- -
- 100%
- +
- Вопрос есть, - сказал Алексей.
- Спрашивайте.
- Вы давно здесь?
- В доме-то? - Федор опустил топор и вытер руки о ватник. - С пятого года.
- То есть, вы застали революцию?
- Конечно, куда б я делся отседова. Так и живу тут, как прежние хозяева съехали.
- Съехали?
Федор помолчал.
- Ушли. Все ушли, кто как, по-разному. – расплывчато объяснил дворник, так, что понятнее Алексею не стало.
- Комната, где я живу. Чья она была?
Старик посмотрел на него долго, так, будто примеривался, сколько можно сказать и сколько лучше промолчать.
- Горских. Ювелир был. Хороший человек.
- Что с ним стало?
- Восемнадцатый год, сами понимаете.
Алексей понимал. Но все-таки спросил еще:
- А дети у него были?
Что-то в лице Федора дрогнуло - едва заметно, как вода под слабым ветром.
- Был мальчик. Митя.
- Что с ним стало?
- Не знаю, - сказал Федор и отвернулся к поленнице. - Давно это было.
Врал. Алексей это понял сразу: по тому, как дворник снова взял топор и отвел взгляд слишком быстро.
- Федор. В комнате стоит старый письменный стол. От Горских остался?
Дворник не обернулся.
- От него.
- Вы никогда не пробовали заглянуть внутрь?
Долгая пауза. Удар топора. Еще один.
- Нет, - сказал Федор наконец. - Не мое это дело.
Но руки его сжали топорище чуть крепче.
И Алексей впервые подумал: не он один знает о столе. И не он один молчит.
В редакции в тот день он почти не работал. Сидел, делая вид, что правит заметку о заводском собрании, а сам раскладывал по порядку то, что знал.
Итак, в 1918 году ювелир Горский исчез из дома и больше тут не появлялся. Надо бы выяснить в архиве, куда – занес пометку в свой блокнот Алексей. Стол остался в комнате, которую теперь занимал Воронов. Он принадлежал ювелиру. Мог ли Горский что-то спрятать в столе? Понятно, что не золото. Хотя… Алексей задумался. Кто-то об этом знает. Кто-то ходит по ночам и ищет. Нина жила в соседней комнате, слышала эти шаги раньше других и боялась. Спрашивала Лизу про чужого возле дома. За день до гибели с кем-то поссорилась. Сказала: «Не смей больше просить». Павел просил ее о чем-то. Она отказала. Он ссорился с ней и что-то продавал по ночам. Но если Павел убийца, зачем ему теперь лезть в ее комнату? Что он там ищет? Или ищет не он?
Алексей отложил карандаш.
Два человека ходят по квартире ночами. Павел - с понятной корыстью. И кто-то еще - с другой целью. Тот, кто знает про стол и какие-то сокровища в нем.
К полудню к нему подошел Иван Аграфенов, как всегда, легко и весело, с папкой под мышкой и тем быстрым взглядом, который скользил по лицу и сразу все замечал.
- Вы сегодня выглядите так, будто собираетесь разоблачить министра-коррупционера.
- Пока только соседа.
- Это опаснее. Министры далеко, соседи рядом.
Иван сел на край стола.
- Из-за той девушки?
- Она погибла не случайно.
Иван помолчал.
- У вас есть подозреваемый?
- Есть человек, который слишком много врет. И есть ощущение, что он врет не о том.
Иван чуть наклонился вперед:
- То есть?
- Павел - рабочий из нашей квартиры. Он ссорился с Ниной, но я не уверен, что он убийца. Он сам кого-то боится.
- Он продает вещи?
- Откуда вы знаете?
- Догадываюсь. В старых коммуналках всегда что-нибудь пропадает - ложки, рамки, книги. Потом все это оказывается на толкучке.
Иван сказал это легко. Возможно, хотел пошутить и разрядить обстановку, но шутка не удалась.
- Ты хорошо знаешь коммуналки? - спросил Алексей.
- Кто же их теперь не знает.
- Можешь помочь? - спросил Алексей неожиданно для себя.
- Чем?
- Узнать, куда Павел ходит после работы.
- Следить?
- Наблюдать.
- Разница принципиальная? – снова пошутил Аграфенов и Алексей, наконец, позволил себе улыбнуться. Но не потому, что ему было смешно, а, чтобы поддержать приятеля.
- Для журналиста - да.
Иван тихо засмеялся.
- Хорошо. Понаблюдаем.
Вечером они встретились у проходной завода. Над Ленинградом повисла густая сизая мгла, в которой фабричные трубы казались черными мачтами затонувших кораблей. Из ворот валили рабочие - усталые, мокрые, с лицами, потемневшими от копоти и холода.
Павел вышел одним из последних. Оглянулся, не как человек, ожидающий знакомого, а как человек, боящийся увидеть того, кто ему не нужен. И быстро пошел в сторону переулков.
Алексей и Иван держались поодаль.
- У вас талант, - прошептал Иван. - Вы идете за человеком так заметно, что он должен быть слепым, чтобы не обернуться.
- Тогда иди ты.
- Я? Я слишком честен для слежки.
- Вот именно.
Павел свернул в темный сквозной двор, потом еще в один. Улица становилась все уже, темнее, грязнее. Здесь пахло углем, конским навозом и дешевым самогоном. В подворотнях стояли люди, разговаривали коротко, вполголоса, и замолкали, когда мимо проходили чужие.
Наконец Павел остановился у низкой двери в полуподвал. Постучал. Ему открыли. Исчез внутри.
- Приятное место, - тихо сказал Иван.
- Знаешь, что это?
- Похоже на скупщика. Или на человека, который очень не хочет платить налоги.
Они ждали почти двадцать минут. Когда Павел вышел, в руках у него уже ничего не было, но карман пальто заметно оттопыривался. Он снова оглянулся и быстро пошел прочь. Алексей хотел двинуться за ним, но Иван удержал его за рукав.
- Не надо. Он сейчас испуган. Если заметит нас, все испортим.
- Значит, что-то продал.
- Похоже.
- Вещи из квартиры?
Иван помолчал дольше обычного. Смотрел на темную дверь с выражением, которое Алексей не сразу смог прочитать.
- Вопрос в том, чьи вещи он продает, - сказал он наконец. - И знает ли он сам, что именно у него в руках.
Алексей посмотрел на него.
- Что ты имеешь в виду?
Но Иван уже улыбался - снова легко и непринужденно.
- Ничего. Просто думаю вслух.
Когда Алексей вернулся домой, было уже поздно. На кухне никого не было, только кот сидел на столе и невозмутимо вылизывал лапу.
Павел пришел почти сразу после него. Алексей, услышав, как громко хлопнула входная дверь, вышел его встретить в коридор. Их взгляды встретились.
- Следил? - спросил Павел.
Значит, все-таки он заметил их – его и Ивана.
- Наблюдал.
- И что увидел?
- Ты что-то продал скупщику, в переулке за Обводным.
Павел побледнел.
- Тогда скажи, что, если обвиняешь.
- Ты мне скажи.
- Докажи сначала.
- Нина знала?
Павел дернулся так, будто Алексей ударил его. И вот это движение сказало больше, чем любой ответ.
- Она знала, - тихо сказал Воронов, подтверждая свою догадку. - Поэтому вы ссорились. Поэтому она сказала тебе «не смей просить». Ты просил ее молчать.
- Замолчи.
- А она не захотела.
- Я сказал, молчи!
Павел схватил его за ворот пальто и прижал к стене. Из своей комнатки выбежала Лиза. Дверь Виктора Михайловича открылась и взволнованное лицо в пенсне выглянуло из-за дверного полотна. В коридоре сразу стало тесно от людей, дыхания и страха. Павел отпустил Алексея. Руки у него дрожали.
- Я ее не убивал, - сказал он неожиданно глухо.
И в этих словах было столько отчаяния, что Алексей впервые почти поверил ему.
- Я ничего ей не сделал.
- Тогда что ты продавал?
Павел посмотрел на Лизу, на Виктора Михайловича, на темные двери комнат.
- Не здесь.
И ушел к себе. Дверь захлопнулась.
Лиза подошла к Алексею.
- Вы в порядке?
- Да. - он помолчал. - Скажи мне одну вещь: Нина никогда не говорила о вещах в квартире? О старых вещах. О том, что здесь было до нас.
Лиза удивленно посмотрела на него.
- Нет. А почему вы спрашиваете?
- Просто думаю, - сказал он. - Может, Павел продавал не то, что взял у жильцов. Может, он нашел что-то в самом доме – вещи бывших хозяев?
Лиза медленно перевела взгляд на дверь его комнаты - туда, где за ней стоял тяжелый письменный стол. И ничего не сказала. Но по лицу ее прошло что-то - тень узнавания, быстрая и сразу спрятанная.
Алексей заметил это.
Той же ночью он все никак не мог улечься.
Сидел без лампы у стола, положив руки на темное дерево, и думал. В квартире стояла тишина - настоящая, плотная, такая бывает только глубокой ночью в старых домах, когда даже стены перестают скрипеть и просто слушают.
Шаги появились около двух.
Осторожные. Медленные. Не Павловы - тот ходил тяжело и прямо. Эти были другие: мягкие, почти неслышные, с долгими паузами между шагами, будто человек останавливался и прислушивался.
Алексей встал.
В полумраке коридора он увидел фигуру у двери Нининой комнаты - согнувшуюся над замком, с тонким металлическим предметом в руке.
Сделал шаг. Половица предательски скрипнула.
Фигура резко обернулась.
Это был Павел. Лицо серое, испуганное, с каплями пота на лбу, хотя в коридоре было холодно.
- Ты? - прошептал Алексей.
Павел прижал палец к губам. Покачал головой - резко, почти отчаянно.
И в тот же миг оба услышали.
Где-то в глубине квартиры, в той ее части, куда не доходил даже слабый свет ночника, медленно и очень осторожно открылась дверь.
Павел побледнел так, что даже в темноте это было видно.
- Это не я, - выдохнул он едва слышно. - Это не я хожу по ночам. Слышишь? Я сам пытаюсь понять - кто.
Алексей смотрел в темноту коридора.
Там было тихо. Но тишина эта была живая - напряженная, как натянутая струна, как секунда перед тем, как что-то лопнет.
- Что ты искал в ее комнате? - прошептал он.
- То же, что ищет он, - сказал Павел. - Только я хотел найти первым.
- Что именно?
Павел посмотрел на него. Потом медленно, будто решаясь, перевел взгляд на дверь его комнаты. На темный прямоугольник, за которым стоял массивный письменный стол.
- Ты живешь в кабинете Горского, - сказал он тихо. - И, похоже, не знаешь, что в нем спрятано.
Глава восьмая. Версии в голове вместо заметки о заводском собрании
В редакции «Ленинградского курьера» было, как всегда шумно. Печатные машины за стенами громыхали неустанно, как огромный металлический пульс, отсчитывающий время до сдачи номера. В коридорах сновали курьеры с охапками гранок, из наборной доносился запах горячего свинца и типографской краски, а в курилке у лестницы двое наборщиков с жаром спорили о запуске производства на заводе «Светлана» миниатюрных лампочек для карманных фонариков, и как это скажется на развитии всей советской республики.
Алексей сидел за своим столом у окна и смотрел в одну строчку заметки о заводском собрании уже второй час подряд, не видя её. Текст стоял на месте. Слова не складывались в предложения, а их смысл не доходил до Алексея совершенно.
«Горский».
Фамилия не выходила из головы с самого утра. Воронов несколько раз ловил себя на том, что машинально повторяет её про себя, как повторяют слово на чужом языке, пытаясь нащупать в нём знакомый корень. Ювелир, хозяин кабинета с тёмными деревянными панелями. Стол, рядом с которым Алексей теперь спал, за которым работал и иногда второпях, не зная, что именно в нём спрятано. А еще Алексею не давал покоя таинственный человек, приходящий по ночам с такой уверенностью, словно он имеет на это право. Всё это начинало складываться в единую картину - пока ещё слишком смутную и тёмную, как ленинградское небо в марте, но уже достаточно тревожную, чтобы не думать ни о чём другом.
За окном по стеклу медленно ползли дождевые капли, сливаясь внизу в короткие кривые дорожки. Внизу по улице прошёл трамвай, встряхнув на повороте все редакционное здание так, что задребезжал стакан с карандашами на краю стола. Алексей машинально поправил его и снова уставился в заметку о заводском собрании.
Итак, в 1918 году в квартире жил ювелир Горский. Возможно, перед тем как покинуть дом, он спрятал что-то в столе. Почему-то, Алексей был уверен, это были не камни и не золото. Но тогда что? Возможно, какие-то бумаги – чертежи, схемы, документы. Стол с тайником остался в комнате. Бумаги, судя по всему, тоже. Кто-то об этом знает и приходит по ночам в квартиру, ищет. Нина жила рядом, слышала шаги, боялась, спрашивала про чужого возле дома. За день до гибели с кем-то поссорилась и сказала «не смей больше просить», а потом ее нашли на мокрых камнях во дворе-колодце.
Алексей почувствовал, как сжал карандаш так сильно, что тот сломался в пальцах, а он даже не заметил. Обломок с характерным стуком упал на белый лист с единственной строчкой о собрании на заводе, оставив на заметке косую графитовую черту. Воронов выбросил карандаш в урну и взял другой из стаканчика, но так ничего и не писал – все крутил его в руках, а сам думал.
- Вы выглядите как человек, которому поручили написать некролог на самого себя.
Алексей поднял голову.
Иван Аграфенов стоял возле его стола с папкой под мышкой и знакомой чуть насмешливой улыбкой. Сегодня без шарфа - в тёмном жилете поверх белой рубашки, с влажными от мороси волосами. Он был удивительно живым на фоне общей редакционной усталости, как человек, которого дождь и серое небо почему-то не касаются.
- Всё настолько плохо? - спросил Алексей.
- Хуже. Я успел сходить с гранками и вернуться обратно. А вы второй час смотрите в одну строчку и даже не двигаетесь. Это уже клинический случай.
Иван придвинул соседний стул и сел, не спросив, не дожидаясь приглашения, как человек, привыкший к тому, что ему рады.
- Что случилось?
Алексей помолчал. Он не собирался говорить. Точнее, не был уверен, стоит ли распространяться всем подряд о том, что думает. Это, ведь, была лишь его версия о тайнике. За последние дни он привык думать об этом один, перекатывать мысли в голове, как камни в кармане, не показывая никому. Но сейчас, под этим внимательным взглядом с лёгкой иронией, вдруг почувствовал что-то похожее на усталость от собственного молчания, и странное желание поделиться грузом собственных мыслей.
- Кажется, смерть Нины связана с бывшими хозяевами квартиры, - сказал он.
Иван чуть наклонил голову. Очень внимательно, так, что улыбка на его лице не исчезла, но как будто отступила чуть глубже, перестав быть первым, что замечаешь.
- Вот как?
- До революции там жил некий ювелир Горский.
Алексею показалось, что в лице Ивана что-то изменилось, но это было столь мимолетно, почти неуловимо, как тень от облака на воде: секунду есть, и вот, уже нет. Взгляд стажера стал сосредоточенным и задумчивым.
- Интересная фамилия, - сказал он.
- Ты слышал о нём?
- Нет, я ведь в Ленинграде только несколько недель. Просто звучит… как-то аристократично что ли, по-петербургски.
Он улыбнулся привычно легко.
- А вы, значит, теперь расследуете тайны старых особняков?
- Похоже на то.
- Осторожнее, - сказал Иван с лёгкой иронией. - Так недолго превратиться в героя дешёвого приключенческого романа.
- Уже поздно.
Иван тихо засмеялся. Хороший смех - искренний, быстрый. Алексей поймал себя на том, что тоже улыбнулся. Это всегда так работало с Иваном. Рядом с ним вещи казались проще. Тревога от раздумий о событиях в коммуналке не исчезала, но как будто потеряла теперь часть своей тяжести, становилась управляемой. Алексей и прежде замечал это, но сейчас, когда мысли о Горских давили особенно сильно, это ощущение было прямо отчётливым.
- Значит, бывшие хозяева, - задумчиво сказал Иван, постукивая пальцем по краю стола. - И что именно вы думаете? Что кто-то ищет их имущество?
- Что-то оставшееся в квартире. В столе, скорее всего.
- В том старом столе, что дышит на ладан в вашей комнате?
- Да.
Иван помолчал секунду.
- И человек, который приходит по ночам, он тоже из этой истории?
- Думаю, да. Мне… так кажется.
- Интересно, - сказал Иван негромко.
Из наборной донёсся грохот упавшего железного листа, потом раздался сердитый голос метранпажа. За окном прошёл ещё один трамвай. Редакция продолжала жить своей обычной шумной жизнью, не замечая, что у окна в корреспондентской происходит разговор, в котором всплывают старые тайны совсем из другой жизни.
- Слушайте, я думаю, если этот человек охотится за содержимым вашего стола, он обязательно придет снова. - предположил Иван.
- Наверное, не хотелось бы, чтобы это закончилось новым преступлением. – скептически поджал губы Алексей.
- А вот это точно, - согласился Аграфенов. И, как будто вспомнил что-то незначительное, добавил. - Вы сегодня домой когда возвращаетесь?
Алексей взглянул на него.
- Поздно. Нужно дописать заметку, иначе потеряю работу. Редактор уже лютует. А что?
- Да нет, ничего. Просто думал, не пойти ли нам вместе? - Иван пожал плечами. - Как раз осмотрели бы ваш винтажный предмет мебели. Иногда старое – просто старое. Но раз поздно, то ладно, в другой раз.
Он встал, подхватил свою папку.
- Тогда не скучайте, пытаясь дописать материла. И поешьте что-нибудь, Воронов, - вы сегодня выглядите так, будто питаетесь исключительно тревогой и кислым редакционным чаем.
- Иди уже. – беззлобно огрызнулся Алексей, понимая, что стажер прав. Нужно бросить играть в тайны и заняться действительно важным – своей непосредственной работой, без которой, к слову, он быстро окажется на улице и будет вынужден вернуться в свой крохотный город. А в нем, не то что тайн, в нем и редакций отродясь не было.
Иван усмехнулся и направился к выходу. В дверях он обернулся лёгким, привычным движением.
- Если что-то случится ночью, звони.
И скрылся за скрипучей дверью.
Алексей смотрел ему вслед ещё несколько секунд, а потом решил заняться делом. Он собрал бумаги, разложил их аккуратно, взял карандаш. Написал первое предложение заметки. Перечитал. Зачеркнул. Потом снова опустил взгляд на заметку, пытаясь собрать мысли в кучу. Усилием воли ему это даже удалось. По крайней мере, через полчаса он написал свисток*, выбрал из блокнота цитаты докладчиков, распределяя их в тексте по смыслу.
Нервное воображение журналиста, который несколько недель живёт в квартире с убийством, ночными шагами и скрипящими половицами, не давало покоя, отвлекая от хода заводского собрания, достижений плана и тонн продукции, которую завод выдавал для страны.
За окном совсем стемнело. Редакция начинала пустеть: машинистки уходили первыми, потом корректоры, потом репортёры, наспех доделав материалы и с облегчением захлопывая блокноты. Оставались только те, у кого горели сроки, и ночная смена наборщиков, которые, судя по звукам, уже начали работу. Ритмичный металлический грохот за стеной стал ровнее и настойчивее.
Алексей сидел и смотрел в окно. Заметка была почти готова. Оставалось дописать концовку, да вычитать, прежде чем положить готовый и переписанный «набело» листок на стол редактору.
Город за стеклом был тёмным, мокрым и равнодушным. Огни фонарей расплывались в дожде жёлтыми пятнами. По пустеющей улице прошли двое под одним зонтом, торопясь и почти бегом. Где-то вдалеке над крышами висело слабое зарево - то ли завод, то ли просто отражение городских огней в низких облаках.
Тревога, которая, казалось, почти улеглась за этот час, продолжала сидеть внутри, как заноза - не острой болью, а постоянной невозможностью игнорировать ее присутствие.
Какое-то смутное предчувствие заставило Алексея отложить листок на край стола и подняться, будто кто-то вдруг резко одернул его за плечо.
Заметка подождёт. В конце концов, он может прийти утром пораньше и вычитать свежим взглядом то, что успел написать. Алексей надел пальто, замотал на шее шарф, подхватил кепку и, загасив электричество, вышел из редакции, почти столкнувшись в дверях с ночным курьером.
На улице было темно и сыро. Трамваи гремели по мокрым рельсам, разбрасывая мелкие брызги. Ветер с канала пробирал до костей даже сквозь пальто. Алексей шёл быстро, почти бежал, не очень понимая зачем, просто чувствуя, что нужно успеть. Куда: он и сам не мог бы сказать, но неведомое чувство опасности толкало его вперед с необъяснимой силой. До Фонтанки он добрался за двадцать минут, хотя обычно ходил все тридцать пять.
___________
Свисток * - подводка к материалу
Глава девятая. Ночной гость
Запыхавшись от быстрой ходьбы, Алексей вошел в сырую арку дома и остановился под ней на секунду, давая глазам привыкнуть к темноте. Двор-колодец в этот час был почти полностью чёрным. Только в двух окнах флигеля в глубине двора горел тусклый свет, да фонарь у чёрной лестницы едва теплился, роняя на мокрые камни жёлтое неровное пятно света. Дождь почти прекратился, но воздух все еще был тяжёлый от влаги, и потому казалось, что он не вдыхается легко и свободно, а каждый глоток отдаёт внутри колючим холодом.
В остальном же в темном провале не было ничего подозрительного. Двор пуст. Поленница у сарая, где жильцы брали дрова, перевёрнутое Федором ведро возле водостока, верёвка с давно высохшим бельём, которое забыли снять и которое теперь снова намокло и висело тёмными безжизненными лохмотьями. Кот - тот самый, чёрный – неизменно сидел на краю поленницы и смотрел на Алексея зелёными неподвижными глазами, которые поблескивали в темноте.
Алексей прошёл через двор и поднялся по лестнице. Он старался идти тихо, но не потому что осторожничал. Просто не хотелось никого беспокоить и пугать. Коммунальная квартира в такой час требовала тишины, как больной требует покоя. В передней пахло варёной капустой и керосином. Наверное, кто-то из жильцов сегодня варил щи. Из-за двери Виктора Михайловича доносился едва слышный храп - ровный, успокаивающий, как доказательство того, что существуют еще люди, способные спать без тревоги.
Алексей, ведомый тревожным чувством, что заставило его нестись из редакции сломя голову, почти успокоился. Он остановился у своей двери, достал ключ, и только тогда понял, что дверь не заперта. Молодой человек замер, постоял неподвижно еще три, может, четыре секунды, сверяясь с собственными глазами. Нет, ему не казалось – дверь, действительно, была открыта. Об этом явственно говорил едва заметный зазор между полотном и косяком. Он был совсем небольшой, не больше половины сантиметра. Может, сам не запер утром? Просто захлопнул, не повернув ключ? Юноша попытался вспомнить. Нет. Он запирал. Точно запирал, и даже дёрнул ручку, проверяя.
Немедля Алексей толкнул дверь. Та легко подалась и отворилась без скрипа, почти бесшумно. Молодой человек шагнул внутрь, не зажигая света.
В бывшем кабинете Горского было темно. Лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь не задернутую штору и ложился на пол бледной трапецией, добираясь до края письменного стола и теряясь в тени возле шкафа. Всё остальное содержимое комнаты тонуло в густом сером полумраке, превращавшем уже знакомые Воронову предметы в смутные тёмные силуэты. Стул казался горбатой фигурой, книжная полка - чёрным провалом в стене, а резной шифоньер, что притаился в дальнем углу у печи, был похож на тяжёлую и неподвижную глыбу, как памятник чему-то давно умершему, но не желающему покинуть эту реальность.
Алексей не двигался, он просто стоял на пороге и слушал, что происходит вокруг. Сначала ничего не было слышно. Молодого человека окружали только привычные звуки старого дома - далёкий шум воды в трубах, скрип половицы за стеной в чьей-то комнате, шорох ветра в вентиляционной решётке под потолком.
Но потом он распознал едва различимый звук. Не шаг и не скрип, а что-то другое - лёгкое скольжение пальцев по дереву, осторожное, почти невесомое, как прикосновение человека, ощупывающего что-то в темноте.
Только теперь Воронов понял, что звук этот шёл из глубины кабинета, от старинного стола.
Алексей почувствовал, как сердце ударило по рёбрам сильнее, а потом словно замерло, в ожидании.
Только приглядевшись, мужчина смог распознать неясный силуэт у стола - высокий, в тёмном пальто и в перчатках. Он стоял сбоку, преклонив одно колено, склонившись к боковой панели, и осматривал стол Горского. Он двигался с такой уверенной, почти деловой осторожностью, какая бывает у людей, прекрасно знающих, что именно они ищут и где именно это должно находиться. Челове не осматривался и не колебался, он пришёл сюда не впервые и не наугад.
Именно эта уверенность, это спокойное знание - поразило Алексея больше, чем сам страх от вероломного проникновения.
Незнакомец, казалось, не замечал, что он уже не один в комнате. Он продолжал водить рукой вдоль нижней панели, нажимать то в одном месте, то в другом. В какой-то момент даже выругался сквозь зубы тихо - коротко, почти беззвучно, так увлечен был процессом. Панель стола не поддавалась.
Алексей сам не понял, как оказался посреди комнаты.
- Стой! - закричал он и голос его сорвался от волнения.