Необычные ощущения

Как лошадь

Сонечка повернулась в кресле, взяла из принтера распечатку анкеты и, поправив пальцем съехавшие очки, прочла.

Казанцева Анна Алексеевна, директор по коммуникациям и связям с общественностью холдинга FOOD&C. 38 лет. Не замужем. Дети – дочь 16 лет.

Направлена психотерапевтом.

Стерва, небось, – подумала Сонечка и тотчас услышала в коридоре четкий стук каблуков.

Дверь с табличкой «НЕОБЫЧНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ, ПЕРЕГОВОРНАЯ» распахнулась, и на пороге застыла статная холеная брюнетка в светлом брючном костюме.

Сонечка поздоровалась и пригласила гостью в удобное кресло напротив.

Документы на подпись были готовы – добровольное согласие на сеанс нейросна, медицинский допуск, отказ от претензий в случае пережитых во сне необычных, неприятных или травмирующих ощущений.

– Видите ли, повестку вашего сна формируем не мы, ее формирует нейросеть на основе рефренсов, которые выдает ваш мозг, погруженный в медикаментозный сон, – Сонечка снова поправила очки и мысленно внесла в напоминания поменять оправу сегодня же.

Анна скривила вызывающе полные губы.

– Девушка, у меня ооочень мало времени. Просто скажите мне, сколько по времени займет ваш балаган.

– Сон длится не более получаса, вход и выход из летаргии еще по 15 минут.

Анна подняла глаза к потолку, что-то прикидывая в уме.

– Мм… ладно, сегодня уже отмучаюсь и на дачу, а то устала как лошадь, – она небрежно приложила к картридеру модные часы, тренькнула смс, списалась сумма. – А это как-то записывается?

– Что именно?

– Ну, сон этот ваш!

– Нет, но нейросеть сформирует по нему отчет, и вы его получите после сеанса.

Сонечка провела клиентку в небольшой зал, снабженный удобной изогнутой кушеткой, выдала ей одноразовый халат, шапочку, бахилы и отвернулась, набирая в шприц препараты.

Анна лежала на кушетке, из которой выдвинулись и расположились вдоль головы, спины и шеи нейрочувствительные датчики. Противный голос этой серой мыши то приближался, то удалялся.

– Повторяйте за мной – 1, 2, 3… Анна… Анна…

Сонечка вытерла тонкую нитку слюны, сочившейся из приоткрывшегося рта пациентки, выключила свет и зашла в операторскую – совсем уж небольшую комнату, больше похожую на кабину самолета. В одной из стен было окно в операционную, а другая стена была полностью скрыта несколькими мониторами – в них отражались медицинские показатели, сердечный ритм, пульс и давление, а в самом большом, центральном мониторе пока плавала заставка в виде смешных желтых уточек.

Перед монитором полулежал в кресле Антоха. Он небрежно закинул ноги на стол и попивал кофе из большой зеленой кружки с надписью «МНЕ ВСЕ ЛЬЗЯ». Собственно, Антоха и замутил алгоритмы для нейросети, положенной в основу их конторы.

– Ну что, – спросила Сонечка, присаживаясь на соседнее кресло, – посмотрим кино?

…

Анна нашла себя в абсолютной темноте – руку вытянешь и уже не видно. Воздух пах сеном и овечьим дерьмом. Откуда ей знать, как пахнет овечье дерьмо, Анна думать не хотела. Щека саднила, словно по ней двинули кулаком, в животе громко заурчало. Немилосердно хотелось жрать. Голую задницу колола подстилка из свежей соломы. На лодыжках были намотаны заскорузлые кожаные ремни. Они не связывали ноги, просто не давали делать широких шагов. Анна попыталась встать и сослепу ударилась головой о деревянное корыто, подвешенное к загородке. В башке загудело. Анна снова осела на солому и приложила пальцы к щеке.

– Твою мать! – буркнула она, нащупав массивные кольца, пробивающие щеки по сторонам рта.

Анна ощупала языком кисловатые железки, трущиеся о зубы при малейшем неосторожном движении, и снова чертыхнулась. Она осторожно поднялась на ноги и крикнула куда-то в пустоту потолка: – Так, все! Хорош! Там, как тебя… Я хочу уйти! Соня! Стоп-слово, блядь! Быстро вытащила меня, овца штопаная!

Соня, сидя в операторской и глядя на Анну в монитор, фыркнула и досадливо закатила глаза.

…

Ворота в сарай распахнулись, впуская свежий прохладный воздух. На пороге нарисовалась фигура какого-то мужика, облаченного в разношенные брюки с отвислыми коленками, байковую рубашку и заскорузлую кепку. Анна сморщила нос от запаха вчерашнего перегара и дешевого табака.

Анна опустила глаза и в сером предутреннем свете заметила, что из одежды на ней только драная рубаха, завязанная узлом на груди. Руки, как и ноги, стягивали ременные петли с небольшой перемычкой между ними.

Мужик вошел в сарай, и Анна поспешно шуганулась к дальней стенке, чуть не навернувшись из-за дурацких пут на ногах.

– Стой, скотина, – беззлобно проворчал мужик, затаскивая через порог полные ведра.

Он перегнулся через загородку и налил в корыто воды.

– Мужчина, я… я здесь по ошибке. Я требую выпустить меня немедленно! – голос Анны окреп и налился уверенностью. – Сейчас же!

– Ну-ну, разошлась. Не шали! – снова добродушно проворчал дядька, перекидывая через загородку ведро с помоями и ставя его в соседнее корыто, видимо предназначенное для еды. – Жри вот. Скотина.

С этими словами он оставил Анну в покое и, открыв овечий загон, выгнал животных пастись.

…

Анна с ужасом смотрела на отвратительную белесую бурду, в которой плавала осклизлая картошка и корки ржаного хлеба. В последний раз она ела только когда отлучилась из офиса на бизнес-ланч. Что там было? Кажется, нежирный салат из пармы и рукколы с орехами и пармезаном и фитнес-шейк.

У нее неожиданно затряслась нижняя губа и защипало в носу. Она не ела почти сутки.

…Так, не реветь! Не реветь при нем!

– Аа, не жрешь? – пробурчал мужик, заглядывая в денник, – не голодная, значит.

– Мужчина, э-э… как вас зовут? У меня есть деньги!

Дядька снял со ржавого гвоздя упряжь, открыл замок и неспешно вошел в денник, прикрыв за собой дверь.

– Я… я могу заплатить сразу, как только доберемся до Москвы! – Анна медленно пятилась, пока не уперлась лопатками в пыльный угол сарая.

– Ну-ну, разошлась! Стой ты! Спокойно, стой, скотина!

Мужик уверенно шагнул к ней и сноровисто прицепил ремень к одному из колец.

Анна взмахнула связанными руками, пытаясь защититься, но потеряла равновесие и осела на пол.

Дядька уверенно схватил девушку за гриву черных, слегка вьющихся волос и самым обидным образом потащил вон из сарая, не обращая внимания на ее крики и угрозы.

Уже через пять минут он затягивал последний ремень упряжи, стягивающей талию, ребра и грудь поверх рубашки. Он кряхтел и старался затянуть потуже, а сорвавшая голос Анна сосредоточенно пыталась подцепить пальцами карабин, прицепляющий ее запястья к ремням упряжи за спиной.

Наконец он привязал длинные ременные вожжи к забору так, что Анна стояла на носочках, боясь пошевелиться, чтобы не порвать себе лицо, и ловко снял путы с ее лодыжек.

Мужик поднялся, вытащил из кармана грязного тельника кусок обвалянного в мелком соре сахара и совершенно неожиданно засунул его Анне в рот.

– На вот. Хорошая, хорошая кобыла.

Он отцепил вожжи и пошел к воротам, не обращая на Анну никакого внимания. Он даже не сомневался, что девушка идет за ним, ведь тяжелые ременные вожжи были прицеплены к кольцам, вдетым по сторонам от ее губ. Выйдя из ворот фермы, он обогнул забор и размашисто зашагал по деревенской дорожке.

Голые ноги Анны утопали в прохладном белесом песке и иногда напарывались на камни.

Она добавила в голос побольше стали: – Я вас засужу, понимаете? Я посажу вас, уроды, твари! Вы так просто не отделаетесь!!

Мужик словно и не слышал, даже не обернулся, словно она издавала бессмысленный набор звуков.

Вокруг в высокой сочной траве стрекотали кузнечики и порхали белые бабочки. На пышную задницу Анны уселся первый деревенский слепень, отчего она взвизгнула и замахала на него пальцами, безуспешно пытаясь согнать.

Навстречу им по дороге неспешно шагал молодой человек в поношенной ветровке и резиновых сапогах. Он остановился метрах в трех от них.

– Куда ходил, Антоха?

– Да вот за грибами выбрался, – широко улыбнулся парень. – Это что, Семеныч, кобыла ваша новая?

– Она.

– Откуда?

– Да у цыган третьего дня купил за бесценок. Говорили, что цирковая, но я вижу, что к работе не приучена.

Анна сделала шаг из-за спины Семеныча и обратилась напрямую к молодому человеку:

– Мужчина, мужчина, вызовите полицию! Они меня удерживают силой!

Парень тоже не обратил на ее слова никакого внимания, словно не слышал их.

– Брыкается, кусается, визжит, – жаловался Семеныч.

– Ну ничего, чип поставите – и будет как шелковая.

– Дорого чип-то…

…

Сонечка бросила в рот очередную конфетку.

«Это последняя», – строго сказала она себе, – «и так ни в одни джинсы не помещаешься». Она посмотрела на Антона, который не отрываясь пялился на свою копию в чужом сне.

– Ну, какой чип, Антоха! Мы разоримся с этими чипами! Куда тебе столько баб!

– Она компенсирует, – паскудно ухмыльнулся Антоха и почесал подбородок, поросший белобрысой щетиной.

– Нам еще откат психотерапевту платить, – поджала губы Сонечка и снова уставилась в монитор.

…

– Ну так и что, дорого? – переспросил Антон. – Положено чип ставить! А клеймение в подарок тогда.

– Ладно, заходи сегодня, – проворчал Семеныч и раздраженно дернул Анну за повод.

Настоящий плуг Анна видела впервые в жизни. Он торчал в недоконченной борозде, глубоко погруженный лемехом в вязкую бурую землю. С Семенычем она больше разговаривать не пыталась. После слов о чипе и клеймении мысль была одна – убежать.

Мужик, покрикивая и смачно шлепая Анну концом вожжей по голому заду, загнал ее между коротких оглоблей и прицепил каждую из палок к ремню, идущему под грудью.

– Ну, пошла, родимая, – крикнул он и сильно шлепнул вожжами по крутому крупу.

…

Через два часа изнурительной работы на сонцепеке рубашка стала вонючей и заскорузлой и больше не впитывала пот, который тонкими струйками стекал по ложбинке вдоль спины и нещадно жег захлесты на исполосованных бедрах. Она хрипела, изо всех сил налегая на ремни и меся ногами вязкую землю.

Семеныч шел за плугом, сердито ворча: – В жопу бы Антохе засунуть эти всратые чипы. Приперся сюда к нам, закон вишь новый вышел, только ветеринарку закончил, щенок, а цены дерет такие, едрить его в качель!

Он сердито покачивал вожжами, отчего кольца со скрежетом терлись о зубы внутри рта.

…Пиздец моей керамике, – тоскливо подумала Анна и, снова получив ремня, налегла на постромки.

На тропинке показалась девочка лет двенадцати в застиранном синем сарафане до колен и разношенных шлепках. Она ела бутерброд, а второй несла в контейнере, видимо для отца.

– Пап, папа! Там дядя Антон велел передать, чтобы ты к нему заскочил, а то он уедет через час.

– Стой, скотина, стой, вот так!

Семеныч примотал вожжи к рукояти плуга и пошел перекусить, сквозь зубы костеря непоседливого ветеринара. Анна без сил рухнула на колени прямо в вывороченный суглинок и тихо зарыдала. К тому моменту она уже поняла, что отцепить карабины и сбежать так просто не получится.

– Суки! – всхлипывая, повторяла она. – Ну какие же вы суки! Я вас убью всех, всех!

Девчонка приблизилась, перешагивая ножками-спичками через борозды. Анна измученно подняла голову и смерила ее ненавидящим взглядом. Девчонка положила в свой широкий, как у лягухи, рот последний кусочек бутерброда, деловито отстегнула оглобли и грубо дернула за повод, заставив Анну быстро подняться на ноги. При других обстоятельствах Анна бы просто сбила мелкую стерву с ног, налетев на нее всем телом, но сейчас она шатаясь от усталости топала за ней, еле передвигая дрожащие в коленках ноги.

Семеныч с аппетитом уплетал свой бутерброд с огурцом и ветчиной, привалившись задницей к борту небольшой телеги. Анна выжидательно уставилась на него, по щекам катились бессильные слезы.

– Ну, чего встала-то, – прикрикнул он на дочь. – Запрягай, поеду к Антохе.

– Па-ап…

– М? – Семеныч отлепил жопу от повозки и двинулся к Анне.

– Пап, а можно я с тобой?

– Только до ворот, – строго сказал Семеныч и за волосы отвел кобылу к повозке.

– Пап! – Мелкая, словно макака, забралась в телегу и подняла со дна палку с прикрепленным к ней обрезанным проводом от старой зарядки. Она взмахнула импровизированным кнутом, и провод со свистом рассек воздух.

Анна поежилась. В ее голове не укладывалось, что они снова сейчас заставят куда-то идти и тащить гребаную телегу. Она повернулась к Семенычу и жалко пролепетала прыгающими от рыданий губами: – Ну нет, ну пожалуйста, нет, пожалуйста!

Семеныч заканчивал возиться с упряжью.

– Па-ат, ну можно? – продолжила канючить девочка.

– Ладно, – буркнул Семеныч, забираясь в телегу сзади. Он лег на охапку сена и надвинул кепку на глаза. – Только не гони, она устала.

В этот момент Анна испытала прилив жгучей благодарности Семенычу и громко, с подвыванием всхлипнула от накатившей жалости к себе.

– Пошла! – крикнула девчонка и снова чересчур резко рванула вожжи. Анне даже показалось, что слюна стала соленой от крови.

Анна покорно налегла на постромки. Безуспешно. Чертова телега словно вросла в землю… Свистнул кнут, и в глазах у Анны потемнело от резкой боли. Провод пришелся по спине между лопатками, оставляя саднящую кровоточащую рану.

В отчаянии Анна сделала рывок, и телега сдвинулась с места.

…Я повешусь, – думала Анна. – Я перелезу через загородку и повешусь на гребаных вожжах, больше они меня не получат!

На повороте девочка снова рванула вожжи, заставляя кобылу свернуть не к ферме, а к деревне, вытянувшейся вдоль реки неопрятной россыпью разноцветных деревянных изб.

Возможно, раньше бы Анну накрыла волна стыда, что она голая, потная и вонючая должна сейчас идти мимо чужих любопытных глаз. Но сейчас она просто брела, пошатываясь, и не думая ни о чем.

Девочка снова взмахнула кнутом, в этот раз он просвистел над головой Анны.

– Шевелись, плотва, – весело крикнула она, – давай веселей! Рысью давай!

Анна знала, что больше всего на свете она не хочет нового удара проводом. Она нашла силы и побежала. Грудь, хоть и стянутая рубашкой и ремнями, болталась из стороны в сторону, ног она не чувствовала вовсе. В глазах то наступал предобморочный морок, то снова отступал.

…Соня, Соня, блядь, – молилась Анна, – вытаскивай меня отсюда, если хочешь, чтобы я тебя не убила!

Остановилась она от нового рывка вожжами.

Антон подпирал калитку своего дома и плотоядно ощупывал взглядом взмокшую Анну.

– Лихо подкатила, Катюха, – одобрил ветеринар, – резвая она у вас.

Семеныч проснулся и пошел во двор. Ловкие пальцы ветеринара выпрягли Анну, и он встал напротив девушки и приподнял за подбородок ее осунувшееся лицо.

Анна подняла глаза и в упор посмотрела в его нагловатые голубые зенки. Посмотрела с ненавистью, и ей на миг показалось, что он все про нее знает.

Он перехватил повод и отвел ее во двор. Семеныч притащил от колодца ведро студеной воды и дал девушке напиться.

Пока она жадно пила, стоя на коленях и опустив лицо к самой воде, мужчины о чем-то переговорили, и Семеныч ушел, притворив за собой калитку.

– Ну вот, – весело сказал ветеринар, выбив у Анны ведро пинком ноги. Он рывком поднял девушку и начал снимать с нее сбрую, оставив, впрочем, руки скованными сзади. Потом достал перочинный нож и аккуратно срезал рубаху.

– Антон, вы же Антон? – снова завела свое Анна, пытаясь поймать его взгляд. – Я вас очень прошу, Антон, вызовите скорую и полицию.

Тем временем Антон примотал вожжи к столбу, подобрал ведро и отошел к колодцу. Вернувшись, он окатил взвизгнувшую Анну ледяной водой и принялся ощупывать ее, жадно скользя пальцами по ее телу и не обращая внимания на протесты.

– Это кто же тебе так шкуру-то рассек? – поинтересовался он, ощупывая рану от кнута между лопатками. – А с другой стороны и хорошо. Чип как раз сюда и положим и зашьем… – Он открыл докторский чемоданчик, сделал антисептику и начал распаковывать шовный материал.

…

– Ну что, пришла в себя? – поинтересовался ветеринар, сидя в видавшем виды кресле и пристроив свои ноги в стоптанных кроссовках на заднице упавшей в обморок Анны.

Анна приподнялась и обнаружила, что оков на руках больше нет, и кольца тоже куда-то бесследно исчезли, словно их и не было.

Она грубо скинула с себя ноги парня и быстро отползла на пару метров от него.

– Пришла в себя, – констатировал Антоха. – Сейчас проверим, работает ли чип.

– Да вы тут все еб… – успела выкрикнуть Анна, как ее скрутило в приступе жуткой, непредставимой боли. Такой, что ты можешь только лежать, распластавшись на земле, и раскрывать рот в немом крике.

Ветеринар убрал палец с кнопки на небольшом, похожем на тамагочи пульте. Боль отступила, словно ее и не было.

– Во-от, вижу, что работает, – удовлетворенно сказал он. – Теперь ты будешь хорошей, послушной девочкой, верно ведь?

Он снова занес палец над кнопкой, но Анна быстро-быстро закивала.

Ветеринар показал пальцем на накрытый хирургической пеленкой стол: – Подойди к столу и прижмись к нему грудью. Расставь ноги.

Анна думала, что ее сейчас будут клеймить, но вместо этого Антоха просто незатейливо вставил ее, и теперь то и дело задевал молнией своих джинсов исхлестанную задницу.

Анна не сопротивлялась.

Антоха драл ее, словно животное, и повторял: – Будешь хорошей девочкой, будешь слушать хозяина всегда, всегда…

…

Анна стояла в своей ванной комнате перед зеркалом. Выход из наркоза она помнила смутно. Сони уже не было, иначе она расцарапала бы ей противную морду.

Будил ее парень, мало похожий на врача, зато очень похожий на ветеринара из гребаного нейросна. На цепочке, торчавшей из кармана его зауженных штанов, свисал брелок-тамагочи.

Анна тогда «по стеночке, по стеночке» бросилась вон из его кабинета. Догнал он ее только у лифта и всучил папку с отчетом о нейросне.

– Ждем вас снова завтра.

– Да пошли вы!

Окончательно Анна пришла в себя только дома. Она долго отмывала себя от воображаемой грязи и пота, и вот теперь стояла перед зеркалом.

Внезапная догадка повергла Анну в ступор, она медленно повернулась и, вывернув голову, взглянула в зеркало. Рядом с левой лопаткой у позвоночника она увидела аккуратный хирургический шов.

Внимание и повиновение

В своем бежевом пуховике и очках Сонечка еще больше стала напоминать мышь-полевку или уставшую библиотекаршу, которая торопится домой к мужу-неудачнику.

Коля проводил ее глазами и все не решался выйти из своей нарядной оранжевой спортивной машины. Он боялся эту полноватую, незаметную женщину до тошноты, до дрожи в руках. Когда она смотрела на него своими прозрачными зелеными глазами, увеличенными за счет диоптрий очков, он терял голос и придушенно сипел что-то вроде «я все, все, все сделаю», все-все-все, лишь бы она отвела взгляд в сторону. А теперь он должен как-то выйти из машины и сообщить ей, что не сможет сегодня выполнить ее пожелание. При одной только мысли об этом лоб и руки покрылись холодным потом.

Она сейчас спустится в метро, и что тогда? – подбодрил он сам себя и выбрался из машины.

Николай Плишас, красивый юноша двадцати четырех лет, некогда слыл известным московским тусовщиком. В «Необычные ощущения» его сдал Плишас-старший с месяц назад, да-да, тот самый скандальный сенатор. Он узнал, что сын его скоро окончательно сторчится, и психотерапевт посоветовал сенатору нейросны как новейший метод перепрошивки мозгов.

Что ж, теперь старший Плишас мог быть спокоен за сына, ведь тот после первого же сеанса перестал употреблять, не показывался в клубах и остервенело учился аж на двух факультетах одновременно – в Москве и в Милане.

Сонечка почти уже было спустилась в метро, как вспомнила, что ей необходимо заменить оправу. Это значит, надо в оптику через мост. Сонечка поколебалась. Тащиться через длинный пролет моста сквозь зимнюю слякоть и сырой московский холод совсем не хотелось, и в то же время она уже дала себе слово, значит, это просто надо сделать. Сонечка развернулась и вышла из подземного перехода.

Колю она увидела почти сразу. Тот стоял метрах в десяти от нее, не в силах сделать и шага дальше. «Как бы не обоссался от страха», – неодобрительно подумала Сонечка и запустила руку в просторный карман пуховика, где у нее хранился запасной пульт от Коли.

Сонечка еле заметно кивнула ему и, повернувшись к парню спиной, пошла вперед. Коля сделал пару шагов, так чтобы пристроиться за левым плечом и сказать, наконец, вслух про то, что денег он так и не собрал.

Плишас сглотнул и робко двинулся за ней. Перед ним вонзил в небо стрелы обелисков один из красивейших московских мостов.

…

Непреодолимой этой немотой Коля обзавелся еще в своем первом нейросне, в котором было про китайские казни.

Там он сходу весело прикололся над скромной зеленоглазой чиновницей, у которой отчего-то было совершенно русское, какое-то даже невзрачное лицо.

Она тогда недовольно завозилась в своем негнущемся шелковом наряде, упрямо поджала губы и выставила из складок широких рукавов кончик веера.

Надсадно заорал с помоста судья высоким голосом, выкрикивая какую-то китайскую ахинею, а переводчик тихо перевел, что ввиду отягчающего вину поведения высылка на строительство Великой Китайской стены для Николая Плишаса отменяется и заменяется на казнь тысячи лепестков, когда кожу срезают вместе с плотью, минуя только внутренности и крупные сосуды.

Палач прислушался к тихому слову чиновницы, высек искры двумя короткими кривыми ножами и начал с уда… хер отрезал, проще говоря, и сделал из него для Коли надежный кляп.

С тех пор в присутствии Сонечки Коля снова и снова проживал этот кошмар, и язык то и дело намертво прилипал к гортани.

…

Соня остановилась, когда дошла до середины пролета, и высокий воротник ее пуховика до дрожи напомнил Коле шелковый ворот, под которым в отчаянной схватке сцепились шитые шелком дракон и феникс, гамаюн и змея.

Коля тихо заскулил, понимая, что сейчас она обернется. Она не обернулась.

– Ну что опять, Николай. – Голос был усталый и тихий.

Николай собрался с духом.

– Софья Павловна, вы вот назначили мне вносить на ваш счет…

– Я помню, – сухо заметила Сонечка. – Ну и что же?

Коля шумно вдохнул, выравнивая дыхание.

– Я… я с отцом поссорился, и он временно заблокировал карту, – придушенно сообщил Николай и снова вздохнул. Воздуха не хватало. Но как только выдавил из себя эту новость – дышать стало легче. Сделано…

Соня медленно обернулась и удивленно посмотрела на мальчишку. Губы ее сжались в тонкую линию, как тогда в Китае и как потом в Салтыковке этой.

У Коли подломились колени, и он опустился в липкую черную жижу. Он уже видел у нее похожее выражение лица.

…

Он, помнится, совсем не хотел возвращаться в «Необычные ощущения». Но отец приказал, и его сопроводили туда два дюжих охранника почти что силком.

Сонечка встретила его, улыбаясь, повторила, что сны формирует нейросеть на основе рефренсов в его мозгу, и уложила тревожного Колю спать, введя слоновью дозу препаратов.

…«Продается за излишеством дворовый человекЪ», – диктовал Коле господин поручик Григов, барин его, стало быть.

«Двадцати четырех лет, грамотный…»

Вскоре за ним, за Колькой, пришли и свели его от барина на смотрины к возможной покупательнице.

Коля едва успевал за двумя молчаливыми бородатыми мужиками, до безобразия похожими на давешних отцовских бодигардов. Мужики угрюмо топали от Белого города, направляясь к Лубянке.

– Эй, мужики, а кто меня хочет-то, баба аль барин какой? – уточнил Коля и сам себе поразился: вот же, сон какой дурацкий.

– Барыня Софья Павловна распорядиться изволили…

…Барыня… ну нормально, – успокоил себя Коля. Просто не хамишь и делаешь все, что она сказала. Проходит день, два (месяц, год) – и ты обязательно проснешься… Так ободрял себя Николай, сняв шапку и стоя перед высоким крыльцом.

Так он думал до тех пор, пока не увидел знакомое лицо.

Кто-то толкнул его в спину, и он полетел на четвереньки, больно ударившись ладонями и коленями. На барыню он больше не смотрел, а только слышал змеиный шорох шелкового платья.

И голос, тихий, совсем какой-то невластный.

– Распорядитесь выплатить поручику его деньги.

И глухой, грубый, мужицкий басок:

– А с этим что делать прикажете?

– А Николая Плишаса на оброк поставить, и проследить, чтобы все выплачивал в срок, а не то в батоги и в холодную.

Были тогда и батоги, и холодная… Из этого сна Коля вышел лишь с одной мыслью: от оброка его теперь никто не спасет. Он, помнится, тогда соскреб свое тело с кушетки и, стараясь не смотреть по сторонам, направился к выходу, как услышал мягкий насмешливый голос: – Плишас, не торопитесь, нам ведь с вами есть что обсудить, не так ли?