Чужой каменный век

Часть I.

Сезон штормов

1.

Земля Тланы, прошлое

Бакче имел право возмущаться. И не надо смотреть на него так осуждающе!

Эти, впрочем, не осуждали. Просто выжидали. Или любопытствовали. Их не поймёшь. Выставят головы поверх воды и сверкают своими огромными глазищами. Молчат.

Бакче, тяжело дыша, рухнул в бурый песок. Он липнет к коже, и руки, и босые ноги теперь все в мелких чешуйках.

Он приподнялся. Хмуро огляделся вокруг. Однако порядком он тут нарыхлил, пока бесновался. И в море всего понакидал. Как будто море в чём-то виновато.

А кто виноват? Кто виноват-то?

Бакче посадил тыкву, Бакче её растил, сил не жалея. Каждое утро спешил на огородик, чтобы улыбнуться своему румяному солнышку. Солнышко наливалось и росло. И, наверное, было благодарно. Бакче ни одну вреднюгу не подпустил к своей любимице. Сам, собственными руками собирал мелких чере-вяков, и мышей гонял нещадно. От настоящего солнышка тенью закрывал, когда жарило совсем уж нестерпимо.

И что?

И нет яркого чуда!

Как будто и не было никогда! Серая земля изрытая чере-вяками, травка вокруг, а тыквы даже следов не осталось. Ни одного резного листочка-зонтика, ни шершавого стебелёчка, ни корешка какого! Как так-то?

Тыква была подарком. Бакче думал: снимет тыкву, взвалит на плечо и отправится к Лине. Чтобы Лина видела, что Бакче не только умелый – такое чудо вырастил, – но и сильный.

Лина выглянет в окно сначала. Помедлит чутка – может, перед зеркалом покрутится, а может, и так просто, чтобы Бакче о себе не воображал. Потом выйдет на крыльцо. И ахнет. Конечно, ахнет – та-акая тыква! Тыквища!

А Бакче знает, кто виноват! Кертке, вот кто!

Он тоже к Лине дорожку пробивает. Думает, песенками своими да шутками девчонку очарует.

Нет, Лине серьёзный человек нужен. Не такой бездельник, как этот певун.

Ну, конечно, Кертке парень красивый. И язык у него заточен что надо. Как скажет что-нибудь, Бакче полчаса думает, что бы ответить, а вокруг все со смеху покатываются. И Лина тоже!

Бакче с досадой ударил кулаком в песок, вспоминая. Сколько раз такое бывало! И Лина смеялась, смеялась! Бакче век бы слушал, как она смеётся. Если бы она не над ним хохотала.

Она, правда, твердила, что ничего страшного в этом нет. Да и Кертке хлопал по плечу и говорил, что на его шутки обижается он один. Но Бакче всё равно злился.

Ленивый этот Кертке. И легкомысленный. А теперь, выходит, ещё и вор!

Бакче со злости повыдергал всё до корешка у себя в огороде, снёс забор – ну, это он сгоряча, и забор-то оказался хлипкий. И побросал всё в море.

Эти наблюдали.

Бакче их сначала не заметил, не то бы поостерёгся кидаться. Они плавали вдалеке, бесцельно резвились, гоняясь друг за другом. Вот ведь народ: никакой заботы у них нет. Ну, какая может быть печаль, если ты живёшь в воде?

Теперь Бакче угрюмо сидел на берегу. Песок щекотал кожу, море услужливо бросало к его ногам всё, чем он так поспешно пожертвовал, только теперь всё это никуда не годилось: обломки досок, овощи, ещё целые и уже размокшие.

Эти смотрели дружелюбно. И внимательно. И вроде бы даже с сочувствием. Но помочь не могли.

Никто не мог Бакче помочь.

Бакче имел право удивляться!

Тыква росла на прежнем месте.

В целости и сохранности оказалось и всё остальное. Петрушка, капуста, кусты жимолости, молоденькая черешня, ну и остальные мелочи. Забор опять же.

Бакче протёр глаза. Раннее утро, он только что встал.

Странное чувство.

Он же помнит, как уже по тёмному добрался домой, поискал калитку, сообразил, что какая ему калитка, забора-то нет! Забрался домой и завалился спать.

Ему что же, приснилось всё?

– Бакче?

Он вздрогнул. Обернулся.

Кертке! Стоит, улыбается, опирается на забор. За спиной укулеле.

Чего пришёл? – хотелось спросить, да язык, как всегда, не повернулся. Кертке улыбался по-хорошему, без всякой насмешки. Конечно, перед кем ему похваляться, Лины-то нет рядом!

– Лина завтра шестнадцатое лето отмечает. Пировать зовёт. Пойдёшь?

Бакче пожал плечами. Очень хотелось, конечно, к Лине на праздник.

– Пойдём! – звал Кертке. – Весело будет. Хорошая тыква, – заметил он. – Умеешь ты, Бакче, ладить с землёй. Талант у тебя!

Бакче хмыкнул. Приятно было такое слышать. Даже от Кертке. Если бы то же самое он сказал при Лине! Хотя зачем? Завтра Бакче принесёт ей в подарок тыкву, Лина её увидит и сама всё поймёт.

– Так до завтра, что ли? – Кертке выпрямился, шагнул от забора. – Пойду прогуляюсь по берегу.

Он подмигнул и зашагал к морю, которое виднелось на горизонте, на ходу расчехляя укулеле и что-то уже настраиваясь петь.

Хорошо всё-таки поёт Кертке. К нему даже эти прислушиваются. Да не так, как обычно, торчат безмолвными пеньками из воды, а скользят в волнах, прижимая и вытягивая ласты. Будто танцуют.

Весь день Бакче провозился в любимом огороде. О вчерашнем уже и не вспоминал. Какой-то дурной сон, не иначе.

Вечером сидел на крыльце, ел хлеб, запивал квасом и с удовольствием осматривался. Может быть, у него и правда талант.

Ночью он отчего-то проснулся. Вышел из дома, упал рядом с тыквой, обнял своё сокровище.

За забором маячили неясные тени. Бакче не испугался, он не первый раз видел такое. Будто фигуры, сотканные из тумана. Похожи на людей, только очень высокие.

Ещё одни соседи. Как эти.

Только другие.

Эти жили рядом и не мешали. Ну да, любопытствовали иногда, но не больше. Другие были какие-то подозрительные. Бакче махнул рукой в сторону гостей: хотел прогнать, но вдруг передумал, и жест получился незавершённый, невнятный.

Другие шевелились там, за забором, менялись местами, но без звуков. Что же они все молчаливые такие, – подумал Бакче. – Соседи!

Так и заснул с тыквой в обнимку…

…а проснулся в своей постели.

Или в чужой?

Одеяло наполовину сползло, подушка пахла непривычно, но приятно, а потянувшись со сна, Бакче обнаружил под одеялом чужую ногу.

Сон моментально слетел. Бакче едва не грохнулся с кровати.

Рядом, на другой подушке, лежала голова Лины.

Лина хмурилась во сне, и это было так мило, что Бакче забыл удивиться – только любовался.

Наконец Лина открыла глаза.

– Чего уставился? – спросила она хриплым голосом. – Как будто первый раз видишь.

Бакче хотел сказать, что вот так, в одной постели, – действительно в первый раз, но почему-то оробел, смолчал.

Лина поднялась, повернувшись спиной и свесив ноги по другую сторону кровати, что-то пробурчала из-за плеча. Бакче не расслышал.

Солнце совсем взошло, и Лина уже яростно мела пол, как-то так замысловато подоткнув подол, что выходило даже и красиво – особенно потому что мелькали её крепкие загорелые ноги.

Обнаружилось, что она хмурится не только во сне – недовольная гримаска не сходила с её лица, и это уже не умиляло.

Бакче поспешно поднял ноги, когда Лина прошлась веником перед ним. И ещё раз – когда махнула в обратную сторону.

Наверное, она злилась, что Бакче сидит и ничего не делает, когда она трудится. Но он не знал, как себя вести. Кто тут хозяин: Лина или он? Да его ли это дом вообще?

Похоже, что его.

Он выглянул в окно. Так и есть! Огород на месте.

И тыквы, тыквы! Пять штук, только что же маленькие такие!

– Бакче! – Лина стояла перед ним, руки в боки, подол уже опустила. – Ты обещал освободить мне место у забора. Убирай свои тыквы, ну!

– Ка-как же тыквы? – расстроился Бакче. – Зачем тебе место у забора?

– Огорожу кусок, кур разведу.

Бакче нахмурился. Он любил тыквы. Такие они круглые, радостные, улыбчивые! А куры что? Птица глупая, забивать придётся, даже привязаться нельзя.

Он шагнул с крыльца во двор, из тени на солнце, – и зажмурился. На горизонте виднелась полоса, по яркости не уступавшая солнцу. Красиво, Бакче никогда такого не видел, даже на рассвете. Словно золотое лезвие, отрезавшее небо от моря.

Глаза заслезились, Бакче поспешно отвернулся.

Возле грядки с тыквами стояла воткнутая в землю лопата. Тыквы, конечно, не впечатляли. Мелкие уродились. Но разве в этом дело?

– Не буду рубить тыквы! – вдруг обозлился Бакче.

Он изо всех сил пнул лопату. Она не упала, но накренилась.

Бакче перемахнул через забор и побежал в сторону моря, стараясь, чтобы ветер гудел в ушах и не давал ему слышать слова, что Лина кричала вслед.

На берегу сидел Кертке. Увидев Бакче, поднял голову и улыбнулся.

– А-а, Бакче! Садись!

Он подвинулся, будто на песке было мало места.

Бакче подумал и сел. Шум волн звучал приятнее, чем голос Лины. Золотая полоса на горизонте сверкала. Она, кажется, стала шире. Бакче хотел спросить, что это такое, но Кертке заговорил первым.

– Что такой грустный, Бакче?

– Так…

Что ответить? Тыквы мелкие, Лина вздорная, да ещё ум мешается. Это же надо – прожить за минувшие дни целых три жизни!

– А я слушал этих, Бакче, – Кертке и не ждал ответа. – Тревожную песню они пели. Такую тревожную, Бакче!

Кертке покачал головой.

Этих видно не было. Странно даже. Море волновалось, но не сильно, обычно они в такую погоду любят поиграть. Гоняются друг за другом, поднимают тучи брызг. Но не сегодня.

– О том, что пришли другие, и они хотят стать хозяевами в нашем доме. Слышишь меня, Бакче?

– Слышу, – глухо отозвался Бакче.

Ему стало тревожно и зябко, и захотелось, чтобы Кертке сам спел что-нибудь. Пусть даже одну из своих дурацких насмешливых песен, что он сочиняет на ходу.

– Где твои укулеле и дудки? – спросил он. – Слушал он! Почему сам не играешь?

Кертке отшатнулся. Глаза у него стали огромными и круглыми, почти как у этих.

– Грешно тебе, – сказал он.

И только тут Бакче увидел его руки. Скрюченные уродливые пальцы. Такие не то что инструмент – ложку с трудом удержат.

Ещё никогда Бакче не было так страшно!

– Что происходит? – он вскочил, потянул за ворот перепуганного Кертке. – Что происходит? – орал ему в лицо.

Потом зашёл в воду, двинулся навстречу разросшейся золотой полосе, которая уже не казалась красивой, и уже просто выл, не зная, у кого спросить и пригрозить кому.

Что происходит в моём мире?

Потом уже, когда волны затопили берег, и огород, и дом, и соседей, что жили выше дома, и многие, если не все, погибли в этом чудовищном приливе, а они втроём – Лина, Кертке и Бакче, из последних сил карабкались по сползающему склону, он подумал, что готов со многим примириться. С мелкими тыквами. С исчезнувшими тыквами. И пусть бы Лина осталась с Кертке. Может быть, с ним она не была бы такой ворчливой и недовольной. Бакче всё бы принял. Но ему не оставили выбора.

А потом они сидели на единственном клочке суши, прижавшись друг к дружке. Кертке трясло, но он старался унять дрожь. Лина уже не хмурилась, она стала похожа на прежнюю Лину, гибкую, стройную, смешливую.

Бакче думал, что вот как быстро всё случилось. И небо уже было полностью одного цвета, но золото разошлось, померкло, и глазам не больно. А на горизонте разрасталась другая полоса – чёрная, и они втроём понимали, что это конец.

2.

Просто мир, настоящее

Евдокия сидела за крайним столом у окна маленькой кофейни и глотала безвкусный компот. Или морс, она не разбирала.

А за дальним столиком расположился Антон, который ругался со своей девушкой и время от времени бросал злобные взгляды на Евдокию. Она уходить не собиралась, и даже глаз не опускала. Не потому что наглая и не признаёт личных границ. А потому что любому терпению приходит конец.

Сентябрь начался безрадостно. Евдокия училась не со всеми вместе, а дома, уже давно, так сложилось. Точнее, не сложилось: на домашнее обучение просто так не убегают.

Сводного брата она всегда считала лучшим другом. То, что папа Евдокии когда-то, ещё давно, ушёл к маме Антона, дружбе не мешало. В начале лета они ещё вместе отметили день рождения Евдокии. А в августе Антона будто подменили! Во-первых, он стал носить очки. Хотя раньше носил линзы. Во-вторых, приобрёл разные вредные привычки, стал курить и ругаться. На этой почве он постоянно ссорился со своей Ангелиной – а ведь так долго её добивался! Вот и ещё звоночек: Антон никогда ни с кем не ругался. Вообще никогда!

Ну и перестал общаться с Евдокией. Разумеется, она пыталась поговорить, но на телефонные звонки он не отвечал, а при встрече смотрел драконом и сразу же уходил. Убегал даже.

Евдокия хлюпнула остатками морса и зажала в зубах коктейльную трубочку, не отводя глаз от Антона с Ангелиной. Она твёрдо намеревалась дождаться конца их ссоры и немедленно организовать свою.

Долго ждать не пришлось. Ангелина вскочила и, похватав вещи, ринулась к выходу. Евдокия нашарила висевший на ручке рюкзака талисман-подкову и сжала её в кулаке. На удачу. На этот раз брату не уйти.

Он и не собирался. Прищурив глаза, смотрел, как она приближается к нему, огибая столы и высокие кресла. И улыбался.

…А через несколько минут Евдокия мчалась по улице с прыгающим на спине рюкзаком, задыхаясь и всхлипывая. Всё выяснила? Довольна?

Словно в ответ на её настроение небо померкло. Там, словно испуганные птицы, тревожно перемещались облака, они ходили кругами, закручиваясь в огромную воронку.

У перехода она остановилась, сморгнула набежавшие слёзы.

– Стой!

Антон? Чего он теперь от неё хочет? Извиниться или добить окончательно? То, что он сказал, забыть трудно!

Евдокия метнулась через переход на последних секундах зелёного. Она успела. Антон нет. Их разделил поток автомобилей. Стараясь заглушить шум и грохот дороги, она крикнула:

– Не подходи ко мне больше никогда! Никогда!

Сверху громыхнуло – словно мироздание с ней соглашалось. Она повернулась и побежала. Но брат перешёл дорогу со следующим потоком и теперь догонял.

– Стой, ненормальная!

А вот и ливень! Первые капли дождя – а потом сплошной поток воды. Евдокия заметалась. Поблизости не оказалось никакого укрытия, кроме старого автобуса, который давным-давно стоял на этом месте, никому не нужный. Но сейчас ей казалось, что она бежит к уходящему транспорту: опоздает на секунду, и автобус тронется, уйдет без неё. Она взлетела по ступенькам, хрустнув битым стеклом. Успела!

Но стекляшки хрустнули вновь – в дверях нарисовался силуэт Антона. Упорный, однако! Тоже, что ли, тоже спрятаться негде?

Он что-то сказал – Евдокия ничего не разобрала в шуме ливня. Зажав руками уши, она устремилась к кабине водителя. Сверкнула молния, и на мгновение показалось, что автобус поднялся над землёй. Она кинулась к выходу. Лучше промокнуть, чем с ним под одной крышей!

– Дося, стой! Ты потеряла…

Это было последнее, что она услышала, выпрыгивая наружу. Показалось, будто нырнула – такой ливень обрушился сверху. Воздуха совсем не осталось. Она моментально промокла и ослепла.

Потом повернулась и шагнула назад, пытаясь найти автобус. Он исчез. А вместе с ним исчезли дома, и асфальтовая дорожка, по которой она бежала, и остановка, и пешеходный переход...

Вокруг возвышались непонятные каменные глыбы. Из-под ног уходила дорога, тоже каменная. Камни были похожи на чуть оплавленный и затвердевший сыр: большие такие глыбы сыра, гладкие, с круглыми дырочками. Местами от них исходил едва заметный свет, это было необычно и странно.

По одну сторону – камни, по другую – пологий берег. На берег обрушивались яростные волны. Темнело как-то стремительно, и свечение от камней становилось всё явственнее. Дорога терялась в сумрачной дали, а вокруг бушевал океан.

– Вот та-ак! – озадаченно протянула Евдокия, пританцовывая на месте от холода. – Куда же меня забросило-то?

Она схватилась за ручку рюкзака. Подкова исчезла.

3.

Земля Тланы, настоящее

Непонятная дорога уходила в обе стороны. Но куда идти, чтобы попасть на берег? И есть ли он тут вообще? Она поскользнулась и упала.

Несколько мгновений Евдокия не двигалась, скованная непонятным чувством. Вообще-то она поняла, что произошло. Её перебросило. Такое уже случалось, но, честно говоря, она до сих пор не верила в реальность своего приключения. Чем дальше по времени, тем больше её первое путешествие напоминало сон.

Вселенных много. Они рождаются и наслаиваются друг на друга, как древесные кольца. Потом стареют и умирают. Растворяются, как круги на воде. Но миры ведь не люди, их жизнь гораздо длиннее. Хотя, наверное, она зависит от людей или кто там ещё может населять мир.

Какая сила тянула её сквозь брешь мироздания? Почему именно её? Она не могла объяснить. Она чувствовала себя беспомощным насекомым, маленькой пчёлкой, которую влечёт мощный и неуправляемый поток. И от этого было страшно. Наверное, нужно было учиться – сопротивляться этому потоку или управлять им. И выживать в чужом мире, конечно. А она и в своём-то этого не умела.

Евдокия поднялась и пошла наугад. Дождь продолжал идти, но это был уже не ливень, а крупная морось.

И вдруг послышался крик: сначала громкий, потом тихий, переходящий в стон. Словно кричавший пытался сдержаться. Она осторожно пошла вперёд и скоро увидела людей. Темнота мешала разглядеть их как следует. Она остановилась и прислушалась.

– Он же не сделал вам ничего плохого, ничего плохого! Симмике! Отпусти его, отпусти! Пожалуйста!

Голос совсем мальчишеский. Он и принадлежал мальчишке.

– Отпусти! Я прошу тебя!

– Просишь? Это мне нравится, это мне нравится, – отвечал другой голос, тоже мальчишеский, но с пробивающимся баском. – Проси ещё, проси лучше!

– Я отдам тебе весь завтрашний улов. И послезавтрашний тоже. Возьми всё, что я поймаю за неделю, всё, что я поймаю, только отпусти его!

– Он поймает, Сим! – вмешался третий. – Ему эти твари нагонят рыбы в сети, нагонят рыбы. Не то, что нам…

– Кхм, ну что ж… Я выполню первую часть твоей просьбы, первую часть. Возьму недельный улов. Ха-ха-ха!

Остальные тоже засмеялись. Евдокия содрогнулась. Смех ей не понравился. Перед ней явно разыгрывалась сцена из серии «все на одного». Её сочувствие в таких случаях обычно принадлежало «одному». К тому же этот «один», кажется, прав. Во всяком случае, он пытается кого-то защитить.

Она оценила ситуацию. Один, два, три… Семь хулиганов.

– Я убью тебя! – крикнул мальчишка, кидаясь на обидчика.

Евдокия тоже невольно вскрикнула.

Все обернулись к ней. Тот, с кем мальчишка спорил, неторопливо откинул капюшон и подошёл ближе. В неверном и странном свете, исходящем от камня, Евдокия смогла его рассмотреть. У него был внушительный, выдающийся вперёд подбородок. Иногда такая черта придаёт лицу мужественности. А иногда делает похожим на обезьяну. Вот это был второй вариант. Неприятное лицо. Но самым неприятным оказалось то, что задира был старше, чем она думала.

Евдокия глубоко вздохнула. Учиться так учиться! Урок первый: семеро против двух.

– Ты кто?

– Считай, что призрак!

– И что тебе надо? Что тебе надо?

– Вам надо всё повторять по два раза?

Евдокия заметила, как двое из компании потихоньку перемещаются назад, пытаясь её обойти. Вот это уже ни к чему.

Она отступила на шаг, рука скользнула в карман, словно она надеялась отыскать оружие. Ничего подходящего там, разумеется, не было. Она нащупала только гладкую пластиночку зажигалки. Так себе помощь. И идея так себе – ввязываться в чужие разборки.

А обидчики, конечно, почувствовали её замешательство. Противный Симмике криво усмехнулся и переступил с ноги на ногу, словно разминаясь.

Евдокия вытащила зажигалку и щёлкнула, выпуская огонь. Хотя бы разглядеть их получше…

Она не поняла, что произошло дальше. Крики, полные ужаса, мощный порыв ветра – или это её так оттолкнули, - и семь фигур мелькают вдали, сливаясь друг с другом. А маленький огонёк трепещет на ветру, перемигиваясь с мерцающими пятнами стены, которые, кажется, стали как будто ярче.

Убежали все, кроме мальчишки, которого бросили возле гладкого камня. По счастью, тот не покалечился и теперь смотрел на неё снизу вверх. Примерно ровесник или даже чуть помладше. Одет в куртку не по росту. Огромные испуганные глаза. Евдокия шагнула к нему. Он дёрнулся, прижимаясь к камню.

– Убери это, – приглушённо произнес он, указывая на огонёк.

Она пожала плечами и убрала зажигалку в карман.

Секунду мальчишка сидел, замерев. Потом будто очнулся и припал к большому камню, отличавшемуся от остальных. Другие были светлыми и мерцающими, этот – гладким и чёрным. Евдокии показалось, что мальчишка не двигается, но вот он судорожно дернул плечом, будто выдергивая что-то непомерно тугое. Раздался короткий глухой стон.

– Потерпи, Лаки, потерпи. Я стараюсь, ты же видишь…

Евдокия сдержанно ахнула, разглядев, что это никакой не камень, а крупное животное, вроде тюленя, с гладкой круглой головой и большими блестящими глазами. Мальчишка обернулся к ней.

– Помоги, а? – просительно сказал он. – Мне одному не справиться.

– А что случилось-то? – спросила Евдокия, обходя тюленя и присаживаясь рядом.

– Лаки напоролся на сетку, – пояснил тот, не поднимая головы.

Капюшон вновь упал на его лицо, и капли дождя, стекая по намокшей брезентовой ткани, падали ему на руки.

Трудился он над сетью, утыканной зубьями. Какое-то варварское изобретение: зубья были натуральными зубами, крокодильими или ещё какого хищника.

Ласты у тюленя оказались длинными и подвижными. К счастью, зубья были не такими длинными, чтобы причинить ему ощутимый вред, однако поцарапался он довольно сильно.

– Откуда у тебя живой огонь? – спросил мальчишка.

– Из дома захватила. А что? Это запрещено?

Мальчишка сделал большие глаза и покачал головой.

Откуда у неё «живой огонь»? Действительно, откуда бы в кармане у девочки взяться зажигалке? Евдокия внутренне порадовалась, что этот вопрос задала не мама. Потому что зажигалка в кармане – вовсе не признак того, что девочка балуется сигаретами. А даже наоборот.

– Тебе не идёт! – объявила она, подходя вплотную к Антону.

Антон фыркнул. Но курить не перестал. Легким щелчком сбросил пепел, затянулся, сплюнул – всё, как «нормальный пацан». Ну, или почти.

– Это не для тебя. Зря стараешься, – повторила она.

Антон нахмурился:

– Не твоё дело!

Она выхватила у него зажигалку – он не успел среагировать.

– Брось это! И объясни наконец, в чём дело! Что я сделала не так, за что ты на меня злишься?

Он стоял, опустив глаза и машинально щёлкая ногтем по сигарете, сбрасывая нагорающий пепел – единственное, что у него получалось не хуже настоящего курильщика. При этих словах недобро усмехнулся.

– Уверена, что хочешь это услышать?

Она кивнула. На свою беду…

Зажигалка так и осталась, оказывается, в кармане куртки. Что ж, пригодилась, по крайней мере.

– А кто такой этот Симмике? – спросила она. – И что он имеет против тебя?

– Сын местного старосты, – пыхтя, ответил тот. – Мы с ним враги, потому что… Враги, в общем!

Наконец им удалось освободить раненого пленника, и тот, рывком перекатившись на бок, погрузился в воду. Не таким уж он оказался неповоротливым.

Мальчишка встал на ноги. Он смотрел туда, где в волнах скрылся спасённый тюлень. Будто чего-то ожидал. Оказалось, ожидал не напрасно. Тюлень вскоре вынырнул на безопасном расстоянии от сети.