«Парадокс 7 секунд»

Глава 1: «Галерея. Сбой»

Зал бывшей электростанции, переоборудованный под экспериментальную галерею, пах озоном и старой пылью. В центре висела инсталляция Марка: сотни тонких нитей, натянутых между металлическими штырями, образовывали полупрозрачный куб. На стены проецировались цифры — не хаотично, а как будто кто-то вёл строгий, но безумный учёт времени.

Кира стояла у планшета, пальцы бежали по экрану, подгоняя формулы.

— Игорь, проверь синхронизацию. У нас расхождение в 0,37 секунды. Это не шум. Это структура.

Игорь, склонившийся над стойкой серверов, хмыкнул:

— Структура или сбой драйвера? У меня тут температура растёт, как паника на экзамене.

Марк не слушал. Он ходил вокруг куба, касаясь нитей так осторожно, будто боялся разбудить что-то спящее.

— Они вибрируют, — тихо сказал он. — Не от звука. От дыхания зала.

Левин, скрестив руки, смотрел на проекции с выражением человека, который уже знает, что сейчас ему предложат поверить в чудо.

— Вибрация — это механика. Эмоции — это нейрохимия. Давайте не превращать математику в поэзию.

Кира подняла глаза. В них было то, что Левин знал слишком хорошо: упрямая ясность, за которой прячется страх ошибиться.

— А если поэзия — это просто ещё один язык описания? Смотри: я взяла последовательность Фибоначчи и наложила её на интервалы дыхания посетителей. Получилось, что при среднем темпе 12 вдохов в минуту мы получаем устойчивую модульную симметрию. То есть зал сам по себе — генератор паттернов.

Левин прищурился:

— Допустим. Но симметрия — это не доказательство влияния эмоций на время. Это совпадение частот.

Ася, стоявшая у входа, поправила свет так, чтобы тени от нитей легли на пол, как трещины на старом льду.

— Для искусства совпадение — это уже смысл, — сказала она. — А для науки?

— Для науки это повод искать причину, — буркнул Левин.

Вадим, появившийся в дверях с планшетом, выглядел так, будто пришёл не на открытие, а на разбор полётов.

— У нас через сорок минут приедет куратор из министерства. Мне нужно, чтобы это выглядело как прорыв, а не как «странно мигает».

Марк усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

— Искусство не обязано быть удобным.

— Оно обязано быть возможным к продаже, — отрезал Вадим. — Или хотя бы к объяснению.

В этот момент цифры на стене дрогнули. Не просто сменились — будто кто-то провёл по ним трясущейся рукой. И вдруг все линии на проекциях выстроились в спираль, которая начала медленно сжиматься.

Толя, охранник, подошёл к Кире и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Там в углу часы отстают. На семь секунд. Я проверял.

Кира почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Семь секунд. Чистая эмоция.

Она повернулась к Игорю:

— Запиши это. Прямо сейчас. Время, координаты, показания датчиков. Если это артефакт — пусть будет артефакт с паспортом.

Игорь кивнул, пальцы забегали по клавиатуре.

— Фиксирую. Температура растёт. И… странно. Частота кадров проекторов начала подстраиваться под ритм дыхания зала. Как будто система сама себя перекалибрует.

Марк замер, глядя на куб. Нити действительно вибрировали, и теперь это было слышно — тонкий, почти неслышный звон, похожий на голос стекла перед тем, как оно разобьётся.

— Это не сбой, — прошептал он. — Это ответ.

Левин шагнул вперёд, голос стал жёстким, как металл:

— Если это ответ, то на какой вопрос? Мы не можем объяснить это ни одной существующей моделью. Ни квантовой, ни классической.

Кира смотрела на экран, где формула, которую она вывела ещё утром, вдруг начала меняться сама по себе: коэффициенты сдвигались, переменные перестраивались, как будто кто-то невидимый правил её работу красным карандашом.

Её внутренний голос кричал: «Это невозможно». А другой, тихий, шептал: «Но это происходит».

Лена, младшая сестра Киры, стояла в стороне и просто смотрела. Она не знала формул, не понимала споров. Но она знала Киру. И видела, как та держится за край стола, будто боится, что пол уйдёт из-под ног.

— Кира, — тихо позвала она. — Ты в порядке?

Кира медленно кивнула, не отрывая взгляда от экрана.

— Да. Просто… я вижу, как время начинает выглядеть как картина. И мне страшно, что я начинаю в неё верить.

Нина, архивист, подошла к одной из старых картин, висевших в нише. На полотне был изображён город, которого не существовало, и время на башенных часах стояло на семи.

— В письмах художника есть фраза, — сказала Нина, не оборачиваясь. — «Я не рисую минуты. Я рисую, где они застревают».

Марк подошёл к картине, долго смотрел, потом тихо произнёс:

— Он знал. Или чувствовал.

Дед Марка стоял в тени, почти скрытый полумраком. Он не говорил ничего. Но когда спираль на стене сжалась до точки и на мгновение погасла, он едва заметно кивнул, будто подтвердил что-то давно известное.

И в ту секунду, когда свет вернулся, цифры на стенах уже не были просто числами. Они сложились в узор, который Кира узнала: это была её собственная формула, но перевёрнутая, отражённая, как в зеркале.

Левин выдохнул, впервые за вечер теряя привычную уверенность:

— Либо мы наблюдаем новый физический эффект… либо кто-то очень убедительно нас в этом убеждает.

Вадим посмотрел на часы, потом на Киру, потом на Марка.

— Мне нужен пресс-релиз. Через двадцать минут.

Ася закрыла глаза, словно пытаясь удержать момент, пока он не рассыпался на факты и отчёты.

— Пусть сначала останется искусством, — прошептала она. — Хоть пять минут.

Но время, казалось, больше не слушалось ни науки, ни красоты. Оно шло своим путём — через числа, через нити, через взгляды людей, которые вдруг поняли: они стоят на границе чего-то, что нельзя измерить, но можно почувствовать.

Глава 2: «Сбой. Формула и тень»

Сирена взвыла резко, будто перерезала воздух. Красные лампы замигали, и зал, ещё минуту назад казавшийся храмом науки и искусства, превратился в поле боя.

— Перегрев! — крикнул Игорь, пальцы летали по клавиатуре, но строки кода будто сопротивлялись. — Сервер не держит нагрузку. Температура 92 градуса. Ещё пять минут — и сгорит всё.

Кира не смотрела на мониторы — она смотрела на нити куба. Они вибрировали всё сильнее, и теперь это был уже не тихий звон, а низкий гул, от которого вибрировали зубы.

— Не отключай систему! — голос Киры прозвучал неожиданно твёрдо. — Если мы вырубим питание, потеряем все данные. А если это не сбой, а переход в новое состояние… мы не имеем права это стереть.

Левин шагнул к щитку.

— Мы имеем право не сжечь здание. Это не эксперимент, Кира, это пожар в миниатюре.

— Это не пожар! — она почти кричала, и в этом крике было не только напряжение момента, но и старая, глубоко спрятанная паника. — Это резонанс. Посмотри на график: амплитуда растёт не линейно, а по экспоненте, но с периодическими провалами. Это как… как сердцебиение.

Марк, стоявший у куба, вдруг протянул руку и коснулся одной из нитей. Та отозвалась звуком, похожим на стон струны.

— Она живая, — прошептал он. — Или очень хочет, чтобы мы так думали.

Вадим метался между дверьми, прижимая телефон к уху.

— Да, эвакуация! Да, я понимаю! Нет, нельзя просто «выдернуть шнур» — тут терабайты данных! — он бросил взгляд на Киру. — Сколько у нас времени?

Кира сглотнула. Её пальцы снова забегали по планшету.

— Если система продолжит нагреваться с той же скоростью, у нас максимум семь минут до аварийного отключения. Но если мы сможем стабилизировать резонанс…

— Стабилизировать? — Левин почти фыркнул, но в глазах у него уже не было прежней уверенности. — Ты предлагаешь управлять тем, что не можем даже описать.

— Я предлагаю использовать то, что у нас есть. Последовательность Фибоначчи. Она уже проявилась в ритме вибрации. Если мы синхронизируем частоту проекций с этой последовательностью, возможно, система сама найдёт точку равновесия.

Игорь поднял голову.

— Ты хочешь переписать алгоритм на лету? У меня нет на это времени!

— У нас нет другого выбора, — Кира посмотрела на него, и в её взгляде было столько решимости, что Игорь кивнул, не споря.

Пока Игорь вводил новые параметры, Кира повернулась к Левину.

— Смотри, — она ткнула пальцем в график. — Видишь эти провалы? Они совпадают с интервалами в 7 секунд. Ровно столько длится «чистая» эмоция. А теперь посмотри на распределение температур: оно повторяет структуру модульной арифметики. Как будто эмоции создают волны, которые накладываются на физические параметры пространства.

Левин прищурился, вглядываясь в цифры.

— Допустим, ты права. Но как эмоции могут влиять на температуру? Это противоречит базовым законам термодинамики.

— А если пространство здесь не обычное? — вмешался Марк, не отрывая взгляда от куба. — Что, если эта галерея — не просто здание, а резонатор? Старые стены, геометрия зала, даже пыль в воздухе — всё это работает как инструмент. Художник не создаёт эмоцию, он настраивает среду, чтобы она проявилась.

Левин хотел возразить, но вдруг замер. На стене проекция цифр начала мерцать, и на мгновение все числа сложились в идеальную спираль — ту самую, которую Кира вывела в своей формуле.

— Вот, — прошептала Кира. — Видишь? Это не совпадение. Это подтверждение.

Но Левин не успел ничего ответить. Сирена взвыла снова, на этот раз ближе к визгу.

— Три минуты! — крикнул Игорь. — Система сейчас отключится сама, и мы потеряем всё!

Кира закрыла глаза, пытаясь собраться. И в этот момент перед её внутренним взором вспыхнули обрывки воспоминаний — не тех, что она знала, а тех, что были стёрты. Потерянный год. Разговор с кем-то, кого она не могла разглядеть. Фраза, которую она тогда услышала: «Время — это не река. Это зеркало. И если смотреть слишком долго, оно начинает смотреть в ответ».

Её руки дрогнули, но она заставила себя не останавливаться.

— Игорь, добавь в алгоритм коэффициент, который учитывает эти 7-секундные интервалы. Пусть система реагирует не на абсолютные значения, а на их ритм.

Игорь кивнул, пальцы забегали быстрее.

— Делаю. Но если это не сработает…

— Сработает, — Кира сама не знала, верит ли в это, но ей нужно было верить. Ради данных. Ради проекта. Ради того, чтобы вернуть хотя бы часть того, что она потеряла.

В этот момент в зал вбежала Лена.

— Кира! — крикнула она, задыхаясь. — Там люди выходят, охрана кричит, чтобы все уходили!

Кира посмотрела на сестру, и на секунду весь хаос вокруг будто затих.

— Иди, — сказала она тихо. — Тебе не нужно быть здесь.

— А тебе? — Лена шагнула ближе. — Ты думаешь, я позволю тебе остаться одной? Ты уже потеряла год. Я не позволю тебе потерять ещё и себя.

Кира хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула.

Тем временем Марк подошёл к проектору и начал медленно двигать его, меняя угол падения света. Тени от нитей на полу начали складываться в новый узор — не хаотичный, а удивительно гармоничный.

— Смотри, — тихо сказал он Игорю. — Если направить свет вот так… спираль замыкается. Попробуй синхронизировать частоту с этим ритмом.

Игорь на секунду оторвался от экрана, посмотрел на узор, потом снова на графики.

— Чёрт, — прошептал он. — Это может сработать.

Он внёс изменения, и в ту же секунду гул нитей стал тише. Спираль на стене перестала сжиматься и замерла, пульсируя в такт чему-то невидимому. Температура на датчиках начала медленно падать.

— Получилось, — выдохнул Игорь. — Мы стабилизировали систему.

Кира открыла глаза и посмотрела на экран. Цифры больше не бежали хаотично. Они выстроились в чёткую последовательность, которая повторяла ритм дыхания зала.

Левин стоял неподвижно, глядя на графики, будто видел их впервые.

— Это невозможно, — прошептал он. — Но это происходит.

Вадим опустил телефон, глядя на всё это с выражением человека, который только что увидел, как рушатся его представления о мире.

— Пресс-релиз, — пробормотал он. — Мне всё ещё нужен пресс-релиз… но теперь я даже не знаю, как это назвать.

Ася стояла у входа, глядя на куб, на тени, на цифры, и улыбалась — тихо, почти незаметно.

— Искусство, — прошептала она. — Наконец-то оно заговорило.

Дед Марка, всё это время стоявший в тени, сделал шаг вперёд. Он посмотрел на Марка, потом на Киру, и впервые за много лет произнёс:

— Он всегда чувствовал это. Ещё когда был ребёнком. Говорил, что время можно услышать. Я думал, это фантазии. Теперь вижу — нет.

Марк повернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — только и смог сказать он.

Нина подошла к старой картине и провела пальцем по раме.

— В письмах художника есть ещё одна фраза, — тихо сказала она. — «Чтобы увидеть время, нужно перестать его измерять».

Кира посмотрела на свои записи, на формулы, на узоры теней. И вдруг поняла: она искала ответ в числах, потому что боялась потерять контроль. Но иногда контроль — это не управление, а умение слушать.

Она закрыла планшет и посмотрела на зал — на людей, на свет, на нити, которые теперь едва заметно пульсировали, будто дышали вместе с ними.

— Мы не победили систему, — сказала она. — Мы научились с ней разговаривать.

И в этот момент сирена замолчала. Красные лампы погасли, и зал снова наполнился мягким светом — не искусственным, а каким-то почти живым.

Глава 3: «Перезагрузка. То, что нельзя стереть»

Система не просто сбоила — она перерождалась. После того как сирена смолкла, зал не вернулся к прежней тишине. Теперь он дышал: гул нитей стал ритмичным, как пульс; проекции на стенах не бежали, а пульсировали, будто кровь по венам.

Игорь, не отрываясь от терминала, шептал себе под нос:

— Это не стабилизация. Это… адаптация. Система как будто учится.

Кира стояла рядом, но её взгляд скользил не по строкам кода, а по узору теней на полу. Тени сплетались в спираль, и в какой-то момент ей показалось, что она уже видела этот узор. Не в расчётах, не в учебниках — в снах. Или в том году, которого у неё не было.

Левин подошёл, держа в руках распечатанный график.

— Смотри сюда. — Он ткнул пальцем в резкий провал. — Это не шум. Это провал в плотности событий. Как будто в эти семь секунд время не просто замедлялось — оно переставало быть непрерывным. Если это правда, мы должны пересмотреть саму концепцию временного континуума в локальной области.

Кира покачала головой.

— Мы не можем пересматривать основы физики на одном графике. Нам нужны повторяемые результаты.

— А если система не даёт повторяться? — Левин повысил голос, и это прозвучало не как агрессия, а как отчаяние учёного, которому мир вдруг перестал подчиняться правилам. — Если она реагирует на наблюдателя? На эмоцию? Тогда вся наша методология рассыпается.

Марк, стоявший у куба, медленно провёл рукой сквозь нити, не касаясь их. Воздух между ними дрожал, и от этого дрожания на стене вспыхивали короткие вспышки цвета — не из проектора, а будто изнутри самого пространства.

— Вы ищете повторения, — тихо сказал Марк. — А я вижу ритм. Вот здесь, — он постучал себя по груди, — сердце бьётся не по синусоиде. Оно спотыкается, замирает, ускоряется. И именно в этих сбоях рождается смысл. Посмотрите на цвет.

Он кивнул на стену. Там, где раньше мелькали только цифры, теперь проступали пятна цвета: тёмно-синие — там, где график падал, золотые — на пиках.

— Это тепловая карта эмоций, — прошептал Игорь, глядя на данные. — Температурные датчики фиксируют микроперепады, и алгоритм… он сам начал их визуализировать.

Кира почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. «Тепловая карта эмоций». Фраза отозвалась эхом в голове, и вместе с ней пришли обрывки: запах кофе, холодный подоконник, голос, который она не могла вспомнить целиком, только интонацию. И снова — семь секунд тишины, когда весь мир будто выключился.

Она схватилась за планшет, пальцы сами начали выводить формулу, но не ту, что была в отчётах. Это была другая формула — интуитивная, рваная, как дыхание.

— Если эмоция — это разрыв непрерывности, — заговорила она, и голос звучал странно, будто принадлежал кому-то другому, — то её можно описать как производную, которая в определённые моменты стремится к бесконечности. А эти семь секунд — это точка сингулярности. Не ошибка. А особенность.

Левин уставился на неё.

— Ты предлагаешь ввести в модель сингулярность? В физической лаборатории? Это не математика, Кира. Это поэзия.

— Это и то, и другое, — резко ответила она, и в этом ответе была не злость, а необходимость защититься от собственного страха. — Потому что если я не найду этому формулу, я снова потеряю контроль. А я уже теряла год. Я не хочу терять ещё и это.

В зале стало тихо. Даже гул нитей на мгновение стих.

Лена подошла и встала рядом с Кирой, не обнимая, просто оставаясь рядом — как стена, которую нельзя сдвинуть.

— Ты не одна, — тихо сказала она. — И ты ничего не теряешь. Ты просто вспоминаешь.

Кира сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была хорошей. Она возвращала в «сейчас».

— Игорь, — она повернулась к программисту, голос снова стал ровным, почти металлическим. — Добавь в алгоритм параметр сингулярности. Пусть он отслеживает моменты, когда производная по времени стремится к бесконечности. И синхронизируй это с цветовой картой Марка. Если эмоции действительно создают разрывы, мы должны их видеть.

Игорь посмотрел на неё, потом на Левина, будто искал подтверждение, что они не сходят с ума. Левин молчал, но в его глазах уже не было прежнего скепсиса — только напряжённое ожидание.

— Делаю, — кивнул Игорь и начал вводить команды.

Тем временем Марк отошёл к старой картине, которую принесла Нина. На полотне был изображён город на рассвете, и часы на башне показывали ровно семь.

— Он знал, — прошептал Марк, глядя на картину. — Художник знал, что семь — это не просто число. Это пауза. Момент, когда мир прислушивается к себе.

Нина кивнула, её голос дрожал от волнения.

— В его дневнике есть запись: «Я пишу не свет. Я пишу тишину между ударами сердца».

Дед Марка, стоявший в тени, вдруг шагнул вперёд. Его голос, тихий и хриплый от долгого молчания, прозвучал неожиданно твёрдо:

— Он говорил, что время можно услышать. Я думал, он болен. А теперь вижу: он был прав.

Марк обернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул.

На стене проекция вспыхнула, и все цифры исчезли. На их месте появилась спираль — не из чисел, а из цвета: от тёмно-синего к золотому, от холода к теплу. И в центре спирали замерла цифра 7.

— Получилось, — выдохнул Игорь. — Система приняла новый параметр. И… она ответила.

Кира смотрела на спираль, и вдруг поняла: она не пытается победить хаос. Она учится его читать.

Левин медленно опустил распечатку.

— Если это не артефакт, — тихо произнёс он, — если это действительно новый физический эффект… нам придётся переписать учебники.

Вадим, который всё это время стоял у двери, сжимая телефон, наконец убрал его в карман.

— Пресс-релиз подождёт, — сказал он. — Сейчас важнее понять, что мы только что увидели.

Ася подошла к кубу и осторожно коснулась одной из нитей. Та отозвалась мягким звуком, похожим на вздох.

— Искусство, — прошептала она, — наконец-то нашло свой язык. И он оказался языком чисел.

Кира закрыла глаза на секунду, позволяя себе почувствовать этот момент целиком: гул нитей, запах озона, тепло сестры рядом, тяжесть ответственности и странное, почти забытое чувство — радость открытия.

Когда она открыла глаза, спираль на стене медленно начала вращаться, и цифры вернулись, но теперь они были не просто данными. Они были историей. Историей эмоций, записанной языком математики.

Глава 4: «Дневник. Ответ из прошлого»

Нина держала картину так, будто боялась, что от прикосновения она рассыплется в пыль. Лак потемнел, холст местами пошёл мелкими трещинами, но цифра «7» на циферблате башни была по-прежнему отчётливой — будто её подновили вчера.

— В архиве я нашла не только это, — Нина говорила тихо, будто не хотела спугнуть момент. — Ещё дневник. Художник вёл его полгода, а потом записи обрываются. Но в этих записях… там то же самое. Он называл это «временными паузами».

Кира подошла ближе, пальцы дрогнули, но она сдержалась и не потянулась к холсту. Ей вдруг стало страшно: будто, коснувшись картины, она услышит тот самый голос из потерянного года.

— Покажи, — голос Киры прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри.

Нина открыла потрёпанную тетрадь. Пожелтевшие страницы пахли пылью и временем. На первой странице аккуратным почерком было выведено: «Я не пишу свет. Я пишу тишину между ударами сердца. И тишина эта длится ровно семь секунд».

Марк склонился над страницей, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Он чувствовал это, — прошептал он. — Точно так же. Не как физик, не как математик… как человек, который слишком долго смотрел на мир.

Левин взял тетрадь, пролистал несколько страниц, остановился на чертеже — простой набросок, где линии сходились в спираль, а рядом были выписаны ряды чисел.

— Это похоже на последовательность Люка, — пробормотал он, будто сам себе не верил. — Почти как Фибоначчи, но с другим стартом. И он наложил её на временные интервалы. Смотри, Кира: вот здесь он отмечает, что в моменты «паузы» цифры выстраиваются в симметрию.

Кира смотрела на строки и чувствовала, как прошлое и настоящее начинают накладываться друг на друга, как кадры плёнки, которые вдруг совпали.

— Он не просто заметил, — сказала она. — Он пытался это использовать. Как инструмент.

Игорь, не отрываясь от терминала, вдруг поднял голову.

— У меня совпадение, — голос его звучал странно, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. — Я прогнал последовательность из дневника через алгоритм. И знаешь, что вышло? Она идеально ложится на сегодняшние данные. Как будто система ждала именно этих чисел.

В зале повисла тишина, в которой слышно было только, как нити куба тихо позванивают, будто отзываясь на слова.

Тем временем Вадим вышел в коридор, чтобы поговорить по телефону. Когда он вернулся, лицо его было напряжённым, а взгляд — острым, как лезвие.

— Министерство хочет комиссию, — сказал он, глядя не на всех, а будто сквозь них. — Завтра. Они говорят, что у нас «неподтверждённые аномалии», и если мы не дадим им чёткое объяснение, проект заморозят. А если дадим слишком странное — закроют как «псевдонауку».

Марк резко выпрямился.

— Мы не можем объяснять это так, чтобы им было удобно! — голос его звенел от напряжения. — Это не про удобство. Это про то, как мир устроен.

Вадим посмотрел на него устало, но без злобы.

— Я не прошу тебя врать, Марк. Я прошу не дать им уничтожить то, что вы нашли. Потому что они закроют не проект. Они закроют возможность это изучать.

Левин провёл ладонью по лицу, будто стирая с него остатки сомнений.

— Нам нужны доказательства, — сказал он. — Не красивые слова. Не образы. Данные, которые можно воспроизвести. И если дневник художника даёт нам ключ к воспроизведению… мы обязаны его использовать.

Кира кивнула. В её голове уже складывалась новая формула — та, что объединяла последовательность Люка с параметром сингулярности.

— Если мы синхронизируем систему с ритмом из дневника, — заговорила она, — мы сможем вызвать «паузу» искусственно. Не ждать, пока она случится. А создать её. И зафиксировать.

Игорь уже вводил команды, пальцы летали по клавиатуре.

— Делаю. Но если это сработает… — он на секунду замолчал. — Если это сработает, мы не просто докажем эффект. Мы покажем, что его можно контролировать.

Марк подошёл к проектору и медленно повернул линзу. Свет упал на стену под другим углом, и на поверхности проявился узор, которого раньше не было, — тонкие линии, складывающиеся в ту же спираль, что и в дневнике.

— Иногда контроль — это не сила, — тихо сказал он. — Это умение слушать.

На следующее утро комиссия приехала ровно в девять. В зале было непривычно светло: Ася убрала часть затемнения, чтобы всё выглядело «солиднее», но нити куба всё равно вибрировали, будто им было неуютно при ярком свете.

Во главе комиссии стоял профессор Зорин — тот самый, который ещё неделю назад называл их проект «фантазиями на грани шарлатанства». Он вошёл, оглядел зал, задержал взгляд на кубе, потом на проекциях, где теперь вместо хаотичных цифр бежали аккуратные ряды чисел, синхронизированные с ритмом дыхания зала.