Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое

Глава

Разместившись на широком заднем сидении огромного представительского джипа, мы вздохнули с облегчением – ну, наконец-то, долетели! – и тут же, как по команде, отвернулись друг от друга: дочь погрузилась в свой айпад, а я жадно приникла к окну. Так уж получилось, что за последние десять лет я ни разу не была в родной Москве и сейчас только поняла, как соскучилась и по ярким краскам осени, и по переполненным московским дорогам, по рваному, серому небу, по всей этой непередаваемой атмосфере большого города, навечно въевшейся в мою память.

– Господи, как хорошо! – громко прошептала я, умиляясь лесу, нависшему над шоссе разноцветными шапками.

– Хорошо? – воскликнул водитель, представившийся Сережей, и в зеркале отразился его недоуменный взгляд.

– Хо-ро-шо? – эхом отозвалась дочь и подняла от своего айпада удлиненные глаза цвета моря в ненастный день. Заглянув в их вязкую, пленительную синь, я впервые за долгое время увидела человеческое выражение и подумала о том, как ей идет быть просто девочкой, милой, нежной, юной, невзирая даже на этот чернильный цвет, в который она упрямо красила ногти и дивные, от природы светло-русые кудри. За 18 часов полетов и пересадок с одного рейса на другой волосы не удержали варварского выпрямления, которому она их подвергла, и вернулись в свое естественное состояние, завившись в тугие, пружинистые кольца.

– Да, хорошо, – ответила я уверенно. – Ты все-таки приезжала сюда, а я – практически нет…

– Ну, конечно, приезжа-ала! – не стесняясь водителя, сдерзила она и снова надулась. – Только на каникулах, да и то, когда это было! Лет шесть назад…

– Не шесть, а пять, – поправила ее я и, посмотрев в окно, на склонившиеся над дорогой деревья, вздохнула: – А ведь когда-то я обожала сентябрь…

– Чувствуется, давно вы здесь не были, – усмехнулся водитель Сережа.

Давно, подумала я. 10 лет… 10 лет уговаривала себя, что все забыто, пережито, вымарано из памяти, да я почти уже убедила себя в этом, но почему-то каждый раз, когда вставал вопрос, ехать или не ехать в Москву вместе с дочерью, я, точно страус, трусливо прятала голову в песок и говорила ей: «Полетишь одна, у меня дела». Наверное, и сейчас не решилась бы, если бы не чрезвычайные обстоятельства…

– Солнца уже третий день не видно, – продолжал сокрушаться водитель. – Сегодня хоть дождя нет, а то все киснет и киснет. И холодно.

Произнеся последнюю фразу, он опасливо покосился в нашу сторону. Мне даже стало немного жаль этого симпатичного юношу, закованного, словно в рыцарские доспехи, в строгий костюм. Он возит важного человека, вынужден чуть ли не круглосуточно соблюдать дресс-код, а тут вдруг видит бывшую жену большого босса и его дочь, и обе страшно далеки от образа «достойных представительниц рода». Я взглянула на Дальку. Уродливые джинсы baggy style 100 раз протерли и без того чистейшие дорожки Брикелл-Ки, веселенькие, ядовито-розовые флип-флопы еще хранят на подошвах гранулы белого песочка Ки-Бискейна, в безразмерной кофте утопает хрупкое тело, а выкрашенные в интенсивно-черный цвет ногти и волосы довершают картину: «Теплолюбивое дитя Флориды выживает в условиях суровой московской осени».

– Ты еще Пушкина процитируй: «Унылая пора, очей очарованье…», – нелюбезно буркнуло «дитя» в ответ на мое признание и опять углубилось в свой айпад.

– Как на Олег Юрича похожа дочка-то, – перехватив мой взгляд в зеркале, верноподданнически вставил водитель Сережа. Это было правдой: Далька унаследовала от Олега светлые кудри, топорщащиеся, словно свежая стружка, в разные стороны, высокие скулы, неславянские темные брови и широко расставленные глаза хамелеонового оттенка, переливающиеся в зависимости от погоды и настроения из сумрачно-синего в фиалковый. Но кроме внешнего сходства она переняла и приумножила другие его черты: вызывающую смелость, умение быстро реагировать и принимать решения, эмоциональную неустойчивость, категорическое нежелание признавать свои ошибки и несгибаемую, железобетонную упертость.

– Не холодно? – спросила я, поглядывая на посиневшие голые ступни, робко вылезающие из-под джинсов.

– Не холодно, – огрызнулась она и, неестественно вывернув ноги, засунула их под сидение. Пожав плечами, я снова встретилась глазами с Сережей, который едва заметно кивнул мне. Мысль, сквозившая в его взоре, была очевидной: «Непростая девочка у Олег Юрича».

Душераздирающий вопль, перемежающийся с резким звуком сильно фонящей электрогитары, сотряс машину. Видимо, не привыкший к хард-року Сережа аж подпрыгнул на месте.

– Да держите вы руль, – раздраженно сказала Далька и вытряхнула содержимое сумки на кожаную обивку сидения.

– Это всего лишь ее телефон, – успокоила я его и усмехнулась: а ведь в молодости Олегу нравилась группа «The doors», надрывные, страстные синглы Джима Моррисона. Найдя, наконец, в этом бардаке айфон, Далька скользнула пальцем по экрану и нежно произнесла:

– Папуля, привет! Мы приземлились, твой драйвер везет нас.

Ну, вот и он, легок на помине. А Далька-то, Далька! Сладкий, воркующий голосок, мягкие интонации – конечно, она делает это специально, чтобы позлить меня: дескать, с тобой я цежу сквозь зубы, а с ним – вот так вот. И это неестественное слово «папуля», которое она сроду не употребляла… Олег на том конце, наверное, обалдел от такой ласковой дочурки. Господи, и даже в этом она безумно похожа на него – я вспомнила его внезапные перепады от минуса к плюсу – может, они оба скорее найдут общий язык, а то у меня как-то совсем с ней ничего не получается.

Тут и мой телефон завибрировал – это была, конечно, Генриетта.

– Долетели? Все в порядке? Ну, как полет? Как Далька? Как тебе Москва? А Олег вообще вас встретил? – Генриетта по обыкновению выдавала обойму вопросов, отвечать на которые я даже не пыталась. – Короче, так, вы устраивайтесь, отдыхайте, а я к тебе заеду, как только закончу чертову работу…

– Да, но… – я собиралась сказать, что для начала неплохо бы созвониться, однако Генриетта категорично перебила:

– Никаких «но»! Не знаю, как дожить до сегодняшнего вечера, мечтаю тебя скорее обнять. Я переполнена новостями, спешу поделиться ими с тобой…

– Гесь, мы же все время были на связи, что такого кардинально нового могло случиться…

–Ты не представляешь себе, это не телефонный разговор, но ты даже не представляешь…

Возможно, она и дальше бы повторяла это «не представляешь», если бы вдруг Далька не сунула мне свой айфон со словами:

– На, папа тебя хочет…

Безразличный, хрипловатый голос скороговоркой произнес:

– Да, привет, Катрин, знаю, Далька в порядке, чувствует себя хорошо. Я заеду вечером повидать ее, никуда не уходите. Все, пока.

Он даже не удосужился задать формальный вопрос, а как мои дела, не захотел услышать меня, ему, похоже, совершенно все равно, чем я буду занята сегодня и буду ли вообще в состоянии встречаться с ним, он просто взял да невежливо отсоединился. Что ж, в его духе. И снова это издевательское, инородное имя, которое он придумал мне назло, чтобы не называть меня моим настоящим – Катя. И зачем только «меня хотел», мог бы все сказать дочери. Некоторое время мы ехали молча, слушая негромкое радио. Задумавшись, я смотрела в окно на мелькающие машины, расступающийся лес, уютные подмосковные дачи, теснившиеся на прогалинах, и вдруг до боли знакомая мелодия отвлекла меня от созерцания окрестностей. Прежде чем мысль успела оформиться, сработал рефлекс: губы вздрогнули, артикулируя звуки, в сознании яркой вспышкой промелькнул полузабытый образ. Секунда – и в полусонную тишину машины ворвался сильный голос с расщеплением на высоких нотах и запел то, что уже звучало в моей голове:

Дрянна-ая девчо-онка в коро-откой юбчо-онке насмешливо вскинула бровь,

Прищу-урила гла-азки и крутит на пальчик колечко из рыжих волос.

– Ужас какой-то, – пробормотала Далька, втыкая в свои черные кудри наушники.

– Да это радио «Ретро», – словно оправдываясь, уточнил Сережа. – Здесь передают музыку прошлых лет.

Я усмехнулась. Им обоим: и моей 19-летней дочери, и водителю, которому, пожалуй, едва за 30, было невдомек, что по радио «Ретро» звучал убойный хит 90-х и что этот мощный, с джазовыми перекатами голос – между прочим, мой голос. Я покосилась на Дальку, отгородившуюся от мира наушниками и планшетом. А ведь она даже не догадывается, что если бы не этот «ужас», не эта «Дрянная девчонка», перевернувшая мою жизнь, ее самой, пожалуй, и на свете-то не было бы…

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Это были непростые времена. Страна жила экономическими потрясениями, растущей в геометрической прогрессии инфляцией, в воздухе витали слова и понятия, наполнявшиеся новым смыслом: парад суверенитетов, реформы, забастовки, криминальные разборки, ОПГ и т.д. Все вокруг дышало переменами. Привычный уклад рушился и в моей, генеральской семье: мама, преподаватель английского в институте, папа, потомственный военный, командовавший парашютно-десантным полком в Афганистане, и глава семьи дед, ветеран войск ПВО, генерал-полковник в отставке, находились от всего происходящего в недоумении, но меня, семнадцатилетнюю заносчивую девицу Катю Протазанову, это волновало мало. Я была одержима мечтой стать певицей и считала, что имею для этого все основания: семилетняя учеба в Детской музыкальной школе, активное участие в Большом Детском хоре Центрального телевидения и Всесоюзного радио – почти всегда в качестве солистки. Родные, когда-то отдавшие меня в ДМШ и с удовольствием внимавшие из зала, как я чистым, звенящим от задора голосом выводила: «Была бы наша Ро-одина богатой и счастливою, а выше счастья Ро-одины нет в мире ни-че-го!», тем не менее, моего увлечения не разделяли, поэтому я, как и все послушные девочки из хороших семей, поступила на филфак МГУ, а истинные намерения скрывала. Делать это, с одной стороны, было крайне неприятно, ведь родители и дедушка доверяли мне, а с другой стороны, очень легко, потому что в последнее время мой совсем еще не старый, большой и сильный отец вдруг начал хиреть – сказывалось тяжелое ранение, полученное в Афганистане – и все внимание и заботы семьи были прикованы к нему. Я переживала за отца, но отступать от мечты не хотела и не могла, тем более что мечта эта неожиданно стала осязаемой и сама бабахнулась мне в раскрытые ладони.

Как-то после кэвээновской вечеринки в университете, где я солировала на разные голоса, заменяя не только девочек, но и мальчиков, ко мне подошел сутуловатый, пугающе некрасивый человек со спутанными длинными волосами, не скрывающими обширную лысину, и, охватив придирчивым взором, буркнул: «Тебе, бейби, надо петь. Для начала, например, в моей группе. Конечно, придется взять несколько уроков вокала, а то от твоего тембра отдает конкурсом пионерской песни. Быстрой славы не обещаю, но… – он покосился на моих однокурсниц, в ужасе на нас таращившихся, и добавил громкости: – х..рней страдать, как здесь, не будешь точно». Надо сказать, что в то время мою внешность трудно было назвать эффектной. Стесняясь высокого роста, я сутулилась, страдая от излишней худобы, надевала бесформенные вещи, считая свои рыжеватые вьющиеся волосы ужасными, до одури выпрямляла их резиновой шапочкой и собирала в старческий пучок на затылке. Воспитанная в строгих морально-нравственных принципах, я практически не пользовалась косметикой, за исключением бесцветного блеска для губ. И вот такая красавица вдруг взяла, да и выпалила незнакомому человеку: «Надеюсь, вы не думаете, что в благодарность за ваше предложение я буду спать с вами?» Он не рассердился, а лишь фыркнул, скривив узкий, морщинистый рот: «За искренность хвалю, бейби. И вот тебе мой ответ: главное, чтобы ты меня сама об этом не попросила. А то ведь придется тебе тогда уйти… хм, – он смерил меня оценивающим взглядом, – ни с чем. Кстати, меня зовут Юдж, а тебя, кажется, Катя? Прекрасно, будешь Кэт». Вид у Юджа был настолько харизматичный и настолько убедительный, что я поверила ему сразу, так что повторять дважды мне не пришлось. Легкий изгиб судьбы, и все поменялось: в мою жизнь вошли песни Юджа Шерхана, головокружение от недолгой славы, постоянный обман и… Олег.

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Номер полулюкс в гостинице «Савой» состоял из двух частей: вместительной спальни, явно рассчитанной на счастливых супругов, и просторной гостиной, которую Далька тут же захламила своими вещами и гаджетами, но несмотря на внушительные размеры и великолепие в стиле ампир, мне было не по себе: все-таки дико в родном городе останавливаться в гостинице. Но так вышло, что с Москвой меня больше ничего не связывало. 10 лет назад я специально приехала из Америки, чтобы продать родительскую квартиру и вложиться в недвижимость в Майами, а семейное гнездышко, когда-то свитое и выстраданное мной, давно уже не мое, и Бог знает, кто в нем теперь обитает…

Начал сказываться джетлаг: разболелась голова, заломило спину, ужасно клонило в сон. Далька подозрительно исчезла. Заглянув через некоторое время в спальню, я обнаружила ее мирно посапывающей на огромной кровати. Мне тоже, как и Дальке, хотелось провалиться в спасительный сон, но я знала, что должна прийти Генриетта, и было бы неудобно заставлять ее ждать. Сев в гостиной перед большим, хорошо освещенным зеркалом, внимательно осмотрела себя и расстроилась. Когда-то я могла целый день провести на ногах в трудах и заботах, потом полночи развлекать гостей и до утра убирать за ними, и это никак не отражалось на состоянии моей безупречной кожи. Сейчас же волнения, связанные с поездкой, и 18-часовой перелет добавили мне изрядное количество лет. Я попыталась замазать тональным кремом припухлость под глазами и растекшиеся синяки, чтобы хоть немного скрасить свой несвежий вид, но вдруг вспомнила, как Олег безразличным тоном коротко сообщил, что заедет, и решительно выключила подсветку зеркала. Блеска для губ будет вполне достаточно.

Иссохшая, сморщенная, с повисшими, плохо прокрашенными прядями жидких волос, но, как и в юности, чрезмерно экзальтированная Генриетта нашла меня «премиленькой».

– Как тебе идет эта стрижка-каре, ты прямо девочка… Давно постриглась? – сдвигая к переносице смешные, как у кота Базилио, очки, спросила она.

После того, как Далька, связавшись с маргинальным да еще откровенно немолодым рокером, впервые не пришла ночевать, я пошла в салон и, распустив до середины спины свой пышный хвост, приказала обалдевшему парикмахеру действовать. Но Генриетте я, разумеется, этого не сказала.

– Послушай, Протазайчик, как же хорошо, что ты здесь! Столько всего нужно тебе рассказать, столько всего рассказать, – тарахтела Генриетта, не обращая внимания на мою туповатую безучастность. Она упорно называла меня этой кличкой, производной от давно забытой Протазановой, хотя за столько лет я меняла фамилию дважды. Что ж, подумала, невесело усмехнувшись, возможно, мне и придется в скором времени вернуться к истокам.

Особенность характера Генриетты в том и заключалась – она всегда интересовалась лишь фактами, на основании которых делала свои выводы, а полутонов и нюансов не замечала. Генриетта была бы незаменима в прокуратуре или в следственном управлении при сборе вещественных доказательств, но на роль психолога совершенно не годилась. Мы познакомились с Генриеттой Берлин, или Гесей, как ее все называли, в издательстве, куда я, юная студентка, пришла на летнюю практику. В редакционно-издательском отделе пышным цветом цвели редкие экземпляры растений, этакие бабули – божьи одуванчики, младшая из которых давно разменяла седьмой десяток, а старшей лет пять как перевалило за восемьдесят. Увидев этот контингент, я растерялась – а с кем общаться-то и как? Бабули, впрочем, оказались совершенно очаровательными – старая московская интеллигенция, которая потом просто вымерла как класс. Они сразу бросились наперебой меня опекать. Не прошло и дня, как я знала все редакционные тайны, а именно: какой автор с кем из редакторов предпочитает работать, кто ездит на машине, а кто общественным транспортом, сколько внуков у Анны Владимировны, старейшего сотрудника издательства, сколько раз женился и вдовел замдиректора Шпигель, которого я, юная и хорошенькая, непременно должна опасаться и т.д. Когда на третий день, наконец, появилась Генриетта Берлин, литературный редактор отдела – именно ее бабули определили мне в подруги, поскольку она ближе всех подходила по возрасту, ей исполнилось 34 – я уже была всецело подготовлена к встрече с ней и, только взглянув в большие, чуть навыкате глаза цвета спелой сливы, сразу оценила наблюдательность бабуль: с легкой грустью, заносчивая, начитанная, в глубине души (правда, глубина погружения была предельной) добрая.

Проникшись, Генриетта обсуждала со мной и редакционную жизнь, и личную.

– Понимаешь, Протазайчик, – говорила с придыханием, и в этом тоже была ее неповторимая манера, будто она открывала тебе все тайны мироздания, – мне здесь, в этом углу непуганых маразматиков и климактеричек, ничего не светит: ни карьеру сделать, ни замуж выйти. В каждом отделе, на каждой более-менее приличной должности прочно сидят на своих старческих ж..пах мастодонты, которые начинали трудовую биографию еще в «Детгизе» при Самуиле Маршаке и Корнее Чуковском, и уходить на заслуженный отдых они совершенно не торопятся. Отсюда их всех вынесут только вперед ногами, а поскольку люди это старой закалки, то… Короче, полный тухляк. А что касается личной жизни… Есть только один завидный холостяк, вернее, вдовец, замдиректора Клавдий Ефимыч Шпигель, похождениями которого здесь все живо интересуются за неимением лучшего, так вот он вполне мог бы быть соратником Ленина, учитывая его национальность, непролетарское происхождение и возраст. К тому же, если даже закрыть глаза на близость к Ленину, совсем, знаешь ли, не хочется, чтобы старикашка вновь овдовел, а твои дети, если таковые случатся, смирившись с именем матери, до конца дней носили бы отчество Клавдиевичи.

Генриетта Берлин была девушка непростая: с университетским образованием, начитанная, эрудированная, и необычная внешность ее подчеркивала заносчивость характера. Темные завитые локоны волнами спускались по длинной балетной шее к острым плечам; аристократическая горбинка, ломающая прямую линию носа, и высоко поднятый подбородок добавляли высокомерия ее профилю; в больших сливовых глазах навыкате за толстыми стеклами смешных очков проглядывала загадка. В плане личной жизни не только соратник Ленина Клавдий Шпигель не имел никакого шанса, но и любой другой, более молодой и привлекательный, вряд ли мог на что-то рассчитывать. Угодить взыскательному Геськиному вкусу было крайне трудно, почти невозможно, поскольку родилась она, на свою беду, перфекционисткой. С раннего детства, начитавшись стихов и романов, вбила она в свою головку некую идеалистическую схему, прямолинейную и простую: мужчина должен быть всего лишь умен, красив, обеспечен и при этом любить до безумия не только ее, но и женское царство, составляющее ее семейство. Ни один из ее немногочисленных кавалеров в данную схему никаким образом не укладывался. Поначалу, пока девушка была свежа и пикантна, находились и небедные, и вполне симпатичные, которые теряли голову от Геськиного взбалмошного очарования, но не было ни одного, готового пожертвовать собой ради ее высокомерной ханжи-матери, выжившей из ума 90-летней бабушки, двух ее незамужних капризных тетушек и малолетней племянницы, живущей так, будто она – наследница Виндзоров, поэтому, покружившись в угаре недолгой влюбленности, Геська опять оставалась одна и, быстро стряхнув с себя оковы старых отношений, ждала нового чувства и верила, что именно в этот раз уж точно будет оно самое. С каждым прожитым годом коридорчик, ведущий к сверкающему храму идеальных отношений, становился все ýже. Генриетта пребывала в гордом одиночестве, не брезгуя случайными и ни к чему не обязывающими «пересыпами». Снижать планку или уступать она упрямо не желала, жила в своем «прóклятом» бабьем царстве, изрядно поредевшем – мать и бабушка умерли – люто его ненавидела и истово любила. Карьеры она тоже не сделала – так и работала в своем издательстве, сумев дорасти до начальника редакционно-издательского отдела. Прирожденная сплетница, старомодная, нелепая, экзальтированная, нетерпимая, она вызывала у многих отторжение, от долгого общения с ней сводило скулы и кружилась голова, но она была единственной, кто все эти годы не забывал, когда у меня или у моей дочери день рождения, единственной, кто интересовался, как у нас дела, писал, звонил, сообщал новости, кто безвозмездно помог мне с продажей московской недвижимости, и я очень ценила это.

Выслушав долгий рассказ о болезнях пожилых тетушек и о художествах уже почти сорокалетней племянницы, у которой, несмотря на солидный возраст, ума ни на грамм не прибавилось, я робко напомнила о том важном, ради чего она сегодня приехала и чем так спешила со мной поделиться.

– Да, может, ты уже знаешь, это я вот узнала только что, случайно… – Генриетта странно замешкалась и уткнулась сливовыми глазами в пол. – В интернете появилось…

– Что такое? – предчувствуя недоброе, занервничала я.

– Да-а… У меня было дел полно, и потом я не любитель копаться в интернете, а знакомых таких у меня нет, поэтому…

– Гесь, пожалуйста. Что случилось?

– Шерхан…– она еще не сказала вслух, но я все почувствовала сжавшимся, осевшим сердцем, – умер… Ой, да ты побледнела как! Тебе что, нехорошо? Милая, но ведь это неудивительно, он ведь та-ак пи-ил…

Она все говорила и говорила о том, что всем известно и без нее: о бренности бытия, пагубности богемного образа жизни, об иллюзорности состояния нирваны, в которое погружаются принявшие дозу наркоманы и пьяницы, о том, что за все грехи неизбежна расплата, а я сидела на диване и, тупо глядя прямо перед собой, повторяла слова: «Шерхан умер… Умер Шерхан…», постигая их страшный смысл, и вспоминала, что он сделал для нас, для меня…

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

В группе «RedКэт» все замечательно совпало: и легкие, попадающие в настроение мелодии, и незамысловатые тексты, и голоса с широким диапазоном на любой, самый взыскательный вкус. И даже название группы ложилось в тренд. В те времена всем нравилась непонятная иностранщина, а в нашем случае еще обыгрывались слова кошка, cat – Катя, Кэт и прилагательное red, которое, конечно, относилось к моим волосам, от природы имевшим рыжеватый оттенок, а теперь под напором Шерхана жестоко перекрашенным в вульгарный красный цвет. Таким образом, название сразу указывало, кто в группе главный, но ребята попались веселые, и никто ни на кого не обижался, во всяком случае, мне так казалось. Все они были еще и замечательными музыкантами: клавишник Славка Бекмамбетов по прозвищу Бек, гитарист Серега Дорохов, для всех СиДо или Сид, ударник-виртуоз Леха Ширяев, которого, понятное дело, по имени тоже никто не звал, на разные лады склоняя его растаманскую фамилию. Но настоящим лидером группы, ее идейным вдохновителем и организатором был Евгений Хаев, в мире шоу-бизнеса известный как Юдж Шерхан. Удивительно разносторонний человек, да что там, просто гений, он когда-то закончил Высшие режиссерские курсы, хорошо понимал музыкальную драматургию, театр, стоял у истоков такого явления, как вокально-инструментальный ансамбль. Выступал, причем, виртуозно сразу в нескольких лицах: автор сценария, режиссер, музыкант, поэт, хореограф. И главное – Юдж писал музыку, и музыку неплохую. За два часа он мог сочинить симпатичную мелодию, а потом еще за час придумать к ней простенький текст и слабать практически на любом музыкальном инструменте, да так, что все это звучало и намертво въедалось в память незатейливыми припевами-куплетами. Модные в те годы ВИА с удовольствием перепевали его, как он сам их называл, «песнюрки», обращались к нему с просьбой поставить номер – тогда слово «клип» еще не употреблялось – короче, полезных связей у Юджа скопилось предостаточно, и деньги текли к нему стремительным полноводным потоком, однако долго не задерживались, все время просачивались между пальцами. С его умением находить нужных людей и пробивать лбом стены он легко мог стать известным композитором, поэтом или даже исполнителем – пел он тоже весьма неплохо – но беда была в том, что все эти, по его выражению, «ля-ля, б.я-б.я» его решительно не интересовали. Шерхана влек андеграунд, выплеснувшийся в конце 80-х из подвалов и подворотен, его драйв, жесткие роковые интонации, исполнение-крик на разрыве связок, саднящая боль оголенных нервов. Он метался, пытаясь писать и нашим, и вашим – не получалось. Попсовые путы были слишком тяжелы, и освободиться от них он не мог. От вечного разлада с самим собой Шерхан срывался, в самый неподходящий момент уходил в штопор тяжелого запоя, потом из него с большим трудом выбирался, посеревший, злой и какой-то истерзанный, но с ворохом новых песен, две или три из которых непременно становились хитами.