- -
- 100%
- +
Глава 1
<<Самые жесткие монстры прорастают из
нашего стыда>>.
Предисловие
История древнего зла.
По старым преданиям, в самом сердце ущелья, глубоко под каменистой почвой, спало нечто, оставшееся со времен сотворения мира, когда земля была лишь гниющей массой, — безликий, вечно голодный Паразит, рожденный из первобытной сырости, разложения и доисторического праха.
У него не было имени, пока в 1692 году, спасаясь от безумия судебных процессов над ведьмами в эти глухие леса не пришел Томас Стил — первый патриарх рода Стил.
Томас был человеком жестким, искалеченным фанатичной верой и глубоко несчастным. Бегство в дикую глушь, голод, мучительная гибель младшего сына от болотной лихорадки и постоянные взаимные упреки с женой превратили его жизнь в кромешный ад. Обида на весь мир, зависть к выжившим и скрытая, уродливая ярость закипали в его сердце, разъедая душу изнутри. Он искал спасения, но нашел вечную погибель. Обустраивая первое подземное хранилище под своим скромным деревянным домом, Томас прорубил глухую каменную жилу холма и наткнулся на черную, сочащуюся едкой скверной подземную расщелину. Из неё разило гнилым мясом, болотным газом и застоявшейся веками кровью.
Паразит, веками голодавший в ледяных глубинах земли, мгновенно почуял идеальную пищу. Он не стал убивать Томаса. Вместо этого он проник в его разум через капли черной, пахнущей тлением болотной жижи, смешавшейся с кровью патриарха из глубоко порезанной о камни руки. В ту ночь Томас впервые услышал, как под полом его хижины кто-то медленно, яростно и свирепо скребется, соскабливая ногтями древесину.
Именно тогда древнее зло обрело свое земное имя — Гнилостника.
Томас Стил первым дал Паразиту человеческую форму в своих безумных ночных кошмарах, прозвав его так за то, как омерзительно шелушилась, чернела и гнила кожа тех, в кого тварь запускала свои невидимые ментальные споры. У Гнилостника не было плоти в привычном понимании — он представлял собой склизкую, иссиня-черную массу, напоминающую живой деготь или переплетенные гниющие корни, которые проросли сквозь землю ущелья и впились в фундамент дома.
Гнилостник заключил с родом Стил страшный, скрепленный гнилой кровью контракт. Он даровал семье черное, извращенное покровительство: их посевы никогда не гибли от заморозков, скот плодился быстрее, а враги семьи умирали от странных, иссушающих болезней. Но за это Гнилостник требовал регулярную, страшную дань. Каждые тридцать лет, когда кровь нового поколения женщин рода Стил становилась зрелой, Паразит забирал себе новый человеческий сосуд.
Он не убивал их сразу — он медленно выпивал их разум, питаясь невысказанными обидами, скрытой злобой на мужей и тайными грехами. Когда разум женщины полностью выгорал, Гнилостник забирал её тело в подвал, оставляя оболочку гнить, чтобы подпитать свои подземные корни и стать сильнее.
В конце XIX века на холме построили дом. Его фундамент заложили прямо поверх той самой расщелины, намертво запечатав подземелье дома тяжелыми каменными плитами. Это место стало одновременно и вековой тюрьмой для склизкого тела Гнилостника, и его главным алтарем. Столетиями Паразит рос в темноте, оплетая деревянные балки и несущие стены своими иссиня-чёрными, пульсирующими нитями-грибницами. Дом стал продолжением его тела. Гнилостник научился виртуозно управлять пространством дома, превращая любые тайны и взаимные упреки супругов в осязаемый, удушающий кошмар.
Девятнадцать лет назад Натали Стил, мать Елены, до последнего вздоха боролась с этой тварью. Она понимала, что проклятие подбирается к её разуму. Натали обвешала весь дом распятиями, засыпала пороги солью, молилась до крови на губах и пыталась запечатать подвал. Но демон оказался хитрее. Он нашел её уязвимость — жгучую, глубокую обиду на мужа, который бросил её одну в этой глуши и уехал в город. Паразит бил по этой ране, нашептывая Натали по ночам, что её никто не любит, что её предали, что её десятилетняя дочь Елена — это лишь обуза.
В ту последнюю октябрьскую ночь 2007 года демон сломал её защиту. Соль на пороге превратилась в пепел, кресты перевернулись, а из подвала хлынула черная, пахнущая болотной гнилью жижа.
Осада Натали. Хроники увядания
В октябре 2007 года Чёрная Падь пахла не просто осенью — она пахла смертью. Натали Стил знала, что обречена, но сдаваться без боя не собиралась. Когда её муж собрал чемоданы и уехал, пообещав «разобраться с делами», но на самом деле просто сбежав от давящего ужаса этого места, Натали поняла: Гнилостник остался с ней один на один. И следующей целью Паразита была её десятилетняя дочь Елена.
Каждое утро Натали начиналось с ритуала. Её руки были покрыты глубокими химическими ожогами от чистой хлорки и щелочи — она исступленно терла гниющие деревянные панели в холле, пытаясь смыть чёрную, маслянистую слизь, которая каждую ночь проступала сквозь обои. Ей казалось, что если дом станет чистым, Гнилостник не сможет за него зацепиться. Но к вечеру пятна проклятой грибницы Паразита прорастали вновь, напоминая трупные пятна на теле особняка.
— Уходи, уходи, уходи, — шептала она, рассыпая по периметру комнат тяжелые дорожки крупной морской соли.
Она привезла из окружной церкви три мешка освященной соли, но Гнилостник, запертый в подземелье, лишь сыто посмеивался. Соль на порогах помогала сдерживать его физические проявления, но она не могла защитить разум Натали от его невидимых ментальных спор.
По всему дому — на косяках дверей, над кроватями, внутри кухонных шкафов — Натали намертво прибила тяжелые железные распятия. Ближе к середине октября железо начало вести себя странно. По ночам кресты раскалялись, хотя в доме стоял собачий холод, а металл подёргивался черным налетом, словно его разъедала невидимая кислота. Натали ходила за ними с молотком, вбивая новые гвозди прямо в крошащуюся древесину, пока её собственные ногти не сошли от постоянных ударов и напряжения.
Но самая страшная битва разворачивалась в её собственной голове.
Демон бил филигранно. Он использовал её самую глубокую, воспаленную рану — невысказанную обиду на мужа. По ночам, когда маленькая Елена засыпала в своей комнате, Паразит начинал действовать. Сначала под половицами раздавался медленный, яростный скрежет, переходящий в тяжелые, влажные шлепки глубоко под полом. А затем в ушах Натали расцветал вкрадчивый, хриплый шепот Гнилостника
«Он не вернется, Натали… Он бросил тебя здесь гнить. Он спит с другими женщинами, пока ты ломаешь ногти о гнилые доски. Посмотри на свою дочь — она копия своего отца. Ты тратишь свои силы на неё, а они оба предали тебя».
— Заткнись! Заткнись! — кричала Натали в пустоту темных комнат, зажимая уши окровавленными ладонями.
Она молилась часами, стоя на коленях на жестком паркете, пока из её коленей не начинала сочиться кровь. Она читала псалмы до тех пор, пока её голос не превращался в беззвучный хрип, а губы не трескались до мяса. Но молитвы угасали, сталкиваясь с глухими стенами. Бог не слышал Чёрную Падь. Её слышал только Гнилостник.
Паразит медленно выпивал её разум через эту обиду. Натали перестала спать, потому что во сне Гнилостник полностью забирал контроль. Стоило ей закрыть глаза на пятнадцать минут, как она просыпалась посреди холла с ножом в руке, стоя над спящей Еленой, а внутри её головы звучал чужой, клокочущий хохот Гнилостника: «Убей девчонку, освободи себя, верни кровный долг…»
К концу октября Натали превратилась в живой труп. Её кожа шелушилась и серела, глаза подернулись мутной, параноидальной дымкой, а суставы начали подгибаться неестественно, изломанно — Паразит уже прорастал своими черными нитями сквозь её нервную систему. Она проигрывала эту войну. Каждая её попытка сдержать гниль оборачивалась тем, что Гнилостник находил новую лазейку в её слабеющей психике.
В свой последний день, перед тем как окончательно потерять контроль в ту
роковую штормовую ночь, Натали заперлась на чердаке и дрожащей, искусанной в кровь рукой сделала последнюю запись в своем дневнике:
«Я больше не могу держать дверь. Моя обида — это его отмычка. Он сожрал меня изнутри. Елена, прости меня. Беги. Беги, пока тебе не исполнилось тридцать…»
Голоса на проводе. Телефонный психоз
Последние две недели перед своей окончательной гибелью в октябре 2007 года Натали уже почти не принадлежала себе. Гнилостник пророс глубоко в её сознание, превратив остатки разума женщины в безумный транслятор своей воли. Именно тогда десятилетняя Елена, которую родственники спешно увезли ради её же безопасности, столкнулась с самым липким, кошмарным проявлением материнского безумия — телефонными звонками.
Старый дисковый телефон в квартире родственников начинал надрывно, пронзительно звонить всегда в одно и то же время — ровно в три часа ночи.
Маленькая Елена просыпалась от этого звука в холодном поту. На цыпочках, стараясь не разбудить спящих дядю и тетю, она шла в темный коридор, снимала тяжелую трубку и каждый раз слышала на том конце провода тяжелое, свистящее дыхание матери. Из динамика пахло чем-то невозможным — сыростью, болотной гнилью и застоявшейся вековой пылью, словно провод шел не через телефонную станцию, а напрямую из затопленного подземелья Чёрной Пади.
— Елена… это ты? Маленькая моя Елена? — голос Натали звучал странно: то срывался на лихорадочный, неестественно быстрый шепот, то становился пугающе низким, клокочущим, скрежещущим.
— Мама? Мамочка, когда ты приедешь? Мне страшно… — плакала в трубку десятилетняя девочка.
Но Натали не слушала её. Гнилостник внутри неё нажимал на нужные рычаги, заставляя нести жуткую, бессвязную чушь, от которой у ребенка леденела кровь.
— Они лезут из-под пола, Елена! Они такие голодные… Чёрные черви, они шевелятся у меня под кожей, — Натали внезапно заходилась сухим, лающим кашлем, а потом начинала быстро-быстро бормотать: — Я отмыла холл. Я вычистила всё хлоркой, но они скребутся, скребутся… Кат-кат-кат.Слышишь? Это шарики покатились. Твой папа оставил здесь свои старые грехи, и теперь они вылупляются. Они выползают из розеток!
— Мама, перестань, пожалуйста! Перестань! — умоляла Елена, сжимая трубку до боли в пальцах.
— Не верь ему, Елена — вдруг срывалась на пронзительный, безумный крик Натали, и в этот момент на заднем плане в трубке отчетливо слышался глубокий, яростный скрежет ногтей по дереву. — Твой отец продал твою кровь! Он заложил этот дом, он заложил тебя! Гнилостник говорит, что ты должна вернуться. Твоя кровь слаще. Она молодая, свежая… Обида, Елена, никогда не прощай его! Если ты его простишь, черви съедят твое сердце!
Иногда Натали затихала, и в трубке раздавался чужой, утробный, маслянистый хохот, который физически не мог принадлежать женщине. Этот звук вибрировал в мембране динамика, заставляя ухо Елены неметь от холода. Паразит глумился над маленькой девочкой, транслируя через её безумную мать свои первые ментальные приказы.
Родственники в конце концов просто перерезали телефонный провод кухонными ножницами, когда тетя застала бледную, трясущуюся Елену у телефона в три часа ночи с кровью, идущей из носа от ментального давления Гнилостника. Но этот кошмар не прекратился. На следующую ночь отрезанный, мертвый аппарат на стене снова зазвонил. И когда Елена в ужасе зажала уши, голос матери, несущий безумный бред о гнилой крови и подземном черве, раздался прямо у неё в голове.
Гнилостник закинул свой крючок девятнадцать лет назад. И этот бред матери, который все считали шизофренией, на самом деле был детальной инструкцией по их уничтожению.
Погребение заживо. Последняя штормовая ночь
Это случилось 31 октября 2007 года. Буря, пришедшая с океана, заживо хоронила Чёрную Падь под тоннами ледяной воды и поваленных сосен. Дом Стил ходил ходуном, его деревянные кости стонали от шквалистого ветра, но самый страшный шторм бушевал внутри — на стыке человеческого безумия и древней скверны.
Натали Стил больше не кричала. Она сидела посреди абсолютно тёмной гостиной на коленях. Все распятия, которые она так яростно прибивала к стенам, за последние часы деформировались: железо вздулось, потемнело и покрылось скользким слоем живой, пульсирующей плесени. Защитные полосы соли на порогах почернели, превратившись в зловонный пепел.
Гнилостник больше не нашептывал из углов. Он взял под контроль её тело.
Натали двигалась изломанно, судорожно. Её собственное сознание, запертое в клетке умирающего разума, могло лишь сквозь пелену ужаса наблюдать за тем, что Паразит заставляет делать её оболочку. Она медленно, один за другим, выламывала себе пальцы на руках, выворачивая суставы со звуком лопающихся сухих веток. Хруст. Хруст. Но её лицо при этом оставалось маской абсолютного, мёртвенного покоя. Из искусанных в мясо губ не вылетало ни звука — только из глубины горла поднимался утробный, зловонный хохот самого Гнилостника.
Вдруг из-под массивных дубовых половиц гостиной, начала сочиться чёрная, густая жижа. Она не была водой — это была сама плоть Паразита, пахнущая разложением, болотным газом и застоявшейся вековой кровью. Жидкость пузырилась и поднималась вверх, подчиняясь воле зла из подземелья.
Тело Натали, дергаясь как марионетка на оборванных нитях, поднялось с пола. Её глаза, когда-то лучистые и добрые, полностью выцвели, став блеклыми, затянутыми катарактой, сквозь которую проступали тонкие чёрные капилляры — грибница Гнилостника уже проросла сквозь её глазные яблоки.
— Кровь… вернулась к корням… — прохрипела она чужим, двоящимся голосом, в котором переплетались женский плач и свирепый подземный гул.
Половицы в центре комнаты с оглушительным треском лопнули, обнажая зияющий зев провала, ведущего в самую глубь запечатанного подземелья. Оттуда, из непроглядной тьмы, потянулись сотни тонких, живых черных нитей-жгутов. Они были похожи на гниющие корни столетних деревьев, но они шевелились, извивались и жадно искали плоть.
Эти слепые отростки с влажным шлепком обвились вокруг лодыжек Натали. Они начали медленно, со смаком впиваться прямо под её кожу, разрывая плоть и пробираясь к венам. Натали не могла закричать, хотя её внутреннее «я» сходило от безумной боли. Живые корни потащили её вниз, в провал.
Она цеплялась вывернутыми, сломанными пальцами за края разбитых половиц, оставляя на дереве глубокие, жирные полосы чёрной крови. На секунду её взгляд упал на старый дисковый телефон, сорванный со стены. Силой последнего, угасающего человеческого импульса Натали рванулась к нему, набрала окровавленным обрубком пальца номер квартиры где жила её дочь, и прижала трубку к уху, пока корни Гнилостника утягивали её торс под пол.
— Елена … — захлебываясь чёрной пеной, хрипела она в телефонную трубку, пока Паразит заполнял её легкие гнилью. — Он забирает… мою кровь… Обида… Обида — это его дверь… Не прощай… Не прощ…
В этот момент огромный чёрный жгут, усыпанный мелкими, шевелящимися наростами, обвился вокруг её шеи. Раздался резкий, сухой щелчок ломающихся шейных позвонков.
Гнилостник с силой дернул её вниз. Тело Натали Стил навсегда исчезло в провале подземелья, а вырвавшиеся следом тонны чёрной болотной жижи мгновенно затопили холл, скрывая следы погребения. Откинутая телефонная трубка осталась качаться на проводе, транслируя маленькой Елене далекий, предсмертный, клокочущий хохот Паразита, который только что сожрал свою очередную жертву и приготовился спать следующие девятнадцать лет. В ожидании Елены.
Дом закроет двери.
Демон откроет твой
разум.
Там, где гниют наши обиды
Глава 2
Глава 1. Последнее пристанище
Дворники старого Форда работали с натужным, пронзительным скрипом, но толку от них было мало. Лобовое стекло то и дело заливало тяжелыми струями серой воды, за которыми расплывался монотонный пейзаж: бесконечные стены промокшего, почерневшего леса и пустая двухполосная дорога.
Алекс сжал руль так,что побелели костяшки пальцев. На его запястье отчетливо выделялся бледный след от дорогих часов — их пришлось продать три недели назад, прямо перед тем, как судебные приставы опечатали их столичную квартиру. Теперь всё, что у них оставалось, помещалось в три картонные коробки на заднем сиденье. Банк забрал их прошлую жизнь до последнего цента, оставив взамен лишь глухую, давящую тишину.
Навигатор снова потерял сеть, — тихо произнесла Елена, не поворачивая головы. Она сидела, обняв колени, и неотрывно смотрела в боковое окно на проплывающее мимо искривленные деревья. — Алекс, мы точно едем правильно? Здесь нет ни одного указателя уже километров сорок.
Правильно, Елена. Другой дороги просто нет, — его голос прозвучал резче, чем он хотел.
Алекс сглотнул вставший в горле ком обиды. Он подсознательно ждал, что она снова начнет упрекать его .Напомнит про неудавшийся бизнес, про кредиты под залог жилья, про его самоуверенность, которая пустила их по миру. Но Елена молчала. И это молчание пугала его сильнее любых криков.
Машина подпрыгнула но глубокой выбоине, и фары выхватили из тумана покосившийся, изъеденный ржавчиной дорожный щит. Название городка почти стерлось, но сквозь бурые подтеки еще можно было разобрать буквы.
Они въехали в Чёрную Падь.
Город казался вымершим. Деревянные многоэтажные дома с закрытыми ставнями провожали их тёмными провалами окон. Только туман, выползающий из леса, и запах сырости, который, казалось, проникал даже сквозь закрытые окна автомобиля.
Когда Форд наконец затормозил у нужного адреса, оба замерли.
Наследство покойной матери Елены выглядело как монумент человеческому одиночеству. Двухэтажный дом из потемневших, почти черных от времени бревен перекосился на правый бок, словно пытался лечь на землю. Крыша поросла грязно-зеленым мхом, а крыльцо прогнило настолько, что ступени напомнили сломанные зубы. Вокруг дома густо разросся сорняк, мертвые стебли которого хлестали по стеклам машины от порыва ветра.
Алекс заглушил мотор. Выключившиеся фары погрузили в мир густые, предвечерние сумерки. Внезапно наступившая тишина показалась Елене физически осязаемой — тяжелой, давящей на барабанные перепонки.
Из вентиляционных решеток машины вдруг потянуло чем — то сладковатым и затхлым. Запах старого подвала. Запах гнили.
Ну … — Алекс попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и вымученной. Он повернулся к жене и коснулся её ледяной ладони. — По крайней мере, здесь нам не нужно платить за аренду. Настоящее родовой поместье. Пойдем, посмотрим, что внутри.
Елена посмотрела на темные, мутные окна второго этажа. Ей на мгновение показалось, что за одним из грязных стекол, в самой глубине дома, шевельнулась плотная серая тень.
Алекс, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от окна. — Мне кажется, нам не стоит туда заходить.
Алекс мягко, но настойчиво сжал её пальцы. — Елена, ну брось. Это просто старый дом. В сумерках всё выглядит зловеще. До ближайшего мотеля три часа пути, а на карте у нас осталось четырнадцать долларов. Потерпи. Завтра взойдет солнце, и всё покажется не таким страшным.
Елена медленно кивнула, хотя липкое чувство тревоги между лопатками никуда не исчезло. Они вышли из машины. Влажный, холодный воздух мгновенно пробрал до костей. Дождь почти стих, превратившись в противную, оседающую на лицах изморось.
Алекс достал из багажника тяжелый старый фонарь и самую большую коробку. Поднявшись на крыльцо, он осторожно наступил на верхнюю ступеньку — дерево предупреждающе хрустнуло, но выдержало. Старый врезной замок поддался не сразу. Ключ, который адвокат передал им в конверте, со скрежетом провернулся в замочной скважине дважды. Алекс толкнул тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с глухим, натужным стоном петель.
В лицо им ударил спертый, ледяной воздух. Дом пах не просто пылью — в нем стоял плотный, удушливый запах мокрой земли, застоявшийся воды и чего-то еще, приторно-сладкого, от чего у Елены мгновенно заныли виски.
Алекс щелкнул тумблером фонаря. Луч света выхватил из темноты длинный, узкий коридор.
Полы были покрыты толстым слоям серой пыли, на котором местами виднелись странные темные разводы, похожи на потеки высохшей грязной воды. Обои на стенах — когда-то, судя по всему, светлые — пожелтели и во многих местах отошли от стен, свисая уродливыми, рваными лоскутами. Чёрные, бархатистые пятна гнили расползались по углам под самым потолком, напоминая тянущую к полу кляксы.
Да уж, ремонта тут непочатый край, — в полголоса произнес Алекс, заходя внутрь. Его шаги отозвались гулким, пустым эхом где-то в глубине дома. — Но стены крепкие. Перестелим полы, поменяем обои … Елена заходи, не стой на сквозняке.
Елена переступила порог дома, и у нее возникло отчетливое, пугающее ощущение, что она зашла в чужой рот. Дверь за ее спиной захлопнулась от случайного порыва ветра, заставив девушку вздрогнуть .Они прошли в бывшую гостиную. В центре стоял единственный предмет мебели — громоздкий, обтянутый потрескавшийся тёмной кожей диван. Алекс поставил коробку на пол и посветил фонарём по сторонам .Смотри, — тихо сказала Елена, указывая на стену над камином. Там, где обычно вешают картины или семейные фотографии, висело огромноепрямоугольное зеркало в тяжелой дубовой раме. Но его стеклянная поверхность была полностью, аккуратно и плотно закрашено жирной, матовой чёрной краской. Никаких просветов. Будто кто-то очень не хотел видеть то, что в нём отражается. Или не хотел,чтобы кто-то смотрел на него оттуда.Алекс подошел ближе и провел пальцем по слою старой краски .Твоя мать …. Она ведь сильно болела в последние годы, да?Елена сглотнула. Она помнила редкие, бессвязные звонки матери из этого города, пока та окончательно не оборвала связь. Мать кричала в трубку, что глаза в доме смотрят на неё, и умоляла Елену никогда не искать её. Врачи тогда назвали это прогрессирующей шизофренией .Да, — прошептала Елена. — Сильно.
Сумасшествие заставляет людей делать странные вещи, — вздохнул Алекс, пытаясь говорить обыденным тоном, но его голос слегка дрогнул.
— Ладно, давай обустраиваться. Развернем матрас прямо здесь, на полу. На сегодня сил не на что больше нет.
Они застелили старый надувной матрас, который чудом уцелел при конфискации имущества. Алекс выключил мощный фонарь, оставив гореть лишь маленький карманный фонарик на полу, который давал тусклый, дрожащий полукруг света.
Они легли, не раздевавшись, укрывшись одной старой курткой на двоих. В доме было ужасно холодно — из за что шёл бледный пар. Алекс почти сразу уснул от физического и нервного истощения, его дыхание стало тяжелым и ровным.
Елена лежала с открытыми глазами, глядя на закрашенное чёрное зеркало над камином. Вокруг царила абсолютная, мертвая тишина глухого городка.
А затем тишина закончилась.
Сначала раздался тихий, едва слышный треск, словно старая древесина сжималась от ночного холода. Но уже через секунду звук изменился. Прямо под их матрасом, в темноте под гнилыми половицами, раздался отчетливый, сухой звук. Будто кто-то длинными, твердыми ногтями медленно, с нажимом скреб по дереву с обратной стороны, пытаясь нащупать щель между досками.
Скрип….. Скрип….. Царап…
Елена замерла, боясь даже вздохнуть, а звук медленно переместился из- под её ног чуть выше, остановившись ровно там, где её голова.
Глава 2. Червивое нутро
Утро принесло не облегчение, а лишь серую липкую реальность. Елена открыла глаза от того, что замерзла до синевы. Изморось на окнах в гостиной превратилась в блеклые ледяные узоры, а изо рта при каждом вздохе вырывались густые облака пара .Алекса рядом не было. Надувной матрас на полу сдулся, из-за чего Елена почти лежала на голых, прогнивших половицах .Приподнявшись на локти, онаприслушалась. Из глубины коридора доносился глухой ритмичный стук и скрежет метала по дереву .Елена поднялась, кутаясь в поношенное пальто, и пошла на звук. Скрип под её ногами казался оглушительным. В конце коридора, у самого входа в подвал, Алекс ожесточенно сдирал монтировкой кусок разбухшего плинтуса. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени от бессонницы .Алекс … — тихо позвала она .Он вздрогнул, едва не выронив инструмент, и раздраженно обернулся .Елена, не подходи так тихо, ради бога. И без того нервы ни к черту .Ты слышал это ночью? — Елена обхватила себя руками, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от одного воспоминания .- Прямо под нами. Кто-то скрёбся в доски. Очень долго.Алекс выдохнул сквозь зубы и швырнул монтировку на пол. Металл звякнул, эхо покатилось по пустому дому .Я проверил подвал Елена. Там пусто. Обычные крысы. Или бродячие псы. Дом старый, дерево гниет и сохнет, от этого и звуки. Нам нужно думать о том,как здесь выжить, а не пугаться каждого шороха. Водопровод перемёрз, генератор барахлит. Нам нужны инструменты, гвозди и хоть какая-то еда. У нас осталось четырнадцать долларов на карте. Нам придётся идти в город.