Под сенью деревьев

Глава

Под сенью деревьев.

Аннотация

Нога в капкане — не повод терять чувство юмора, уверена Алина Артеева, даже если боль адская, а помощь не торопится. Она успешная писательница из Москвы, которая три недели дышала офисным освежителем вместо воздуха, а в деревню везёт с собой дедлайны, ироничный внутренний голос и твёрдое правило: решения в её жизни принимает только она сама. Правило трещит по швам, когда её спасает немногословный лесник, который два года назад запретил себе чувствовать что-либо, а теперь, перевязывая её ногу грубоватыми руками, явно нарушает собственный запрет.

Глава 1. Грибы и капкан

Москва отпустила меня где-то на сто первом километре, примерно там, где закончились билборды и начались настоящие поля. Я опустила стекло, и в салон ворвался запах скошенной травы, нагретой пыли и чего-то ещё, чему у меня не нашлось слова, хотя я зарабатываю на жизнь именно словами.

— Закрой, кондиционер работает, — сказала Мария, не отрывая глаз от дороги.

— Маш. Я три недели дышала офисным освежителем «Горный бриз». Дай подышать настоящим.

— Горный бриз в Москве. Какая ирония.

Деревня Старая Руза встретила нас заборами разной степени амбициозности, рыжей собакой, которая проводила машину ленивым взглядом, и пылью, медленно оседавшей за нами, как театральный занавес. Мария припарковалась у зелёных ворот, и я вылезла, с наслаждением разгибая спину.

*Прощай, ноутбук. Прощайте, письма от редактора с темой «Срочно!!!» в три восклицательных знака. Прощай, глава двенадцатая, которую я переписывала четыре раза и которая всё равно похожа на инструкцию к микроволновке. Два дня. Два дня меня нет.*

Телефон я демонстративно сунула в сумку экраном вниз. Это ничего не меняло, но ощущалось как маленький подвиг.

Ворота распахнулись, и на нас обрушилась Юлька — загорелая, в линялом сарафане, с охапкой зелени в руках, такой огромной, что из-за неё виднелись только глаза и улыбка.

— Девочки!

— Юль, ты нас зеленью душить будешь или всё-таки обнимешь? — Я уткнулась носом в укроп и чуть не чихнула.

— И то, и другое. Руки заняты, подставляй щёку.

От неё пахло землёй, солнцем и смородиновым листом. В городе так не пахнет никто, даже за большие деньги.

— Вот это петрушка, вот это кинза, Олег её не ест, но я всё равно сажаю из вредности, а вот это, — она торжественно выудила из охапки какой-то куст, — это базилик. Фиолетовый. Я его три года выпрашивала у соседки, она семена давала так, будто фамильные бриллианты отдаёт.

— Ты в курсе, что нормальные люди хвастаются машинами?

— Я не нормальная, я счастливая, — с достоинством ответила Юлия. — Пойдём, покажу грядки. А завтра шашлык. Олег уже мясо замариновал, у него, конечно, свой тайный рецепт, но главный ингредиент там лук и самоуверенность.

Грядки пришлось осматривать по всей форме, с комментариями. Кабачки, которые «попёрли так, что я их уже соседям подкидываю ночью, как подкидыши». Малина, из-за которой Юля воюет с дроздами. Цветы вдоль дорожки, названия которых я честно пыталась запомнить первые двадцать секунд.

*Вот так и становятся предателями собственной профессии: я смотрела на эти флоксы и думала не о метафорах, а о том, что мне просто хорошо.*

Ужинали во дворе, под виноградом, который Юлька вырастила тоже из вредности и тоже назло климату. На столе стояла картошка с укропом, малосольные огурцы, холодная окрошка и бутылка вина, которую мы с Марией привезли из города и которая здесь выглядела до смешного пафосно.

— Так, — сказала Юлия, разливая. — Новости. По старшинству. Маш, ты первая, у тебя лицо.

— Какое лицо? — Мария выпрямилась и стала ещё серьёзнее, чем обычно, а это, поверьте, высший пилотаж для женщины, которая умеет считать амортизацию в уме.

— Такое. Довольное.

Мария выдержала паузу, достойную финала квартального отчёта.

— Мы с Денисом смотрели квартиру. На Профсоюзной. Двушка, окна во двор, ипотека на двоих выходит вполне подъёмной, я всё просчитала.

— Вы? — уточнила я. — На двоих?

— На двоих, — подтвердила она с невозмутимостью сфинкса. — И он почему-то спрашивал, какой у меня размер пальца.

Юлия взвизгнула так, что с яблони снялась какая-то птица.

— Маш!

— Ничего ещё не произошло, — отрезала Мария. — Я не люблю делать выводы до поступления данных.

*Данные, господи. Человек ходил вокруг ювелирного три месяца, а у неё данные.*

— А у тебя, Алин? — Юлия повернулась ко мне, и я сразу поняла, что этот вопрос она готовила с самой весны.

— У меня вышла книга, — честно сказала я. — Допечатка тиража. Виктор, мой редактор, называет меня «наше лицо». Звучит как диагноз, но платят хорошо.

— Я не про книгу.

— Я знаю, что ты не про книгу. Я просто надеялась, что ты купишься.

— Алина.

— Юль, у меня в личной жизни ремонт. Старое вынесли, новое не завезли, по квартире гуляет сквозняк и лежит пыль. — Я подняла бокал. — Зато я сплю по диагонали кровати и никому не объясняю, зачем мне четырнадцать блокнотов.

*И это, между прочим, чистая правда. Просто иногда в два часа ночи правда звучит чуть менее остроумно, чем за столом под виноградом.*

Девочки переглянулись тем самым взглядом, который женатые и почти замужние люди берегут специально для подруг-одиночек. Я сделала вид, что не заметила, и попросила ещё огурцов.

— Ладно, — сказала Юлия, сжалившись. — Тогда предлагаю программу оздоровления. Завтра встаём в шесть.

— В шесть? — Я чуть не подавилась. — Юль, я в шесть обычно только ложусь.

— В шесть, — безжалостно повторила она. — И идём по грибы. Тут лес через поле, за речкой. Дремучий, конечно, бурелом местами, но добычливый — белых в этом году море, Олег в прошлые выходные две корзины принёс. Дождики были правильные.

— Правильные дождики, — повторила Мария. — Звучит как сорт чая.

— Главное, друг друга не терять, — Юля отмахнулась от комара. — Там овраги, и телефон почти везде молчит. У нас одна дачница в позапрошлом году до вечера аукала, пока её сосед не вывел.

— Сосед — это который с собакой? — спросила Мария.

— Нет, это другой. Этот у реки живёт, молчаливый такой, в лес один ходит. — Юлия на секунду сделалась серьёзной, будто хотела что-то добавить, но передумала и подвинула мне миску. — Ешь давай. Так что, идёшь?

Я посмотрела на небо, где уже проступали звёзды, настоящие, а не три тусклые точки над Садовым. В голове у меня всё ещё по инерции крутилась двенадцатая глава, фраза «он обернулся», которую я ненавидела всей душой, и письмо, на которое надо ответить в понедельник.

— Иду, — сказала я. — Тихая охота. Ровно то, что доктор прописал.

*Ходить по мху, дышать, молчать и ни о ком не думать. Собирать что-то руками, а не словами. Два дня простого человеческого существования — и голова, глядишь, встанет на место.*

— Вот и умница, — обрадовалась Юля. — Дам тебе резиновые сапоги. И корзинку, а не пакет, в пакете грибы задыхаются.

— У грибов тоже бывает удушье? Запишу.

— Всё, что я говорю, она потом вставит в книжку, — пожаловалась Юлька Марии. — Я уже привыкла.

Расходились поздно, когда совсем стемнело и от реки потянуло прохладой. Мне постелили в маленькой комнате с окном в сад, на кровати оказалось одеяло, пахнущее сундуком и лавандой, а на подоконнике стояла банка с полевыми цветами, которые Юлия, конечно же, поставила специально.

Я лежала в темноте и слушала. Где-то далеко, через два или три двора, лаяла собака — лениво, с паузами, будто отбывала повинность. Ей ответила другая, с другого конца деревни. Потом всё стихло, и остался только сверчок в траве под окном да шорох яблони.

*Деревня — это сказка. Настоящая, с огурцами, кринкой молока и фиолетовым базиликом, выпрошенным у соседки.*

Я подтянула одеяло к подбородку и уснула раньше, чем успела придумать, как это красиво описать.

* * *

В шесть утра деревня выглядела так, будто её только что вымыли и не успели вытереть. Трава по пояс стояла мокрая, от реки через поле тянуло белым, и Юлия шла впереди в резиновых сапогах и мужской клетчатой рубахе, с корзиной на сгибе локтя, как генерал с планшетом.

— Белые ищите по краю, — командовала она, не оборачиваясь. — Где сосна с берёзой вперемешку и мох такой сухой, кучерявый. Подосиновики — под осинками, они дураки, прямо на виду растут, их даже Машка найдёт.

— Спасибо, — отозвалась Мария сзади. — Я, между прочим, экономист. Я умею находить то, что люди прячут специально.

— Грибы не прячутся, они просто сидят, — сказала Юлия. — И ещё. Если увидите красивую такую, аккуратную шляпку, светлую, с юбочкой на ножке, не трогайте вообще. Это бледная поганка, и у неё с вами разговор короткий.

*Запишу. «У неё с вами разговор короткий» — отличная реплика для злодейки.*

Лес начался внезапно, как это всегда бывает с лесом: только что было поле, роса, стрекотание, а потом три шага, и тебя накрывает зелёным сумраком, и звуки меняются, будто кто-то выключил улицу и включил собор. Пахло мокрой хвоей, прелым листом и чем-то грибным, сладковато-земляным, что ни один парфюмер не повторит, хотя многие пытались.

Я остановилась и подышала. В Москве я последние три недели дышала кондиционером, кофе и собственным ужасом перед двенадцатой главой.

— Разбредаемся, но перекликаемся, — распорядилась Юлия. — Аукать умеете?

— Я умею орать, — честно сказала я. — Профессионально, в редакторскую трубку.

Мы разбрелись. Сначала я слышала их обеих совершенно отчётливо: Маша восхищалась мухомором («Юль, ну он же красивый, ну почему всё красивое ядовитое»), Юля отвечала что-то про жизнь вообще, они обе смеялись, где-то хрустели сучья. Я шла сбоку, по узкой тропке, глядя под ноги, и чувствовала, как с меня слоями сходит город: сначала дедлайн, потом письмо, на которое надо ответить в понедельник, потом фраза «он обернулся», которую я возненавидела как живого человека.

Первый гриб я нашла минут через десять, и это была сыроежка, о чём Юля крикнула мне издалека с интонацией «ну, для начала сойдёт». Второй был уже подберёзовик, крепкий, с бархатной шляпкой, и когда я срезала его и он отошёл с тихим влажным звуком, мне стало неприлично хорошо. Вот оно, подумала я. Результат, который видно руками. Не абстрактные знаки на экране, которые кто-то когда-нибудь, может быть, прочитает в метро и забудет на станции «Профсоюзная», а гриб. Тяжёленький. Пахнет.

Приметный пень возник слева: огромный, седой, разъеденный временем, с целым городом опят по боку и маленькой рябинкой, выросшей прямо из трухи сверху. Я обошла его и ахнула вслух.

За пнём открывалась полянка, маленькая, вся в солнечных пятнах, и по ней, между кочками сухого кудрявого мха, стояли они. Три штуки. Потом я увидела четвёртый, потом шестой. Толстоногие, с коричневыми шляпками, важные, как купцы на старой фотографии.

*Вот тебе и «для начала сойдёт». Юль, я сейчас вернусь и положу эту корзину на стол, и ты признаешь моё превосходство как минимум до обеда.*

Я присела и стала срезать. Каждый гриб приходилось искать заново, потому что стоило отвести глаза, и он сливался с листвой, и это было похоже на редактуру: смотришь в текст, видишь чистое поле, а потом вдруг проявляются ошибки, и их шестнадцать штук. Один белый прятался под еловой лапой, другой стоял за кочкой, третий виднелся чуть дальше, у поваленного ствола, и я пошла к нему, пригибаясь.

Потом был ещё один, совсем в стороне, у маленького овражка. И ещё два за ним.

Голоса подруг к этому времени стали тише. Я слышала их, правда слышала, просто они переместились куда-то влево и вдаль, и смех Марии долетал уже не словами, а интонацией, как через стену в гостинице. Я подумала, что надо бы крикнуть, и тут же увидела ещё один белый, и крикнуть не успела, потому что рот был занят довольным мычанием.

Корзина потяжелела приятно. Я выпрямилась, потёрла поясницу и огляделась с видом женщины, которая сейчас триумфально вернётся к своим.

Деревья стояли одинаковые.

*Прекрасно. Писательница, лауреат чего-то там, героиня интервью «как не потерять себя в большом городе», теряется в трёх соснах. Соснах, Алина. Их тут буквально три, и ты не можешь выбрать правильную.*

Я повернулась на сто восемьдесят градусов. Пень с рябинкой должен был быть справа. Пня не было. Был другой пень, пониже, без рябинки и без опят, и он смотрел на меня с полным равнодушием.

— Юль! — позвала я.

Голос ушёл в мох и там завяз. Лес не отразил его, не отбросил эхом, как делают приличные леса в фильмах, а просто съел и не поперхнулся.

— Маш!

Тишина. Не пустая, а полная: что-то шуршало в подлеске, дятел работал где-то над головой размеренно и деловито, пискнула невидимая птица. Ни одного человеческого звука.

Я достала телефон, уже зная, что увижу. В углу экрана честно и безнадёжно светилось «нет сети». Я подняла руку повыше, потом встала на кочку и подняла ещё выше, чувствуя себя идиоткой, и постояла так секунд двадцать, как антенна.

*Отличный сюжет для следующей книги. Глава первая: она хотела перезагрузить голову. Глава вторая: голова перезагрузилась вместе с навигацией. Виктор будет в восторге, ему как раз нужен был «жизненный материал». Вот тебе материал, Витя, прямо с кочки.*

Паниковать было рано и, честно говоря, стыдно. Юлия говорила: лес через поле, за речкой. Значит, где-то есть поле и речка, и они никуда не делись, а я взрослая женщина с корзиной белых грибов и полностью заряженным, абсолютно бесполезным телефоном.

— Ау! — крикнула я ещё раз, уже громче, вкладывая в это всё своё профессиональное умение орать в трубку.

И вот тут мне показалось, что слева, за овражком, кто-то отозвался. Не словом, не криком, а просто что-то шевельнулось в воздухе, какой-то звук, похожий на голос Марии, вытянутый и тонкий.

Я пошла туда.

Под ногами мягко пружинил мох, пахло багульником и сырой корой, ветка хлестнула по рукаву, и я подумала, что надо будет обязательно описать вот это ощущение: как лес стоит вокруг тебя не враждебно, а просто совершенно, абсолютно без тебя.

Я переступила через поваленный ствол, перехватила корзину поудобнее и сделала шаг вперёд.

Под подошвой что-то коротко, сухо щёлкнуло. Будто сломалась толстая ветка. Будто кто-то под слоем листьев резко и деловито захлопнул книгу.

И земля подо мной вздрогнула.

* * *

Сначала не было боли. Была только чудовищная, неправильная сила, которая схватила меня за ногу снизу, как будто из-под листьев высунулась рука и сжала щиколотку, пробуя на прочность. Я даже успела подумать: корень. Зацепилась за корень.

А потом пришла боль, и мир сузился до одной точки чуть выше лодыжки.

Я закричала раньше, чем поняла, что кричу. Корзина выпала, белые покатились по мху, один укатился под папоротник и пропал, и я почему-то проводила его взглядом, как будто это было сейчас важно. Я осела набок, в мох, и вцепилась руками в землю, потому что больше вцепиться было не во что.

Нога была в железе. Две ржавые дуги сомкнулись на штанине, и ткань на них темнела, медленно набухала, становясь из бежевой бурой. Я смотрела на это пятно и честно не могла соединить его с собой: вот нога, вот железо, вот кровь, а вот я, и я вообще-то сегодня собиралась к обеду пожарить грибы со сметаной.

*Капкан. Это капкан. В две тысячи каком-то году, я наступила в капкан, как медведь в детской книжке. Это даже не драма. Это фарс.*

Я попыталась дёрнуть ногой и тут же пожалела об этом так, как давно ни о чём не жалела. Железо не отпустило, только прокрутилось, и боль ушла вверх, под колено, и дальше в живот, холодная и тошная.

— Юля! — заорала я, и голос у меня был чужой, высокий, неприлично громкий. — Маша! Сюда! Юля!

На этот раз лес не стал глотать звук. Или мне повезло, или я наконец орала правильно: где-то справа затрещало, послышался топот, визгливый оклик, и через ветки вывалились они обе, красные, с корзинами, с налипшими на волосы листьями.

Мария увидела первой. Она остановилась так резко, будто её толкнули в грудь, и её корзина наклонилась, и лисички посыпались ей на сапоги.

— Господи, — сказала она. — Господи, Алин, что это.

— Капкан, — сказала я очень спокойно и очень громко. — Тут капкан. Очень оригинально, да? Юль, у вас всегда так встречают гостей?

Юлия уже стояла на коленях рядом, разгребая листья руками. Я увидела её лицо снизу, и мне стало по-настоящему страшно: Юля, которая утром хохотала над моими резиновыми сапогами сорок второго размера, которые я всё-таки не надела, сейчас была белая до синевы вокруг губ.

— Так, — сказала она. — Так. Не дёргайся. Не дёргайся, слышишь, Алин, вообще не шевелись.

— Я и не планировала никуда идти.

— Маш, бери с той стороны. Вот за эту скобу. Жмём вниз, на счёт три.

Они жали. Я смотрела в крону над собой, на солнечные дырки в листве, и считала вслух вместе с ними, чтобы не выть. Железо не поддавалось ни на миллиметр. Пружины были не для женских рук, и, судя по тому, как Мария вдруг зашипела и отдёрнула ладонь, ещё и в заусенцах ржавчины.

— Не идёт, — выдохнула Юлия. — Он на двух пружинах, тут мужик нужен. Или рычаг.

— Палку! — сказала Маша. — Сейчас я палку найду!

Палка нашлась, переломилась с треском, и Мария сказала слово, которого я от неё, экономиста и будущей невесты, не слышала за одиннадцать лет знакомства. Это почему-то добило меня сильнее крови.

— Девочки, — сказала я. — Телефон.

Юля вытащила свой, подняла, повертела, отошла на три шага, вернулась.

— Нету. Тут и не бывает. — Она посмотрела на меня, и я увидела, как она решает. — Алин. Мы бежим в деревню. До края леса минут пятнадцать, а там Олег с мужиками, и машина, и инструмент. Если бегом — быстрее, чем тут по кустам сеть ловить.

— Я тебя не оставлю, — сказала Маша.

— Вдвоём быстрее, — отрезала Юлия. — Одна может ногу подвернуть, тогда вообще всё. Алин, мы мигом. Слышишь? Мигом.

*Чудесно. Сейчас меня оставят в дремучем лесу, прикованной к земле ржавым железом, и это действительно лучшее из возможного. Вот оно, то самое «вырваться из города и отдохнуть», о котором я мечтала всю дорогу.*

— Бегите, — сказала я. — Только, Юль. Без паники там, ладно? И воду мне потом. Литр. И что-нибудь крепче воды.

Юля быстро, неловко поцеловала меня в макушку, как целуют детей перед уколом. Маша сняла с себя ветровку и сунула мне под спину, и у неё тряслись руки. Потом они побежали, ломая подлесок, и я слышала их ещё долго, а потом перестала слышать.

Я осталась одна.

Я достала телефон. Я знала, что увижу, и всё равно поднимала его вверх, поворачивала, прижимала к щеке, нажимала «сто двенадцать» и слушала вежливую тишину. Пустой уголок экрана, где должны быть палки сети, смотрел на меня честно и безразлично, как тот пень без рябинки.

*Отличный материал. Роман о выживании. Героиня, прикованная к месту, наедине с собственным остроумием. Жаль только, что героиня — я, а остроумие кончается примерно на третьей минуте.*

Боль перестала быть точкой и стала погодой. Она шла волнами, и в промежутках между волнами было почти терпимо, а потом накатывало, и я прижималась затылком к стволу и дышала через нос, как учили на йоге, на которую я ходила ровно два раза.

Лес менялся. Это было самое противное. Полчаса назад он был милым, пахучим, полным грибов, а теперь стоял вокруг плотно и смотрел. Солнце сдвинулось, тени от стволов вытянулись и легли по мху длинными полосами, и в каждой такой полосе хотелось кого-то увидеть. Комары нашли меня мгновенно и работали по открытой шее методично, как дятел над головой.

Я стала считать. Досчитала до шестидесяти, загнула палец. Ещё шестьдесят, второй палец. На четвёртом пальце я сбилась, потому что перед глазами встало очень ясное: кабан. Юлия же вчера говорила, что кабаны выходят. И что капканы, если ставят, то ставят на кого-то. А я сижу тут, пахну кровью, и бежать не могу никуда вообще, даже в теории, даже метр.

Горло сжалось. Я задрала голову и моргала в листву, потому что реветь было нельзя: если начну, то не остановлюсь, а когда они прибегут, я должна сидеть с лицом женщины, которая всё держит под контролем. У меня дедлайн, у меня интервью, у меня, чёрт возьми, репутация.

И тогда справа, далеко, хрустнуло.

Не так, как хрустит под ветром. Ветра не было вовсе, листья висели неподвижно. Хрустнуло основательно, потом ещё раз, ближе, с паузой между шагами. Кто-то шёл.

У меня было секунды три, чтобы решить, кого я боюсь больше: того, кто идёт, или того, что он пройдёт мимо.

— Эй! — закричала я изо всех сил, срывая голос. — Сюда! Я здесь! Помогите!

Глава 2. Чужие руки в лесу

Лес в этот час был мой. Не в смысле собственности, а в смысле привычки: я ходил этим кругом два года, одной и той же тропой, от старой вырубки к оврагу, потом вдоль ручья и обратно к просеке, и знал наизусть, где лежит поваленная осина, где начинается малинник и где в августе надо смотреть под ноги, чтобы не передавить волнушки. Утро было душное, июльское, с тем тяжёлым запахом нагретой хвои, который к полудню становится как банный пар. Корзину я взял по привычке, не потому что хотел грибов.

Крик пришёл справа, издалека.

Я остановился так резко, что под подошвой хрустнуло, и вместе с этим хрустом пропала вторая половина звука. Женский. Не визг испуга, а именно крик на всю грудь, с надрывом, какой бывает, когда зовут, а не когда пугаются. Я отсчитал про себя: северо-восток, за ручьём, метров четыреста, может пятьсот. Между нами ельник, значит, звук глушит, значит, ближе, чем кажется.

Дальше я уже бежал. Корзина полетела в папоротник, и я даже не услышал, куда она упала.

Я давно так не бегал. Тело вспомнило раньше головы: как дышать через нос, как ставить ногу на корень, как выставлять локоть, чтобы ветка не хлестнула по глазам. В груди разгоралось, но думать об этом было некогда. По дороге в голове щёлкало сухо и коротко, одно за другим: ручей, бурелом, старые ямы. Ямы меня обеспокоили больше всего. Там, за ручьём, в прошлом году я находил затёсы на сосне и следы от сапог со стёртым протектором, и мне это тогда не понравилось.

Крик повторился, ближе и слабее.

Я выскочил на поляну между трёх берёз и увидел её сразу.

Девушка сидела на земле, спиной к стволу, и правая нога у неё была неестественно вывернута наружу, потому что по щиколотке сомкнулись дуги. Старый капкан, железный, ржавый по краям, на две пружины. Такие ставят на крупного зверя, и такие уже лет двадцать как запрещено ставить вообще. Трава вокруг была примята в радиусе шага, и на мху расплылось тёмное пятно, уже подсохшее по краю.

Лицо у неё было белое, как изнанка берёзовой коры. Шатенка, волосы выбились из хвоста и липли ко лбу, глаза светлые, зеленовато-серые, и в этих глазах стоял такой ужас, что она, кажется, усилием воли держала его за горло, чтобы не выпустить наружу.

— Ой, — сказала она, и голос дал трещину. — А я вас так долго звала. Надеюсь, вы не кабан.

Я опустился на колено рядом.

— Не дёргайся.

— Я как-то и не рвусь никуда.

Я осмотрел конструкцию, не трогая. Дуги вошли с внешней стороны лодыжки, одна выше, другая ниже косточки, джинсовая штанина была разрезана и потемнела. Пружины плоские, широкие, с язычками. Техника простая и подлая: чем сильнее дёргаешь, тем глубже садятся зубья.

— Сейчас буду разводить. Будет больно в момент, когда отпустит. Терпеть не надо, кричи сколько хочешь.

— Я уже накричалась на год вперёд, — сказала она сквозь зубы. — У меня, между прочим, тут на весь лес монолог был. Без зрителей пропал.

Я встал обеими ногами на концы пружин, по одной на каждую, перенёс вес и взялся руками за дуги. Железо было тёплое, нагретое солнцем сверху и холодное снизу, и пахло ржавчиной и чем-то сладковатым, нехорошим. Руки сделали всё сами, без моего участия, как когда-то в гараже у деда, где я мальчишкой перебирал эти штуки, ещё не зная, что они и кому ломают. Пружина пошла туго, упруго, потом щёлкнула и села.