Вот это попадание

Глава 53

Софию перевели из реанимации в отделение нейрохирургии через два дня. Ей казалось, что прошла целая вечность.

Время вообще стало странным. Тягучим. Размытым. Иногда она проваливалась в сон почти на сутки, иногда подолгу лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь понять, где заканчивается реальность и начинается её собственное безумие.

Палата была светлой и слишком белой, белые стены, белое бельё, белые халаты, монотонный писк аппаратов, запах лекарств и антисептика. Всё здесь казалось настоящим. Осязаемым. Земным.

В отличие от Тиеры. Иногда Софии начинало казаться, что она действительно всё это придумала. Весь тот мир, академию, магию, Арона.

Она лежала неподвижно, чувствуя тяжесть собственного тела. Рёбра всё ещё болели при каждом вдохе, голова кружилась даже от поворота шеи, а руки дрожали после капельниц. Врачи постоянно что-то проверяли, задавали вопросы, светили фонариком в глаза, обсуждали между собой результаты обследований.

Черепно-мозговая травма, кома, нарушение памяти, посттравматические реакции. Она слышала всё это почти каждый день. И с каждым новым разговором сомнения внутри становились сильнее. Потому что никто вокруг не говорил о магии, междумирье, кольце, о пространственных разломах. Только о травме мозга, галлюцинациях, спутанности сознания. И иногда София сама начинала в это верить. Особенно по ночам. Когда лекарства делали мысли вязкими и тяжёлыми. Она лежала в темноте и вспоминала Тиеру с мучительной подробностью. Шум академии по утрам. Тёплый свет магических фонарей. Голос Мириам, улыбку Милли, Райса с его вечным спокойствием, пальцы Арона на её талии, его смех, его взгляд. Она помнила слишком много, слишком ярко. Разве можно придумать целый мир до таких деталей?

Иногда София начинала мысленно цепляться за мелочи, будто пыталась доказать самой себе, что всё было настоящим. Она помнила вкус местного чая с пряностями. Помнила, как выглядели тренировочные перчатки у Тарвена. Помнила запах травяной мази Милли. Помнила, как Арон целовал её колени, смеясь над отвратительным вкусом мази. Это не ощущалось сном. Сны не оставляют после себя столько боли и любви тоже. Именно это пугало сильнее всего. Потому что теперь, лёжа в холодной больничной палате, София впервые по-настоящему осознала, насколько сильно привязалась к Арону. К человеку, которого, возможно… никогда не существовало. От этой мысли становилось почти физически больно.

Иногда она закрывала глаза и пыталась представить его лицо. И каждый раз внутри что-то болезненно сжималось. Если всё это — лишь последствия комы… Тогда она сошла с ума. Потому что невозможно выдумать чувства такой силы. Невозможно тосковать по тому, кого никогда не было. Но реальность упрямо оставалась реальностью. За окном шумел город, а по телевизору шли новости, медсёстры обсуждали смены и цены в аптеке. Доктора приносили результаты анализов. Никто не говорил о магии, никто не искал её как носительницу редкого дара, никто не называл её Вальдекар. Здесь она снова была просто Софией Орловой. Женщиной, попавшей в аварию.

Иногда ей становилось страшно от того, насколько быстро Тиера начинала казаться невозможной. Будто память о ней медленно размывалась под давлением этой реальности. И тогда София начинала судорожно вспоминать хоть что-нибудь. Любую мелочь. Лишь бы не потерять их окончательно.

Её мысли прервал вошедший в палату доктор Левин.

Он, как обычно, выглядел спокойным и уставшим одновременно. Присев на стул возле кровати, доктор тяжело выдохнул и внимательно посмотрел на Софию.

Она сразу напряглась.

— Я хочу увидеть детей.

Голос прозвучал хрипло и слабее, чем ей хотелось.

Доктор кивнул, будто ожидал этого.

— София, я понимаю вас как родитель, — мягко произнёс он. — Но вы сейчас нестабильны. Увидите. Но не сегодня.

София устало закрыла глаза.

— Вы не понимаете…

— Нет, понимаю, — спокойно перебил он. — Но сейчас мы должны думать и о вашем состоянии, и о состоянии детей.

Он чуть подался вперёд.

— Как, по-вашему, на них повлияет то, что они увидят маму в таком состоянии?

София ничего не ответила. Потому что понимала — он прав. Но от этого легче не становилось.

Доктор Левин некоторое время молчал, затем продолжил уже мягче:

— Я разговаривал с вашим мужем. Он производит впечатление очень рассудительного человека. Постоянно звонит, спрашивает о вашем состоянии.

София нахмурилась. Слово «муж» резануло слух почти болезненно. Будто речь шла о чужой жизни.

— Вчера я уже сообщил ему, что вы пришли в себя, — добавил доктор. — Он обязательно приедет, как только мы убедимся, что это не навредит вам.

Он сделал короткую паузу.

— На данный момент у вас диагностирована частичная потеря памяти. Вы периодически теряетесь в пространстве, путаете события, испытываете эмоциональную дезориентацию. Это нормально, София. Вы три недели были в коме.

Три недели. Эта цифра всё ещё казалась ей нереальной. Три недели между мирами.Или… Три недели в бреду собственного сознания.

— Дайте себе время прийти в себя, — тихо сказал доктор Левин. — Сейчас вам нужно только одно — восстанавливаться. — Вам придётся поговорить с полицией.

Она медленно перевела на него взгляд. Слова будто доходили с задержкой. Полиция. Авария. Реальный мир снова настойчиво напоминал о себе.

— Это обязательно? — тихо спросила она.

Доктор кивнул.

— Формально — да. Вы пострадавшая сторона в ДТП. Но я уже предупредил их, что ваше состояние нестабильно. Разговор будет коротким.

София прикрыла глаза.

Ей не хотелось никого видеть.

Не хотелось снова отвечать на вопросы, на которые у неё самой не было ответов.

Доктор заметил, как напряглись её плечи, и чуть мягче добавил:

— Я останусь рядом и прослежу, чтобы вас не переутомили.

Она только слабо кивнула.

И в это же время дверь снова открылась. В палату вошли двое мужчин в гражданском. Первый — высокий, тёмноволосый, лет тридцати. На нём была тёмная рубашка с закатанными рукавами и строгий взгляд человека, привыкшего замечать детали. Второй выглядел старше и молчаливее, держа в руках планшет с документами.

Молодой мужчина первым подошёл ближе к кровати.

— Капитан полиции Андрей Соколов, — спокойно представился он, показывая удостоверение. — Это мой коллега, старший лейтенант Игорь Мельник.

София смотрела на удостоверение несколько секунд дольше, чем было нужно.

Капитан. Он выглядел слишком молодо для этого звания. Интересно, сколько ему вообще лет? И что нужно сделать, чтобы так быстро получить капитана? Или ей это только кажется, потому что сама она ощущала себя старше лет на сто? Мысли текли медленно и вязко. Доктор Левин тут же придвинул стул ближе к кровати.

— Напоминаю, господа, пациентка после длительной комы и тяжёлой травмы, — ровно сказал он. — Если увижу ухудшение состояния — разговор закончится.

— Разумеется, доктор, — спокойно ответил Соколов.

Он сел напротив Софии, не доставая пока ни блокнота, ни документов.

— София Романовна, я понимаю, что вам сейчас тяжело, поэтому начнём с простого. Вы помните своё полное имя?

Она моргнула.

— София Орлова.

Слова прозвучали странно.

Будто фамилия больше ей не принадлежала.

Соколов внимательно наблюдал за её реакцией.

— Хорошо. Вы помните день аварии?

София нахмурилась.

В памяти тут же вспыхнуло не то воспоминание.

Не дорога до остановки, не машина, а тени. Чёрные фигуры в капюшонах. Хриплый голос: «Вам нечего бояться…»

Она резко отвела взгляд.

— Частично.

— Что именно вы помните?

Вопрос был задан спокойно. Без давления.

Но внутри всё равно что-то напряглось.

Потому что она не могла рассказать правду.

И потому что сама уже не понимала, была ли эта правда настоящей.

— Свет фар, — медленно произнесла София. — Очень яркий… Потом удар.

Она замолчала.

Соколов кивнул.

— Перед этим вы куда-то ехали?

— Не помню.

— Вы были одна?

София снова закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом почему-то всплыл Арон, его руки, его голос. «Я найду выход, ты можешь поверить мне?»

Сердце болезненно сжалось.

— София? — осторожно позвал доктор Левин.

Она вздрогнула и открыла глаза.

— Простите… я… голова болит.

Доктор тут же нахмурился.

— Давайте без перегрузки.

Соколов слегка откинулся назад.

— Конечно. Тогда ещё несколько вопросов и закончим.

Он сделал короткую паузу.

— У вас были враги?

София чуть не рассмеялась от абсурдности вопроса.

Если бы он только знал. Король. Тени. Ректор академии. Люди, способные чувствовать всплески силы между мирами. Но вместо этого она тихо ответила:

— Нет.

— Конфликты? Угрозы? Странные люди рядом в последние дни?

Она смотрела на него несколько секунд.

И вдруг внутри поднялся холодный страх.

А что, если…

Что, если она действительно всё это придумала?

Тогда сейчас она выглядела бы сумасшедшей женщиной после комы, рассказывающей про магию и другие миры.

София медленно покачала головой.

— Нет… ничего такого.

Соколов внимательно изучал её лицо.

Слишком внимательно.

Будто замечал каждую паузу.

— Вам снятся кошмары? — неожиданно спросил он.

Доктор Левин тут же недовольно посмотрел на него.

— Капитан.

— Это важный вопрос при посттравматических состояниях, — спокойно пояснил тот.

София сглотнула. Кошмары? Это были не кошмары. Это была её вторая жизнь.

— Иногда, — тихо сказала она.

— О чём?

Она опустила взгляд на свои руки тонкие, бледные, без колец.И от этого стало почти физически больно.

— Я не помню.

Это была ложь. И они оба, кажется, это поняли. Но Соколов не стал давить. Он лишь медленно кивнул и поднялся.

— На сегодня достаточно.

Доктор Левин заметно расслабился.

— Благодарю.

Соколов убрал удостоверение обратно в карман, но перед уходом вдруг задержал взгляд на Софии.

— Память после комы иногда возвращается фрагментами, — спокойно произнёс он. — Если вы вспомните что-то важное… даже если вам это покажется странным или нелогичным… сообщите нам.

Обычная фраза. Но Софии почему-то стало не по себе. Словно он смотрел слишком внимательно. Словно мог заметить то, что она сама отчаянно пыталась понять — было ли всё это на самом деле.

Мужчины вышли из палаты.

Доктор Левин проверил показатели на мониторе и неодобрительно покачал головой.

— Вы слишком перенервничали.

— Он мне не поверил, — тихо сказала София.

Доктор удивлённо посмотрел на неё.

— В чём именно?

Она медленно отвернулась к окну.

И почти шёпотом произнесла:

— В том, что я ничего не помню…

_____

На третий день в отделении Софии наконец разрешили вставать. Это оказалось куда сложнее, чем она ожидала.

Когда медсестра помогла ей впервые сесть на край кровати, мир перед глазами тут же поплыл. К горлу подступила тошнота, в ушах зашумело, а ноги показались чужими — слабыми, ватными, будто за время комы тело забыло, как вообще держать вес.

— Не торопимся, — мягко сказала медсестра, придерживая её под локоть. — После трёх недель это нормально.

Нормально. Софию уже начинало раздражать это слово. Нормально было всё- головокружение, провалы памяти, слёзы по ночам, страх, пустота внутри.

Её почти везде возили на кресле-каталке. До процедурного кабинета, на обследования, даже в душевую сопровождали, потому что долго стоять она пока не могла.

Тело будто принадлежало не ей.

Руки дрожали, когда она держала ложку. Аппетита почти не было. Еда казалась безвкусной, тяжёлой, и через силу София съедала несколько ложек, только чтобы врачи снова не начали говорить про истощение.

Большую часть времени её поддерживали капельницы и бесконечные лекарства.

Но хуже физической слабости было другое. Пустота. Она словно вернулась домой… и одновременно потеряла что-то настолько важное, что теперь не понимала, как жить дальше.

Иногда София ловила себя на том, что ждёт. Что дверь откроется — и внутрь войдёт Арон. С привычной усмешкой.

С насмешливым:

«Детка, ты выглядишь ужасно привлекательно…»

И только через несколько секунд реальность снова била под дых. Арон не существовал. Не мог существовать. Это был сон, или бред. Или разрушенное после комы сознание. Но тогда почему от мыслей о нём было так больно?

После очередных процедур к ней пришёл специалист.Женщина лет сорока пяти, с короткими светлыми волосами и спокойным внимательным взглядом.

— Добрый день, София Романовна. Меня зовут Елена Викторовна Самойлова, я клинический психолог отделения.

София только слабо кивнула.

Женщина не доставала сразу никаких бумаг и не задавала резких вопросов. Она спокойно села напротив, сложив руки на коленях.

— Доктор Левин попросил оценить ваше эмоциональное состояние, — мягко объяснила она. — Это стандартная практика после тяжёлых травм и длительной комы.

— То есть проверить, не сошла ли я с ума? — тихо спросила София.

Психолог даже не изменилась в лице.

— Проверить, насколько тяжело ваша психика переживает произошедшее.

София устало отвела взгляд к окну.

— И как? Уже видно?

— Пока я вижу очень уставшего человека.

Этот ответ почему-то прозвучал хуже любых диагнозов.

Некоторое время в палате стояла тишина.

Психолог не торопила её.

— Вы плохо спите? — наконец спросила она.

София усмехнулась уголком губ.

— Я три недели спала.

— Кошмары?

Она помолчала.

— Иногда.

— Часто плачете?

София нахмурилась.

— Нет.

И почти сразу поняла, что соврала. Потому что слёзы накатывали постоянно. Просто тихо. Без истерик. Будто внутри всё время что-то медленно ломалось. Психолог внимательно наблюдала за ней.

— Вы почти не реагируете эмоционально, — мягко заметила она. — Врачи говорят, что вы мало разговариваете, плохо едите и практически не интересуетесь собственным восстановлением.

— А должна? — устало спросила София.

— Обычно люди после подобных ситуаций цепляются за выздоровление.

София долго молчала. Потом тихо произнесла:

— Я просто очень устала.

Это была правда. Но не вся. Потому что как объяснить человеку напротив, что часть её будто осталась в другом мире? Что здесь всё ощущается чужим? Что она скучает по людям, которых не существует?

Психолог чуть подалась вперёд.

— София, вы думаете о детях?

Вопрос ударил неожиданно точно.

Она резко подняла взгляд.

И впервые за разговор в её глазах появилось что-то живое.

— Постоянно.

Голос дрогнул сам собой.

— Мне сказали, что пока нельзя с ними видеться. Что я нестабильна. Что могу навредить им своим состоянием…

Последние слова она почти выплюнула с горечью.

Психолог внимательно смотрела на неё несколько секунд.

— А что вы чувствуете сейчас?

София стиснула пальцы.

— Что я плохая мать.

— Почему?

— Потому что меня не было рядом.

Перед глазами вдруг вспыхнули совсем другие воспоминания. Не больница, а Тиера, академия, Арон. И от этого чувство вины стало ещё тяжелее. Будто она действительно бросила детей ради другой жизни.

Психолог, кажется, заметила, как изменилось её лицо.

— София, — мягко сказала она, — ваши эмоциональные реакции сейчас выглядят скорее как подавленное состояние и сильная тревожность из-за разлуки с детьми. Не как опасное психическое нарушение.

София устало прикрыла глаза.

— Это хорошая новость?

— Это значит, что вам нужна опора.

Небольшая пауза.

— И, возможно, встреча с детьми поможет вашему восстановлению быстрее, чем медикаменты.

У Софии перехватило дыхание.

— Вы серьёзно?

Психолог впервые за разговор чуть улыбнулась.

— Я поговорю с доктором Левиным. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы начнёте есть нормально и перестанете смотреть так, будто жизнь для вас закончилась.

София невольно хрипло усмехнулась.

И психолог, кажется, восприняла это как хороший знак.

Глава 54

Вечером следующего дня София притворилась спящей. После целого дня обследований, лекарств и бесконечных разговоров ей хотелось только тишины. Она услышала, как открылась дверь палаты, и решила не шевелиться — была слабая надежда, что вечерний обход ограничится капельницей и таблетками, которые просто оставят на тумбочке.

Но вместо привычной возни с капельницей она услышала тихий скрип отодвигаемого стула. Кто-то сел рядом. София едва заметно нахмурилась и осторожно приоткрыла глаза. И замерла. Напротив сидел Константин. Её бывший муж. Он не сразу заметил, что она проснулась. Сидел, оперевшись локтями на колени и сцепив руки перед лицом, задумчиво глядя в пол. Усталый. Осунувшийся. Будто за эти недели тоже постарел.

Когда он наконец поднял взгляд и увидел её открытые глаза, на его лице одновременно мелькнули удивление и явное облегчение.

— Привет… — тихо сказал он. — Мне сказали, что я могу тебя посетить. Вот… пришёл.

Он нервно провёл ладонью по затылку.

— Как ты?

София смотрела на него несколько секунд.

И вместо ответа сразу спросила:

— Где Саша и Мира?

Она даже не поздоровалась.

Константин коротко зажмурился и ущипнул себя за переносицу, будто заранее готовился к неприятному разговору.

— С ними всё в порядке, — спокойно ответил он. — Они сейчас живут со мной.

— А ты живёшь с ней?

София намеренно не произнесла имени. Даже мысленно не хотела. Костя нахмурился.

— Да. Я остался один с детьми, ты же понимаешь. Мама далеко, работу бросить не может… Яна помогает мне.

София медленно повернула голову в его сторону.

— Кто?.. Яна? Какая ещё Яна?

Теперь уже он смотрел на неё с искренним недоумением.

— Яна Долгушина. Твоя коллега.

И мир будто качнулся.

София уставилась на него, не моргая.

Яна. Та самая Яна, которая раньше была подругой.

Женщина, которая когда-то тихо, почти сочувственно рассказала ей про измену Кости с Машей — своей хорошей знакомой.

Именно после того разговора всё разрушилось.

Брак, семья, доверие, дружба. А теперь…

— Она помогает тебе с детьми? — медленно переспросила София.

Константин окончательно нахмурился, явно не понимая её реакции.

— Да. А что в этом такого?

София почувствовала, как внутри медленно поднимается холод.

Последнее воспоминание перед аварией вдруг вспыхнуло слишком ярко.

Мокрая дорога.

Свет фар.

Яны, встретившая её по дороге к остановке, с предложением подвезти.

Она резко втянула воздух. Нет. Это ничего не значит.

Доктора ведь предупреждали — после комы память может искажаться. Мозг цепляется за случайные детали, выстраивает ложные связи.

Но тревога уже расползалась внутри.

Константин тем временем продолжал говорить, не замечая, как изменилось её лицо.

— Не беспокойся, дети с ней ладят. Ну… кроме Алекса. Ты же знаешь, он немного замкнутый.

— Он подросток, — машинально ответила София.

Она почти не слышала собственного голоса. Мысли путались. Тиера, кома, авария, Яна, что-то замышляющая, тени, Арон. Что из этого реально? Что придумано её сознанием?

И почему сейчас ей вдруг стало страшнее здесь, в обычной больничной палате, чем тогда — в переулке перед тенями?

— Когда ты привезёшь детей? — тихо спросила она, цепляясь за единственное, что сейчас казалось настоящим.

Константин тяжело выдохнул.

— Я не знаю, Сонь…

— Не называй меня так, — сквозь зубы произнесла София.

Это имя слишком сильно напоминало прошлую жизнь. Ту, в которой они ещё любили друг друга. Повисла тяжёлая пауза. Костя отвёл взгляд и устало провёл рукой по лицу.

— Я не сказал им, что ты в коме.

София медленно подняла глаза.

— Что?

— Как, по-твоему, это бы на них повлияло? — раздражение в его голосе смешалось с усталостью. — Особенно на Миру? Я не хотел их пугать.

— И что ты сказал?

Он помолчал.

— Что тебя срочно отправили в командировку. И там проблемы со связью.

София с недоверием смотрела на него. Больше трёх недель, её не было рядом. А дети даже не знали, что их мать могла умереть. В груди поднялось что-то тяжёлое и острое.

— Ты серьёзно? — тихо спросила она. — Ты решил просто соврать им?

Константин резко выдохнул.

— А что я должен был сказать, София? Что их мать лежит без сознания и врачи не знают, очнётся ли она вообще?

— Да! Потому что это правда!

Голос сорвался неожиданно резко, и тут же в рёбрах прострелила боль. София поморщилась и прижала ладонь к боку.

Костя сразу подался вперёд.

— Тише, тебе нельзя нервничать.

— Не указывай мне, что мне нельзя, — процедила она.

Он замолчал.

София смотрела на бывшего мужа и чувствовала странное, почти болезненное отчуждение. Когда-то этот человек был для неё всем. Она любила его. Строила с ним жизнь. Родила ему детей. А сейчас он сидел напротив почти чужим. И от этого внутри было пусто.

Константин опустил взгляд.

— Они скучают по тебе.

Эти слова ударили сильнее всего. София закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом тут же вспыхнул Саша — хмурый, молчаливый, упрямый. И Мира, которая всегда забиралась к ней под бок перед сном.

Её дети— настоящие, не сон, не иллюзия. В отличие от… Она резко оборвала мысль. Потому что следом перед глазами вспыхнул уже другой образ. Тёмные волосы, тёплый взгляд, улыбка Арона. И от этого стало почти физически больно.

Разговор окончательно вымотал их обоих. Напряжение будто осело в палате тяжёлым воздухом. Он уже говорил спокойнее, без раздражения, несколько раз спросил о её самочувствии, внимательно выслушал жалобы на боль и головокружение, даже автоматически поправил съехавшее одеяло — старой, привычной заботой, от которой Софии вдруг стало не по себе.

Слишком знакомо.

Слишком по-домашнему.

Будто между ними не было всех этих лет, развода, предательства и чужих людей в их жизни.

— Тебе что-нибудь нужно привезти? — наконец спросил он. — Одежду? Косметику? Книги?

София несколько секунд молчала, а потом тихо сказала:

— Телефон.

Константин кивнул почти сразу.

— Твой разбился при аварии. Там вообще мало что уцелело.

От этих слов внутри неприятно кольнуло. Разбился. Как и она сама.

— Я хочу хотя бы позвонить детям, — сказала София, стараясь говорить ровно. — Чтобы они не переживали.

Костя внимательно посмотрел на неё и после короткой паузы кивнул.

— Хорошо. Завтра тебе привезут телефон.

София медленно выдохнула.

На какое-то время в палате снова стало тихо. За окном темнело, в коридоре приглушённо звучали шаги и голоса медсестёр.

Она смотрела в потолок и чувствовала, как внутри снова начинает подниматься тревога. Не о себе, о детях. Она пропустила почти месяц их жизни.

Сколько раз Мира плакала перед сном? Сколько раз Саша делал вид, что всё нормально? Спрашивали ли они о ней каждый день?

София стиснула пальцами край одеяла.

— Ты правильно сделал, что не сказал им, — тихо произнесла она.

Константин поднял на неё взгляд, явно не ожидая этих слов.

— Но я больше не могу ждать, Костя.

Она повернулась к нему.

— Я не могу лежать здесь и делать вид, что всё нормально, пока мои дети думают, что я просто уехала.

В её голосе впервые за вечер появилась привычная твёрдость — та самая, с которой она годами решала кризисы, закрывала многомиллионные отчёты и держала под контролем огромный отдел.

— Я хочу их увидеть.

Он тяжело выдохнул.

— София…

— Нет.

Она перебила его раньше, чем он успел начать спорить.

— Я пережила кому. Я почти заново учусь ходить. И единственное, что сейчас удерживает меня в здравом уме, — это мысль о детях.

Константин молча слушал её.

И чем дольше слушал, тем сильнее на его лице появлялось знакомое выражение — смесь усталости и смирения, которую София прекрасно помнила ещё по браку.

Именно так он выглядел, когда понимал: переубедить её невозможно.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я обсужу это с твоим доктором.