я начала изучать свое новое тело. Стройное, даже худое. Высокая упругая грудь, узкая талия, переходящая в крутые бедра, я даже задрала подол сорочки, чтобы в этом убедиться.
Кожа нежная и гладкая, значит, тело довольно молодое. Жаль, нет зеркала, чтобы лучше рассмотреть свою новую внешность. Я осмотрела всю комнату, но так его и не нашла. Зато в шкафу наткнулась на несколько платьев, к слову довольно поношенных, и обнаружила обувь, которой очень обрадовалась — полы были холодными, я стала уже подмерзать.
И тут в дверь тихонько заскреблись.
— Софи, Софи, как ты, девочка моя?! Это я, бабушка, открой мне!
Бабушка?
Я обернулась на храпящего в кровати борова и снова посмотрела на дверь. Оставаться в комнате было чревато, когда-то ведь он проснется, придет в себя и, возможно, снова решит продолжить прерванное. Не факт, что я справлюсь с ним еще раз.
Взяв в одну руку свечу, а во вторую тяжелый бронзовый подсвечник, который отлично сойдет за оружие, я встала так, чтобы оказаться за дверью и первой увидеть вошедшего.
Отодвинула задвижку и потянула дверь на себя.
В комнату вошла пожилая женщина в длинном старинном платье. Седые волосы убраны в высокую прическу, на плечах старенькая шаль.
— Софи, ох, Софи, прости, я не смогла уберечь тебя. — Пожилая дама глянула на кровать, и по ее морщинистым щекам потекли слезы. — Они заперли меня и подсыпали в чай сонный порошок, но я вылила его, сделав вид, что выпила все до капли. Я должна была защитить тебя от этой грязи, но не успела.
— Бабуля, успокойся, он не тронул меня!
Как только я это сказала, в голове словно взорвался фейерверк из воспоминаний прежней владелицы этого тела.
Софи Сент-Муар, до недавнего времени счастливая дочь четы Сент-Муар. Дворянский титул, небольшой, но уютный дом. Доход семьи поддерживали две скобяные лавки. Особо не шиковали, но на жизнь хватало.
Хватало и на пропитание, и на новые наряды, и даже на содержание горничной. Маменька была очень бережливой и сама вела хозяйство, в доме всегда чем-то вкусно пахло, было тепло, светло и радостно.
Софи росла скромной и очень смышленой барышней. Маменька баловала любимую дочь, ограждая от всех житейских сложностей, рассчитывая, что с хорошим приданым девушке будет легко найти богатого жениха.
Все рухнуло в один момент, когда маменька простудилась и слегла с сильным жаром. Лекарства не помогали, лекарь только разводил руками, и вскоре хозяйки дома не стало.
Отец очень скорбел по любимой супруге и ударился в работу. Мог пропадать неизвестно где по несколько дней. Дела по дому взяла на себя бабушка, она хоть и потеряла дочь, но держалась ради единственной внучки.
А вот Софи совсем сникла, ее больше не радовали ни новые наряды, ни пирожные из лучшей кондитерской города. Девочка была очень близка с матерью и крайне болезненно переживала ее уход.
Но вскоре стало еще хуже. Отец неожиданно для всех снова женился. Привел в дом шумную, ярко наряженную даму, которая тут же принялась наводить свои порядки.
Первым делом она затеяла перестановку и ремонт в комнатах, ведь вместе с ней в доме поселилась и ее дочь. Девица чуть старше Софи, такая же шумная и надменная, как ее мать.
Из-за ремонта Софи пришлось переселиться в другую комнату, намного меньше, чем ее прежняя. Ремонт был уже давно закончен, но в комнате девушки поселилась дочь мачехи, так что переезд назад даже не планировался.
Мало того, мачеха стала давать Софи разные поручения по дому, перед мужем она оправдывалась тем, что девушке пора научиться вести хозяйство, так что отец не возражал. А вскоре ему стало и вовсе все равно, он вдруг стал прикладываться к бутылке, чего раньше никогда не делал.
Не прошло и года, как и его не стало. Вся власть в доме перешла к мачехе, вот тогда она и показала свой истинный нрав.
Горничная была уволена, ее заменила Софи. Бабушка пыталась было протестовать, но ей быстро указали на ее место. Мачеха заявила, что бабушку тут держат только из жалости, ведь она приходилась отцу Софи тещей, а значит, никаких родственных связей с новой хозяйкой дома не имела.
Бабуля по мере сил помогала Софи, чаще всего на кухне, все же в ее возрасте уже тяжело мыть полы или гладить наряды мачехи и ее дочки. Тем более к последней стали захаживать претенденты в мужья. Да вот незадача: весь интерес у них быстро пропадал. А винили в этом Софи.
Именно тогда мачеха задумала извести ненавистную падчерицу и даже придумала как — продать в квартал красных фонарей. А чтобы ее не осудили за этот поступок, надумала сначала опорочить бедную девушку, назвав ту гулящей.
Но даже тут она отличилась, решила заработать на падчерице, приведя в дом любителя молоденьких девушек, который посулил за ночь с девственницей целых два золотых.
Последние воспоминания Софи были о том, как мачеха и жирный боров, что сейчас храпел на кровати, ругались из-за оплаты: мачеха требовала деньги вперед, а тот упирал на то, что девку сначала нужно попробовать, вдруг он уже порченая, и обещал, что заплатит утром.
Затем боров велел принести ему еды да кувшин вина, после чего закрыл дверь на задвижку и повалил дрожащую девушку на кровать. Она неожиданно начала сопротивляться, тогда он просто придушил ее, сжав огромной ладонью тоненькую девичью шею.
Видимо, перестарался. Софи умерла, а ее место заняла я.
Меня выкинуло из воспоминаний так резко, что я даже покачнулась. Бабушка тут же подскочила, крепко обнимая.
— Бедная моя, натерпелась! Что же теперь будет? — Она принялась успокаивающе гладить меня по спине.
В объятиях старой женщины было тепло и спокойно, и пахло от нее чем-то родным. Совсем как в детстве.
Мужик на кровати захрапел особенно громко, тут же разрушая всю идиллию, напоминая, что не время пока расслабляться.
— Нам нужно бежать! И как можно скорее!
Я отстранилась от старушки, уже другим взглядом осматривая комнату на предмет того, что может пригодиться в дороге.
— Бежать? Но куда?
Бабуля растерянно смотрела, как я, содрав со стола скатерть, вываливаю на нее все содержимое своего шкафа. В голове мелькнуло воспоминание, что раньше у Софи было много дорогих нарядов, а сейчас остались только эти обноски.
— У нас есть родственники, у кого мы могли бы на время укрыться? — спросила я, шаря по карманам висевшего на спинке стула камзола, хозяин которого дрых на кровати.
Выудила кошель с деньгами, заглянула, взяла два золотых, потом отсыпала еще мелочи. Это мне компенсация за волнения.
Бабушка смотрела на это все огромными глазами и чуть слышно лепетала:
— Нет у нас больше родственников, да ты и сама это хорошо знаешь.
— Жаль. Может, загородный дом какой имеется где-нибудь в деревне?
— Если только усадьба в гнилых топях, что тебе от маменьки по наследству осталась.
— Замечательно, туда и отправимся!
— Но там даже трава не растет!
Мне показалось, что бабушка сейчас рухнет в обморок. Но я деловито завязала вещи в узел и, закинув его на плечо, заявила:
— Трава не растет? Вот и хорошо, полоть меньше будет. Ну что, пошли теперь за твоими вещами.
Я отлично понимала, что, как только обнаружат пропажу Софи, бабушку тут же выкинут на улицу, а идти ей, как она сама только что сказала, некуда.
Глава 3
Перед тем как выйти из комнаты, я внимательно изучила задвижку, запирающую дверь изнутри.
— Самая простейшая конструкция, — обрадовалась я. — Бабуля, дай-ка мне свой шнурок.
На груди у бабушки болтался небольшой дамский лорнет. Шнурок, на котором он висел, был тонким и, надеюсь, крепким. Сняв с него увеличительную линзу, я вернула ее бабуле, а сама накинула шнурок на рычажок задвижки и, тихонько закрыв дверь, потянула за него на себя. Послышался характерный скрежет, задвижка закрылась.
Я отпустила один конец шнурка и вытянула его наружу через небольшую щель, затем подергала дверь, убеждаясь, что она заперта.
— Зачем ты это сделала? — спросила бабушка, когда я вернула ей шнурок.
— Судя по храпу, этот боров проснется еще нескоро. Утром мачеха придет за оплатой и не сможет открыть дверь. Ей придется ждать, когда он проснется и обнаружит, что меня нет в комнате. Так у нас будет еще немного времени, чтобы успеть скрыться, — пояснила я, не забывая внимательно осматриваться и прислушиваться к каждому шороху.
Не хватало, чтобы нас обнаружили в самый неподходящий момент. Хорошо, что в этой части дома обычно селили слуг, а господские комнаты располагались довольно далеко — на втором этаже.
Бабулю так и вовсе выселили в комнатку, где прежде жила горничная. Узкая каморка, где помещалась кровать, шкаф и тумбочка, заменяющая стол.
Я, недолго думая, поступила как со своими вещами: сдернула с кровати простыню, вывалила на нее содержимое шкафа. В самом углу заметила висящее на плечиках платье горничной и очень обрадовалась. Ведь я до сих пор была одета только в длинную ночную сорочку, на которой расплывалось огромное алое пятно от пролитого вина.
Платье пришлось впору, бабушка уже без вопросов помогла мне застегнуть целый ряд крошечных пуговичек, а затем натянула мне на голову чепец, пряча под ним мои растрепанные волосы.
За окном начинало светать.
— Надо поспешить…
Я решительно завязала узел с вещами, поторапливая бабушку.
— Подожди! Шкатулка! — словно опомнилась она и, приподняв матрас, вытащила плоскую деревянную коробочку. — Тут грамотка о твоем рождении, — пояснила она, — и документы на поместье «Белое Озеро», доставшееся тебе от матери.
— Бабушка, — я покачала головой, — как они у тебя оказались?
— После смерти Алисии твой отец совсем забросил дела, мне самой пришлось ехать к нотариусу, чтобы получить документы на поместье, которое переходило тебе по праву наследования. Для этого нужна была грамота о рождении, и твой отец дал мне ее. Просто я забыла вернуть, а потом и вовсе не до того стало.
«А бабуля-то не промах», — подумалось мне. Она явно любила внучку и заботилась о ней как могла.
За окном с каждой минутой становилось все светлее, нельзя было больше терять ни минуты. Я взвалила один из узлов на плечо, второй взяла в руку и следом за бабушкой покинула отчий дом, благо комнатка бывшей горничной располагалась сразу у черного входа.
Пройдя через небольшой двор, мы отомкнули калитку и оказались на улице. Несмотря на раннее время, тут уже вовсю кипела жизнь: женщины в платьях служанок и горничных спешили на рынок или в булочную, чтобы на завтрак у их хозяев было все самое свежее.
Мимо проехало несколько телег, на одной я заметила пустые молочные бутылки и махнула рукой. Молочник остановился скорее из любопытства — две растрепанные женщины с узлами в руках явно привлекали внимание. Так мы далеко не уйдем.
Перекинувшись с мужчиной парой слов, я узнала, что он возит молоко из пригорода, где они с женой держат несколько коров. Рано утром оставляет полные бутылки на крыльце домов, забирая оттуда пустые. Вставать приходится чуть свет, но куда деваться.
На наше счастье, молочник уже развез весь свой товар и, когда я показала ему пару мелких монет, любезно согласился подбросить нас до пригорода. Пришлось на ходу сочинять легенду, что я работала горничной, а бабушка служанкой и нас выгнала вредная хозяйка.