След ведёт в кладовку.

Глава первая

Если бы кто-нибудь сказал мне ещё вчера утром, что к вечеру я буду стоять посреди чужой кладовки с зажатой в руке запиской «Не лезь», а рядом со мной будет сидеть кот, у которого на морде написано «я всё видел», — я бы рассмеялась этому человеку в лицо и предложила выпить валерьянки.

Но, как говорила моя бабушка, жизнь — дама без чувства юмора. Она любит подкрадываться со спины.

Начну по порядку, иначе вы совсем запутаетесь, а я в своих же мыслях запутаюсь вместе с вами.

Зовут меня Марина Сергеевна Курочкина. Фамилия — да, та самая, курьёзная, и я за сорок три года жизни с ней сроднилась до такой степени, что уже не вздрагиваю, когда в поликлинике медсестра бодро вызывает: «Курочкина, вы? Проходите!» Есть в этом что-то куриное, тёплое, домашнее. Мне даже нравится.

По профессии я, если верить диплому, преподаватель французского. Двадцать лет я честно сеяла «бонжур» и «мерси» в головах шестиклассников, пока не поняла простую вещь: я люблю язык, но не люблю школу. Стенгазеты, родительские собрания, вечные «Марина Сергеевна, а можно я не буду отвечать, у меня голова болит» — всё это высосало из меня последние силы. И когда в очередной раз наша завуч объявила, что мы «оптимизируем учебный процесс», я оптимизировала себя — уволилась по собственному желанию и ни разу об этом не пожалела.

Теперь я веду кулинарный блог. Не смейтесь. Называется он «Курочкина стряпает», и у меня, представьте себе, четыре с половиной тысячи подписчиков — в основном пенсионерки из нашего городка и несколько подозрительно активных мужчин, которые, подозреваю, приходят ко мне не за рецептом шарлотки, а за тем, как я роняю муку на пол. Люди любят смотреть на чужую неловкость. Это их успокаивает.

Живу я одна. Ну, как одна. Со мной живёт Барсик — кот размером с небольшую собаку, серый, наглый и убеждённый, что квартира принадлежит ему, а я так, прислуга, совмещающая обязанности повара и уборщицы. Барсик умеет три вещи: спать, есть и ронять предметы с полок. Причём последнее он делает с особым артистизмом — всегда в тот момент, когда я мою посуду и не могу подойти.

Мама звонит мне каждый день. Каждый. День. Она живёт в соседнем доме, но, судя по количеству звонков, между нами пролегает как минимум Атлантический океан. «Мариночка, ты поела?», «Мариночка, не забудь про давление», «Мариночка, ты почему не замужем?» — и так по кругу. Я люблю маму. Правда. Но иногда мне кажется, что если бы изобрели телефон с функцией «отвечать один раз в сутки», я была бы самым счастливым человеком на земле.

А теперь представьте себе самое обыкновенное утро. Ничего не предвещало. Чайник, как всегда, закипел с опозданием, Барсик, как всегда, уронил мою любимую кружку (жёлтую, с петухом), и я, как всегда, сказала ему «ну ты и вредина» тоном, которым обычно говорят нежности. Я надела халат — серый, в цветочек, купленный ещё при царе Горохе, но жалко выбросить, — и принялась составлять план на день.

План был грандиозный. Внести правки в рецепт той самой шарлотки, которую я обещала подписчикам, сходить за яблоками, а вечером, может быть, посмотреть сериал. Всё. Больше ничего. Никаких трупов, никаких тайн, никаких кладовок.

Как же я ошибалась.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я поставила на плиту кастрюлю с супом. На экране высветилось: «Тётя Зина». И тут я должна сделать небольшое отступление, иначе вы не поймёте, кто такая тётя Зина и почему её звонок стоило бы проигнорировать.

Тётя Зина — это моя соседка по лестничной клетке, женщина восьмидесяти двух лет, обладательница оглушительного голоса, вечного платка в горошек и непоколебимой уверенности, что весь наш подъезд держится на ней одной. Она знает, кто с кем живёт, кто кому сколько должен, кто когда выходит на работу, и кто в прошлом году не поздравил её с Восьмым марта. Тётя Зина — это, если хотите, наш районный информационный центр, работающий круглосуточно и без выходных.

И вот эта самая тётя Зина позвонила мне тем утром.

— Мариночка, ласточка моя, — начала она, не успев даже поздороваться, — ты же знаешь, я тебя как дочку люблю. Присмотри за моей квартирой, а? Я к сестре в область, на три дня, а ключ под коврик положу. Ты только цветы полей, да кран проверь, он у меня капает. Всё.

— Тёть Зин, я вообще-то шарлотку пеку, — попыталась я вставить слово. — У меня подписчики, у меня…

— Вот и умница, — перебила тётя Зина так легко, будто я не возражала вовсе. — Шарлотку свою после испечёшь. А я тебе тортик за это оставлю, помнишь, я тебе показывала, с грецким орехом? Ты его забери, он в холодильнике стоит, всё равно пропадёт.

И тут — я клянусь вам — я услышала короткое «клац» железной двери. Разговор оборвался. Тётя Зина, эта женщина-ураган, просто положила трубку, решив за меня все мои дела на ближайшие три дня.

Я постояла секунду с телефоном в руке, вздохнула, посмотрела на Барсика. Барсик в ответ посмотрел на меня с видом «ну а я тебе говорил». Хотя что он мог мне сказать? Он кот. Коты вообще редко дают дельные советы, зато отлично умеют выражать скепсис всей своей пушистой физиономией.

— Ладно, — сказала я вслух. — Ладно-ладно. Полчаса, и всё. Полью цветы, проверю кран, заберу торт. И домой.

Я натянула резиновые перчатки — не для уборки, а чтобы не испачкать руки в чужой квартире, у меня на такие дела есть пунктик, — накинула куртку и вышла на лестничную клетку.

Ключ действительно лежал под ковриком. Это, к слову, отдельная тема. Тётя Зина свято верила, что наш подъезд — самое безопасное место на планете, потому что «тут все свои, а чужие не ходят». Спорить с ней было бесполезно. Однажды я попробовала намекнуть, что ключ под ковриком — это не очень надёжно, на что тётя Зина ответила: «Мариночка, ты умная девочка, но жизнь совсем не понимаешь». Я не стала уточнять, что именно я не понимаю, и на том разошлись.

Я открыла дверь и вошла.

С первой же секунды меня охватило то странное чувство, которое, наверное, знакомо каждому, кто хоть раз оказывался в чужом жилище в отсутствие хозяев. Вроде бы всё как обычно, всё знакомо, но что-то не так. Воздух другой. Тишина другая. Даже запах — ваниль и старые газеты, тётя Зина обожает читать газеты и никогда их не выбрасывает, — казался мне в тот момент каким-то тревожным.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Я имею в виду — тихо даже для пустой квартиры. Знаете это ощущение, когда слушаешь тишину и понимаешь, что она на самом деле не пустая? Что в ней что-то прячется?

На плите, как ни странно, что-то булькало. Тётя Зина, уезжая, оставила на медленном огне кастрюлю с компотом. Я убавила газ и мысленно поставила ей плюс за предусмотрительность и минус за то, что она уехала, не выключив плиту. Классика. В холодильнике действительно стоял тот самый торт с грецким орехом, накрытый тарелкой, и я, не удержавшись, заглянула под неё. Пахло так, что я на секунду забыла обо всех тревогах.

Я прошла в комнату, полила фикус, потом герань, потом ещё какие-то цветы, названий которых не знала, но которые явно требовали воды. Проверила кран на кухне — он действительно капал, и я, как могла, подкрутила вентиль. Всё было нормально. Всё шло по плану. Я уже почти расслабилась.

И тут я увидела их.

Кофейные зёрна.

На полу, у самой стены, тянулась тонкая дорожка из мелких кофейных зёрен. Аккуратная, ровная, будто кто-то нарочно рассыпал их, прокладывая путь. Я сначала подумала: ну, тётя Зина рассыпала кофе, бывает. Но потом пригляделась и поняла — нет. Это не случайность. Это след. И он вёл от входной двери прямо вглубь квартиры.

Я пошла по нему. Медленно, стараясь не наступить на зёрна. И чем дальше я шла, тем сильнее становилось это дурацкое чувство, что я делаю что-то, чего делать не следует. Что вот-вот откроется дверь, или зазвонит телефон, или кто-нибудь скажет: «Марина, остановись».

След вёл к кладовке.

В нашей с тётей Зиной планировке кладовка — это маленькая каморка в коридоре, за обычной дверцей, где обычно хранят банки с вареньем, старые чемоданы и прочий хлам, который жалко выбросить, но и доставать незачем. Я не раз бывала в этой квартире, но в кладовку не заглядывала никогда. И, честно говоря, не собиралась.

Барсик — а он, к слову, увязался за мной, потому что любопытство у этого кота сильнее инстинкта самосохранения, — вдруг остановился. Просто сел посреди коридора и уставился на дверцу. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Кот выгнул спину и замер.

— Барсик, ты чего? — спросила я шёпотом, сама не понимая, почему шёпотом. — Там же просто варенье. Ну, может, пауки.

Барсик не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда их об этом просят.

Я подошла к дверце. Постояла. Потом взялась за ручку. Дверца не поддалась. Я потянула сильнее — и она со скрипом распахнулась, обдав меня запахом пыли и чего-то ещё, незнакомого, острого.

Внутри было темно. Луч света из коридора выхватил из полумрака старый чемодан, пыльную метлу и жестяную банку с надписью «Соль». Всё как положено. Всё как у людей. И только в самом углу, на стене, чуть выше уровня глаз, белел маленький листок бумаги.

Я подошла ближе.

Записка была приколота кнопкой. Печатными буквами, старательно, будто писал человек, который хочет, чтобы его почерк не узнали, было выведено:

«НЕ ЛЕЗЬ. ЭТО НЕ ТВОЁ ДЕЛО».

Я стояла и смотрела на эти буквы. В горле у меня пересохло. Пальцы, помимо моей воли, вцепились в край дверцы. В голове пронеслась совершенно неуместная мысль: «А компот-то я убавила, молодец».

Потом я вспомнила, что стою в чужой квартире, в кладовке, посреди ночи, — хотя нет, был день, но в тот момент мне казалось, что ночь, — и что где-то в этой самой квартире, возможно, до сих пор прячется тот, кто эту записку оставил.

Я развернулась и, как мне показалось, очень спокойно и очень быстро вышла из кладовки. Барсик вылетел следом, обгоняя меня.

И именно в этот момент зазвонил телефон.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила его из рук. На экране светилось: «Дядя Коля». Участковый. Наш, родной, Николай Петрович, добрый человек, который двенадцать лет не может выговорить мою фамилию без улыбки и считает, что все проблемы решаются бумажками и спокойствием.

Я взяла трубку.

— Марина Сергеевна, вы это… — голос у дяди Коли был какой-то неуверенный, что мне сразу не понравилось. — Я тут по одному вопросу. Вы, случайно, не в квартире Зинаиды Петровны сейчас?

— Да, — сказала я. — Я здесь.

— И как оно там?

Я обвела глазами коридор. Взглянула на дверцу кладовки. Взглянула на Барсика, который сидел у моих ног и смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас всё ему объясню.

— Дядя Коля, — сказала я медленно, — тут такое дело… Тут записка. И след из кофейных зёрен. И вообще, по-моему, тётя Зина не просто к сестре уехала.

На другом конце провода стало очень тихо. Настолько тихо, что я услышала, как дядя Коля тяжело вздохнул.

— Значит, всё-таки… — начал он и замолчал.

— Что «всё-таки»?

— Ничего, — поспешно ответил он. — Вы это… никуда не уходите. Я подъеду. Минут через двадцать.

И положил трубку.

Я осталась стоять посреди коридора. Компот на плите тихонько булькал. Где-то за стеной сосед смотрел телевизор, и оттуда доносились аплодисменты. Торт с грецким орехом ждал меня в холодильнике. А я стояла и думала, что вот именно сейчас, в этот самый момент, закончилась моя спокойная, размеренная, курочкинская жизнь, в которой не было ничего страшнее подгоревшей шарлотки.

Барсик потёрся о мою ногу.

— Ну что, — сказала я ему, — похоже, у нас с тобой появилось новое дело. И, кажется, шарлотка подождёт.

Я присела на пуф в прихожей, обхватила себя руками и уставилась на дверцу кладовки. За ней, в темноте, по-прежнему белела записка. «Не лезь. Это не твоё дело».

Знаете, что я вам скажу? Когда человек пишет такие записки и прикалывает их в чужой кладовке, это почти всегда означает ровно противоположное. Значит, это очень даже твоё дело. Просто тебе об этом ещё не сказали.

Я вздохнула, встала и пошла на кухню за тётиным тортом. Потому что если уж жизнь решила меня втянуть в неприятности, то встречать их на голодный желудок я категорически отказываюсь.

Глава вторая

Дядя Коля появился ровно через двадцать минут. Я всё ещё сидела на пуфике в прихожей, пытаясь переварить события последних часов. Барсик, почувствовав приближение знакомого силуэта, выскользнул из-под моей ноги и направился к двери встречать гостя.

Участковый, как всегда, выглядел солидно: форма сидела на нём безупречно, а фуражка блестела так, будто её только что отполировали.

— Марина Сергеевна, — произнёс он, протягивая руку для приветствия. — Рад, что застал вас. Давайте-ка пройдем в комнату, поговорим.

Я поднялась, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. В комнате царил привычный беспорядок: фикусы и герань всё так же тянулись к свету, а на столе сиротливо стояла банка с компотом, который я так и не решилась вылить.

— Присаживайтесь, — предложила я, указывая на кресло. — Чай, кофе?

— Нет, спасибо, — отказался дядя Коля, присаживаясь напротив. — Давайте сразу к делу. Что вы нашли в кладовке?

Я пересказала всё, что произошло: про кофейные зёрна, странную записку и своё первое впечатление от увиденного. Дядя Коля внимательно слушал, изредка кивая и делая пометки в блокноте.

— Интересно, — протянул он, закончив записывать. — Очень интересно. И что вы думаете, Марина Сергеевна? Кто мог оставить эту записку?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Но мне кажется, это связано с исчезновением тёти Зины.

— Исчезновением? — переспросил дядя Коля. — А где она, собственно, может быть?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может, у сестры, как она говорила? Но что-то мне подсказывает, что не всё так просто.

— Хорошо, — кивнул участковый. — Давайте разберёмся по порядку. Во-первых, зёрна кофе. Вы уверены, что это не случайность?

— Нет, — уверенно ответила я. — Слишком ровная дорожка. И записка... Она явно не от чистого сердца.

— Логично, — согласился дядя Коля. — А теперь о записке. Кто мог её оставить? У Зинаиды Петровны много знакомых?

— Да уж, — вздохнула я. — Весь подъезд знает. Но я бы на неё не подумала...

— Хорошо, — прервал меня участковый. — Давайте начнём с простого. У неё были враги?

— Да вроде нет, — задумалась я. — Хотя... Был один неприятный тип, который всё время пытался занять её место в очереди на бесплатную парковку.

— Интересно, — снова протянул дядя Коля. — И как вы думаете, мог ли он иметь отношение к этому делу?

— Не знаю, — повторила я. — Но проверить стоит. Может, у него есть ключи от её квартиры?

— Вот именно, — кивнул участковый. — Начнём с него. А пока, Марина Сергеевна, я бы хотел, чтобы вы оставались в квартире и не выходили без необходимости. И, пожалуйста, постарайтесь ничего не трогать.

— Хорошо, — согласилась я. — Но как я узнаю, что происходит?

— Я буду держать вас в курсе, — пообещал дядя Коля. — А сейчас мне нужно опросить соседей и проверить записи с камер наблюдения.

Он поднялся, поправил фуражку и направился к выходу. Барсик проводил его до двери и вернулся ко мне, словно говоря: «Ну что, хозяйка, будем ждать дальше?»

Я вздохнула, достала телефон и начала составлять список того, что нужно сделать: проверить, не пропало ли что-то из квартиры, позвонить маме (она всегда знает больше, чем кажется), и.… да, пожалуй, испечь обещанную шарлотку. Хотя бы для того, чтобы занять чем-то руки.

Барсик запрыгнул на диван и свернулся клубочком. Я устроилась рядом, чувствуя, как напряжение последних часов постепенно отпускает. Но в одном была уверена: след, который вёл в кладовку, теперь будет преследовать меня ещё долго. И, кажется, пора привыкать к новым приключениям.

Ведь жизнь в нашем районе становилась всё более интересной, не так ли, Барсик?

Глава третья

Стоило дяде Коле уйти, как тишина в тётиной квартире сделалась какой-то особенно громкой. Она не была уютной, эта тишина. Она звенела, будто в воздухе висело что-то недосказанное, и стоило чихнуть — оно бы грохнулось на пол и разбилось вдребезги.

Барсик, который обычно в тишине сразу начинал шуршать пакетом или ронять цветочный горшок, теперь сидел на спинке дивана и смотрел на меня так, словно я должна была вот-вот выдать какой-то гениальный план.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, поправляя плед. — Я не Шерлок Холмс. У меня даже лупы нет. Есть только резиновые перчатки и торт с грецким орехом.

Барсик фыркнул, будто хотел сказать: «Лупа — это роскошь. У нас есть нос и любопытство. Этого хватит».

И тут я поняла: а ведь он прав. Если уж я взялась присматривать за квартирой, надо сделать это как следует. Не просто цветы полить, а проверить, не пропало ли что-то важное. Вдруг эта записка — не предупреждение, а отвлекающий манёвр? Вдруг кто-то вынес из квартиры всё ценное, пока тётя Зина «уехала к сестре»?

Я встала, натянула перчатки, потому что у тёти Зины в шкафах водились такие слои пыли, что одного касания хватало, чтобы потом неделю чихать. И пошла по квартире, оглядываясь по сторонам, как заправский инспектор.

Сначала кухня. Кастрюли на месте, банки с вареньем — все до единой, даже та, с вишнёвым, которую тётя Зина берегла для «особых случаев». Холодильник тоже не пострадал. Торт стоял, как часовой, и пах так, что у меня предательски заурчало в животе.

Потом комната. Диван, кресло, телевизор, стопки газет — всё на своих местах. На комоде — фотография тёти Зины с какой-то пожилой женщиной, наверное, той самой сестрой, к которой она якобы уехала. Я пригляделась: лица знакомые, но не родные. И тут взгляд зацепился за маленький нюанс: рамка стояла чуть криво. Тётя Зина была помешана на порядке. Она выравнивала рамки, чашки и даже тапочки. Если рамка стоит криво — значит, кто-то её трогал. Совсем недавно.

Я осторожно поправила рамку и заметила, что под ней лежит сложенный вчетверо листок. Не записка, не чек, а что-то вроде наброска. Я развернула его дрожащими пальцами. Это был обрывок старого конверта, на котором тётиным крупным почерком было выведено: «Не верь ему. Он всё врёт. И ключи не отдавай».

Сердце ухнуло куда-то вниз и застряло где-то в районе желудка.

«Не верь ему». Кому? И почему она прятала эту записку под фотографией?

Я сунула листок в карман халата, решив пока никому о нём не говорить. Сначала надо разобраться самой.

Дальше — спальня. Кровать заправлена идеально, подушки взбиты, на тумбочке — очки, будильник и стопка журналов. Ничего подозрительного. Но когда я наклонилась, чтобы заглянуть под кровать (просто на всякий случай, вдруг там прячется ещё одна записка или, не дай бог, кто-то живой), мой взгляд упёрся в край коробки, задвинутой глубоко под кровать. Обычная картонная коробка, перетянутая бечёвкой.

Я потянула её за край. Коробка выползла наружу, подняв облако пыли, от которого Барсик чихнул три раза подряд и отскочил в сторону, явно осуждая мою любознательность.

Внутри лежали старые письма, пожелтевшие фотографии и… маленькая шкатулка. Я открыла её дрожащими руками. Внутри — несколько старых монет, брошка с камешком и… ключ. Обычный железный ключ, но на нём была бирка с надписью: «Гараж 12».

— Гараж, — прошептала я, глядя на ключ. — Зачем тёте Зине гараж, если у неё нет машины?

Барсик снова фыркнул. Ему явно не нравились эти тайны.

И тут зазвонил телефон. Я вздрогнула так, что чуть не уронила шкатулку. На экране высветилось: «Мама».

— Мариночка, ты поела? — раздался в трубке мамин голос, бодрый и требовательный. — Я тут мимо тёти Зининой квартиры шла, смотрю — дверь приоткрыта. Это ты там?

— Мам, я тут, — выдохнула я. — Присматриваю за квартирой.

— А чего дверь открыта? — не унималась мама. — Мало ли кто зайдёт. Ты поосторожнее. И знаешь, я сегодня с Лидией Семёновной из третьего подъезда разговаривала, она говорит, что вчера вечером у тёти Зины какой-то мужчина был. Высокий, в тёмной куртке. Она его не знает.

У меня похолодели руки.

— Какой мужчина, мам? Ты уверена?

— Ну а я что, слепая? — обиделась мама. — Высокий, плечистый, лицо закрыто воротником. Лидия говорит, он минут двадцать у двери стоял, потом позвонил, тётя Зина открыла, они поговорили, и он ушёл. А сегодня она пропала. Вот я и думаю…

— Мама, — перебила я, стараясь говорить спокойно, — ты никому об этом не говори, ладно? Я сама разберусь.

— Как это разберёшься? — возмутилась мама. — Ты же не сыщица! Ты шарлотку печёшь!

— Именно, — твёрдо сказала я. — Поэтому я сначала пеку, потом разбираюсь. А ты иди домой, не стой у двери. И никому ни слова, пожалуйста.

Мы попрощались, и я положила телефон на стол. Теперь картина начинала складываться, но складывалась она в какой-то странный, пугающий пазл. Незнакомец у двери, записка «Не верь ему», ключ от гаража, которого у тёти Зины быть не должно…

Я посмотрела на Барсика. Тот сидел, поджав лапы, и смотрел на меня с таким видом, будто понимал больше, чем хотел показать.

— Ладно, — сказала я вслух, чтобы хоть немного успокоиться. — Разберёмся. Сначала — шарлотка. Потому что на голодный желудок думать вредно.

Я достала миску, яйца, муку… и вдруг замерла. На столе, прямо рядом с сахарницей, лежала ещё одна вещь, которой раньше не было. Маленькая флешка. Чёрная, без опознавательных знаков.

Я взяла её в руки. Холодная, гладкая, совсем новая. Откуда она здесь? Тётя Зина не пользовалась компьютерами. Она даже телефон еле освоила, чтобы звонить мне каждый день.

Флешка явно не её. И явно не случайность.

— Барсик, — прошептала я. — Кажется, мы с тобой влезли в такое, что шарлотка уже не поможет.

Кот молча спрыгнул с дивана и подошёл к двери кладовки. Сел перед ней и уставился на дверцу, будто приглашая меня снова заглянуть внутрь.

— Нет, — покачала я головой. — Хватит с меня кладовки на сегодня.

Но флешка жгла пальцы. И я знала, что не смогу просто так оставить её лежать на столе.

Я сунула флешку в карман рядом с запиской, глубоко вздохнула и принялась месить тесто. Руки дрожали, но тесто получалось на удивление гладким. Наверное, потому что я вложила в него всю свою растерянность и страх.

Пока духовка разогревалась, я достала телефон и набрала номер дяди Коли.

— Николай Петрович, — сказала я, когда он ответил, — тут ещё кое-что нашлось. Записка, ключ от гаража и… флешка. Думаю, вам стоит это увидеть.

На другом конце провода дядя Коля тяжело вздохнул.

— Марина Сергеевна, — произнёс он устало, — вы там поосторожнее, ладно? Не лезьте никуда без меня. Я сейчас закончу с опросами и подъеду. И… может, пока просто посидите и попейте чаю?

— Чаю я уже попила, — ответила я, глядя, как Барсик трётся о дверцу кладовки. — Теперь у меня шарлотка печётся.

— Шарлотка — это хорошо, — неожиданно мягко сказал дядя Коля. — Главное, не забывайте дышать.

Он попрощался и положил трубку.

Я поставила таймер на духовке и села на табуретку. Барсик запрыгнул ко мне на колени и уткнулся носом в мою ладонь. И в этот момент мне вдруг стало чуть спокойнее. Рядом был кто-то тёплый и живой. Даже если этот кто-то — кот, который вечно всё роняет.

Таймер звякнул. Шарлотка была готова. Золотистая, ароматная, с хрустящей корочкой. Я отрезала кусок, положила на тарелку и поставила перед Барсиком. Пусть тоже подкрепится. Впереди нас ждали новые загадки, а разгадывать их на пустой желудок — плохая идея.

И пока мы с Барсиком ели шарлотку и слушали, как тикают часы на стене, я думала о том, что след, который вёл в кладовку, теперь тянулся дальше. Через кофейные зёрна, через записки и ключи, через странные визиты незнакомцев — куда-то туда, где пряталась настоящая тайна тёти Зины.

А я, кажется, только начинала её разгадывать.