Тайна старой квартиры

Глава пятая. Кот, который знает больше

Тело наконец унесли, завернув в простыню и погрузив на видавшую виды санитарную машину, увезли туда, где больше для проформы будут выяснять то, чего уже не изменить.

Жильцы дома, давясь словами и путаясь в показаниях, объяснились с уставшим милиционером и поднялись обратно в квартиру, и каждый из них вдруг почувствовал одно и то же: их общее жилище стало другим. Те же стены, потемневшие от времени и ленинградской сырости. Тот же длинный и узкий коридор, по которому еще вчера с грохотом бегали дети и где по вечерам спорили из-за очереди на плиту. Те же запахи кухни - жареного лука, керосина, чайной заварки, залитой кипятком, и сырого дерева от облупившихся оконных рам, не знавших малярной кисти уже лет десять. Но теперь дом будто сжался внутри себя, затаился, насторожился. Будто старые кирпичные стены вдруг обрели чуткий слух и теперь вслушивались в каждый шорох вместе с людьми. Что еще произойдет? И самое главное, с кем?

Жильцы говорили шепотом. Двери закрывали осторожно, со щелчком проверяя замки и еще несколько секунд задерживаясь у них ладонью, словно опасаясь, что кто-то с той стороны попытается открыть снова. А любой неожиданный звук, будь то скрип половицы под чужим шагом, звон посуды в чьей-то комнате или далекий трамвайный гудок за окном, заставлял людей вздрагивать и на мгновение замирать, прислушиваясь к собственному сердцу.

Алексей вернулся в свою комнату - в кабинет с высоким потолком и обитыми деревянным панелями стенами. Он не знал, чего хотел больше: тишины, которая позволила бы не думать, или разговора, который отвлек бы от того, что он видел сегодня во дворе.

В редакцию он так и не попал. Отправил записку с мальчишкой-курьером, короткую, нелепую строчку о том, что задержан по домашним обстоятельствам. Формулировка была глупой и почти смешной в своей казенной бездушности, но ничего другого он не придумал. Писать «по причине смерти соседки» было бы слишком странно.

«Домашние обстоятельства» звучали скучно, но не требовали пояснений. Но за этой обыденной формулировкой пряталась смерть. Смерть девушки, которая еще вчера смеялась на кухне и спорила из-за сахара, свесив ноги с подоконника и болтая чашкой в руке.

Он зажег лампу, хотя за окном стоял день, и сел за письменный стол. Голова была тяжелой, как после долгой болезни, а мысли ворочались медленно и неохотно, постоянно возвращаясь к одному и тому же: мокрые камни двора-колодца, темное платье, распустившиеся волосы, прилипшие к камням влажным венцом. И лицо - не испуганное, а удивленное. Как у человека, который до последней секунды не верил, что с ним действительно происходит что-то страшное, и умер с этим недоверием на губах.

Старый кабинет казался теперь еще более чужим, чем в первый день. Темные деревянные панели на стенах уходили в полумрак, теряясь в углах, куда даже дневной свет боялся заглядывать. Книги на полках - старые, в потрескавшихся переплетах, с выцветшими корешками пахли пылью, и вдруг этот запах показался Алексею запахом самого времени: того, что ушло из этого дома навсегда и оставило после себя только молчаливые вещи, которым нет никакого дела до живых. Массивный письменный стол стоял перед ним. Он был тяжелый, мрачный, удивительно спокойный, будто все происходящее в квартире, смерть Нины, страх соседей, шепот по ночам, не имело к его темному дереву ни малейшего отношения.

Алексей машинально выдвинул верхний ящик, просто чтобы занять руки, чтобы сделать хоть что-то привычное, чтобы не сидеть без движения, глядя в одну точку. Внутри, как и в прошлый раз, лежали пустяки: старая чернильница с засохшими на донышке синими каплями, похожими на крошечные замерзшие озера; несколько забытых пожелтевших кнопок, рассыпавшихся по деревянному дну; красный, с оплавленным краем обломок сургуча, напоминающий застывшую каплю крови. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз.

Он уже хотел закрыть ящик, как вдруг что-то остановило его. Какая-то неуловимая мелочь, а именно - странное чувство неправильности. Алексей нахмурился и посмотрел внимательнее. Дно ящика казалось слишком высоким, сантиметра на два, может, на три, но взгляд цеплялся за эту особенность, не в силах ее игнорировать. Он медленно провел пальцами по дереву, ощущая под подушечками сдержанное тепло - обычную, живую теплоту хоть и старой, но настоящей древесины, которая помнила прикосновения многих рук. Потом осторожно постучал костяшками. Звук был глухим, совсем не таким, каким должен был быть у пустого ящика. Не звонким, отзывчивым, гулким, а придавленным, будто под тонким дном лежало что-то мягкое или, напротив, слишком тяжелое, отнимавшее у пустоты право на отзвук.

Алексей выдвинул ящик до конца, заглянул внутрь, осмотрел каждую щель, каждый стык, каждый уголок, где могла бы спрятаться потайная пружина. Ничего. Ни малейшей щели, ни крошечной ручки, ни подозрительной царапины, которая могла бы выдать секрет. Только старое, стертое, потемневшее от десятилетий дерево, покрытое сетью мелких трещин, как морщины на лице человека, прожившего долгую и нелегкую жизнь.

Но дно было слишком высоким. И это не давало покоя.

Алексей откинулся на спинку стула и усмехнулся собственной затее неловкой, полудетской усмешкой, которой человек прикрывает нелепость своих подозрений.

- Прекрасно, - сказал он сам себе, и голос его прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал не ему вовсе. - Теперь я подозреваю ни в чем не повинную мебель.

Шутка не удалась. Губы лишь болезненно искривились, сложившись в горькую гримасу, которая тут же погасла, не найдя отклика ни в чем - ни в тишине комнаты, ни в собственном сердце.

Он закрыл ящик.

И в ту же секунду за дверью послышался странный звук. Это были точно не шаги, а скорее смутное ощущение осторожного, почти невесомого прикосновения. Будто кто-то задержался у его двери, прижавшись лбом к косяку, и прислушивался, едва дыша в щель между старыми, рассохшимися досками, стараясь не выдать себя ни единым лишним движением.

Алексей замер, превратившись в один сплошной слух. Сердце толкнулось где-то в горле и затихло, будто тоже от страха. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся со стула, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, подошел к двери и резко, не давая себе времени на раздумья, распахнул ее настежь.

Коридор был пуст. Только серая полуденная полутьма, только привычные запахи старого дерева и керосиновой лампы где-то в соседней комнате. Ни души. Ни шороха. Только лампочка под потолком слабо покачивалась, хотя никто не проходил мимо.

- Снова кажется, - пробормотал Алексей с раздражением, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы плеч, стекая куда-то вниз, к коленям, которые вдруг стали ватными.

Он опустил глаза, и в полумраке коридора, у самого порога увидел черного кота.

Тот сидел неподвижно, как изваяние, как древний страж, забытый хозяевами у дверей заброшенного храма. Тот смотрел не на Алексея, а вглубь квартиры, туда, где коридор терялся в черноте, где даже днем было темно, как ночью. Кот как будто ждал, что его впустят, но не просился, не мяукал, не терся о косяк. Просто сидел и смотрел. В его желтых, чуть светящихся в полутьме зрачках мерцало что-то настороженное, почти человеческое.

Алексей негромко чертыхнулся, больше для себя, чем для кота, который все равно не понял бы ни слова, даже если бы говорил на всех языках мира.

- Так вот, кто меня пугает! - сказал он, стараясь придать голосу бодрость, которой не чувствовал ни на грамм. - Это ты, да, меховая шкурка? Как тебя хоть зовут?

Кот не ответил. Он даже не повернул головы. Только медленно моргнул один раз, как часовой, который подает знак: «Все в порядке, но бдительности не теряй». Алексей проследил за его взглядом, и только тогда понял, что кот смотрит не в темноту, а на лампочку в самом конце коридора. Та медленно и равномерно покачивалась, как маятник старых часов. Туда-сюда. Туда-сюда. Хотя сквозняка в коридоре не было: двери всех комнат плотно закрыты, окно в торце забито фанерой, и в целом в коридоре не было ни щели, ни дуновения ветра.

А лампочка все равно качалась, будто кто-то невидимый только что толкнул ее плечом, проходя мимо. Тень от нее ползла по стене - длинная, черная, ломаная, как чужой силуэт, распластанный по старым обоям в мелкий цветочек. И Алексею на мгновение почудилось: тень движется не вслед за лампочкой, а сама по себе. Скользит вдоль стены куда-то в сторону черной лестницы, туда, где даже в полдень царил липкий, почти осязаемый полумрак.

Кот медленно поднялся, ступая мягко, неслышно, и пошел в ту сторону, куда указывала тень, не оглядываясь и не оборачиваясь.

Глава шестая. Решимость

Смерть всегда меняет пространство. Особенно в коммунальной квартире, где чужая жизнь поневоле становится частью твоей собственной.

На следующий день после того, как Нину унесли со двора, с утра неожиданно пошел мокрый снег, возвращая Ленинград из сырой, но все-таки весны снова в зиму. Крупные хлопья лениво кружились над Фонтанкой и сразу таяли на чёрной воде канала, на гранитных ступенях, на крышах изредка проезжающих машин и кутающихся в пальто прохожих. Ленинград снова выглядел серым, промокшим и усталым, будто ночью он очень мало спал, а больше ворочался, никак не мог улечься, да все думал о странностях, что в нем творились. Совсем как Воронов.

Алексей сидел в редакции, но почти не слышал, что говорил ему редактор. Перед глазами молодого человека всё время стоял двор-колодец, и это ужасно выматывало. Он пытался не думать о том, что увидел вчера утром, но в голове то и дело всплывало темное платье Нины, странное – не испуганное, а удивленное выражение на её лице, будто в последний свой миг она увидела рядом с собой человека, которого не ожидала увидеть, и мокрые холодные камни, на которых девушку обнаружили.

- Воронов!

Алексей вздрогнул и оторвал глаза от чистого листка, который перед ним лежал.

- Да?

Редактор раздражённо постучал карандашом по столу.

- Я спрашиваю: вы материал сдадите сегодня или мне самому ехать на завод?

- Сдам.

- Тогда пишите, дорогой, пишите, а не смотрите в окно так, будто мечтаете о небесных кренделях.

Алексей кивнул, но работать всё равно не мог. В квартире на Фонтанке происходило что-то неправильное. Он чувствовал это почти физически. И связано оно было даже не с убийством Нины. Скорее, чувствовал Воронов, смерть девушки – лишь следствие. А дело там совсем в другом. Это подтверждалось двойной, какой-то скрытной частью жизни его соседей. Юноша понимал, что все логично, и у каждого жильца есть собственные скелеты в шкафу, говорить о которых им попросту не хочется. Но, когда дело касается убийств, а смерть Нины никак не походила на естественную, стоит отбросить всякую деликатность к прошлому соседей. А с другой стороны, какие у него были полномочия, чтобы вмешиваться в жизнь чужих людей? Или все-таки были?

Наверное, именно в этот момент Алексей понял: как бы он не хотел устраниться от произошедшего, но человеческое беспокойство, профессиональный интерес и журналистская чуйка не дадут ему оставить это дело на отписку милиции. Сейчас он соберется с мыслями, напишет важную заметку в завтрашний номер о передовиках завода «Красный путиловец», а потом займется расследованием. Эта мысль сначала напугала Воронова, но потом он понял, что, решив сейчас окончательно, он будто бы испытал облегчение. Все теперь стало ясным, как погожий день. И чем быстрее он поймет, что за странности творятся в доме на Фонтанке, тем больше жизней спасет. То, что смерть девушки-болтушки – лишь первая в цепочке странных происшествий, Воронов отчего-то не сомневался.

К вечеру снег превратился в ледяную кашу, которая хрустела под ногами, создавая неприятный наст. Ноги в поношенных штиблетах промокли от влаги, холодный ветер забирался под воротник тоненького пальто, но Алексей не замечал этих перипетий судьбы. Он был увлечен размышлениями, версиями и планом опроса свидетелей.

В коммунальной квартире, куда влетел Алексей, не чуя вымокших ног, было тихо и темно. В общем коридоре пахло сырым углем. Видимо, кто-то из соседей промерз в сырой комнате и решил растопить камин. Так и быть, у входа в комнату Виктора Михайловича стояло погнутое ведро с остатками черной пыли в нем и рядом совок, которым обычно вычищали из печки золу.

В квартире было тихо, даже на кухне стояла непривычная тишина. Не шипели примусы, и Анна Петровна не ходила размашистыми шагами по коридору, покашливая.

Лиза сидела на стуле у кухонного окна в полном одиночестве. Перед ней стоял нетронутый стакан с чаем, давно остывший и подёрнувшийся мутной плёнкой. Девушка смотрела во двор, но, кажется, ничего там не видела, а была погружена лишь в свои мысли. При свете керосиновой лампы её лицо казалось особенно бледным.

Алексей, сам того не ожидая, вдруг заметил, какие у неё тоненькие руки - почти прозрачные у запястий, с чуть выступающими синими жилками вен. Растерянный вид ее говорил о том, как сильно она устала за эти два дня не внешне, а внутренне. Как ранена была ее душа, которая неимоверно хотела оплакивать подругу, но слезы не могли пролиться, они остановились где-то по пути к глазам. Будто смерть Нины неожиданно заставила её почувствовать хрупкость всего привычного мира вокруг.

- Вы не ужинали? - спросил Алексей, выкладывая из бумажного пакета на стол кое-какую снедь – банку консервов, четверть черного хлеба и сушки к чаю.

Лиза вздрогнула и обернулась.

- Не хочется.

Он сел напротив. Некоторое время оба молчали. На кухне было тепло, но тревога словно въелась в стены вместе с запахом керосина и старого дерева.

За окном медленно падал снег, еще не зная, что в луже на каменной мостовой ему придется растаять и превратиться в грязь.

- Милиция приходила? - спросил Алексей.

Лиза кивнула.

- Снова спрашивали одно и то же. Не было ли у Нины знакомых. Не уходила ли она раньше. Не говорила ли чего-нибудь странного.

- И?

- Кажется, они считают, что это несчастный случай.

Она произнесла это почти шёпотом, но в голосе прозвучала горечь.

- А вы?

Лиза долго не отвечала.

Потом тихо сказала:

- Я думаю, Нина чего-то боялась.

Алексей поднял голову.

- Почему?

Лиза провела пальцем по краю стакана.

- Последние дни она всё время смотрела во двор. Несколько раз спрашивала меня, не замечала ли я чужого возле дома.

- Какого чужого?

- Не знаю. Она сама не говорила.

- А вы не спрашивали?

Лиза едва заметно улыбнулась.

- Нина любила тайны. Ей нравилось, когда она одна знает то, что не знают все вокруг.

На секунду в воображении Алексея снова возникла прежняя Нина - смеющаяся, шумная, живая. И от этого стало только тяжелее.

- Она с кем-нибудь встречалась? - осторожно спросил Алексей.

Лиза нахмурилась.

- Возможно.

- С тем человеком, который приходил к Лидии?

- Может быть.

- Лидия его знает?

- Не уверена.

В коридоре скрипнула дверь и за нею раздались быстрые шаги.

Оба невольно замолчали.

Но это оказался Виктор Михайлович. Он прошёл мимо кухни, вынес на черную лестницу ведро из-под угля, рассеянно кивнул им и снова исчез в коридоре.

Когда шаги стихли, Лиза заговорила тише:

- За день до исчезновения Нина с кем-то поссорилась.

- С кем?

- Я не видела. Только слышала голоса в коридоре.

- Мужской?

- Да.

- О чем они говорили?

Лиза покачала головой.

- Не разобрала. Но Нина потом была очень испугана.

- Она рассказывала вам?

- Нет. И это было странно.

- Почему?

Лиза впервые посмотрела Алексею прямо в глаза. И он увидел, что на ее ресницах блеснули слезы.

- Потому что Нина рассказывала мне всё. А в этот раз промолчала.

На кухне снова стало тихо.

За стеной выше этажом кто-то глухо кашлянул.

Алексей вдруг понял, что ему мучительно хочется защитить эту девушку - от чертовщины, творящейся в квартире, от страха, от всей этой тяжёлой, липкой тревоги, которая постепенно заполняла дом. Странное чувство, совсем новое для парня. Он не привык думать о ком-то ещё. Но сейчас ему казалось неправильным, что Лиза сидит здесь одна, с остывшим чаем и испуганными глазами, в доме, где по ночам кто-то ходит по коридорам, а люди начинают погибать один за другим.

- Вы боитесь? - спросил он неожиданно.

Она помолчала.

Потом честно ответила:

- Да.

И это короткое слово прозвучало страшнее, чем если бы она закатила истерику. Потому что Лиза, несмотря на свою хрупкость, не была человеком, который легко признаётся в страхе.

Алексей хотел что-то сказать, но в этот момент сверху послышался глухой удар на черной лестнице, будто кто-то уронил тяжёлый предмет. Потом – снова тишина.

Оба вздрогнули. Алексей решительно поднялся и подошел к двери. Секунда и он распахнул ее резко, от чего дверное полотно жалобно пискнуло. В темноте черной лестницы было тихо. И только пустое ведро валялось внизу лестничного пролета. Это было странным, на запасной лестнице не было сквозняков.

- Что там? – с тревогой спросила девушка.

- Ничего, просто Виктор Михайлович поставил ведро неровно, оно и упало. – как можно спокойнее ответил Воронов, чтобы ее не пугать.

Лиза медленно перевела бледное лицо на юношу.

- Кто-то ходит по ночам.

Алексей почувствовал, как внутри неприятно похолодело. Значит, не одному ему так кажется которую уж ночь?

- Вы уверены?

- Я слышала вчера. И позавчера тоже.

- Может, жильцы?

- Нет.

Она сказала это слишком быстро и уверенно. И Алексей отчётливо понял: кто-то действительно приходит сюда по ночам. Не случайно. Ищет что-то. И ему, Алексею Воронову, предстоит разобраться, что именно.

Глава седьмая. Павел

Подозрение поселилось в квартире тихо, как плесень. Ее не сразу замечаешь, а потом раз, и она уже повсюду. Алексей почувствовал это, едва войдя на кухню: разговор у стола оборвался так резко, будто его перерезали ножницами. Анна Петровна размешивала что-то в кастрюльке с видом человека, давно не верящего в людей. Виктор Михайлович сидел перед аккуратно сложенной газетой, но не читал ее. Лиза резала хлеб тонкими ломтями, и по тому, как она держала нож, было ясно: разговор был неприятный.

- О чем говорили? - спросил Алексей, наливая чаю.

- О том, - резко поставила ложку Анна Петровна, - что некоторые люди по ночам домой возвращаются так, будто не домой, а на склад.

- Вы кого имеете в виду?

Анна Петровна посмотрела на дверь.

- Павла.

Имя повисло в кухне тяжело и неприятно.

Павел жил в дальней комнате у конца коридора. Работал на заводе, возвращался поздно, ходил быстро и шумно, дверями хлопал так, что дрожали стекла. Алексей успел перекинуться с ним всего парою слов, но уже заметил в нем ту резкую молодую раздражительность, которая часто бывает у людей, слишком рано решивших, что жизнь им недодала.

- Он вчера опять пришел за полночь, - сказала Анна Петровна. - И не один раз.

- Как это?

- Сначала ушел. Потом вернулся. Потом опять куда-то выходил. Бродил полночи, дверями хлопал, я слышала.

Слышать - не значит видеть, - сухо заметил Виктор Михайлович.

- В этой квартире слышать иногда достаточно.

Лиза молчала, опустив глаза. Алексей повернулся к ней:

- Ты тоже слышала?

Она помедлила.

- Да. И раньше тоже. Но после смерти Нины… все кажется иным.

Марфа Степановна вдруг тихо сказала из угла:

- У него с Ниной нехорошо было.

- Что значит нехорошо?

Старушка поджала губы.

- Ссорились. До того, как она пропала.

- Я тоже слышала, - подхватила Анна Петровна. - Она ему сказала: «Не смей больше просить». Вот так и сказала.

Лиза подняла голову.

- Я этого не слышала.

- А я слышала.

- Анна Петровна…

- Что? Молодые тоже бывают жадные, - отрезала та.

Это слово – «жадные» прозвучало особенно неприятно. Алексей вдруг вспомнил Нинину комнату: аккуратно оставленное платье, чашку на столе, пальто в коридоре. И след на рукаве - четыре пальца и отдельно большой, чуть в стороне. Кто-то держал ее очень крепко.

- А что он мог у нее просить?

Никто не успел ответить.

Из коридора донесся тяжелый шаг.

В дверях кухни появился Павел. Высокий, широкоплечий, с красными от холода руками и упрямым лицом, на котором слишком явственно проступала усталость. Волосы влажные, пальто расстегнуто, сапоги в грязи.

Он сразу понял, что разговор был о нем.

- Чего уставились? – грубо бросил парень.

Анна Петровна отвернулась к плите. Виктор Михайлович аккуратно сложил газету. Лиза опустила глаза. И только Алексей смотрел на Павла прямо.

- Вы поздно вернулись вчера.

- А вам какое дело?

- После смерти Нины всем есть дело.

Лицо Павла изменилось - не сильно, только в уголках рта появилось что-то жесткое.

- Я на заводе был.

- До ночи?

- А потом по делам.

- По каким?

- Личным.

Он взял из своего шкафчика кусок хлеба, но есть не стал. Сжал его в руке так, что мякиш смялся.

- Вы с Ниной ссорились? - спросил Алексей.

Павел резко поднял глаза.

- Кто сказал?

Анна Петровна кашлянула. Павел посмотрел на нее, потом снова на Алексея.

- Ссорились. И что?

- Из-за чего?

- Не ваше дело.

- Возможно, уже мое.

Павел шагнул ближе. Кухня притихла, даже примус перестал шипеть так громко.

- Вы, товарищ журналист, - сказал он низко, - лучше пишите про своих ударников. А в чужую жизнь не лезьте.

Он бросил смятый хлеб обратно на стол и вышел. Дверь хлопнула так, что у Анны Петровны звякнула крышка на кастрюле.

- Вот видите, - тихо сказала та. – Люди с чистой совестью так не говорят.

Но Алексей не был уверен. Павел был груб, он что-то скрывал. Но страх в его глазах, когда прозвучало имя Нины, был не похож на вину. Скорее на испуг человека, которого загнали туда, куда он не хотел попадать.

Алексей поставил стакан и вышел вслед, не за Павлом, но во двор.

Федор колол дрова у флигеля. Неторопливо, привычно - каждый удар точный, без лишнего замаха. Увидев Алексея, он не остановился, только чуть замедлился.