Тихон против улик: как мы раскрыли преступление, хотя никто не просил

— Ну вот, — пробормотала Елена Михайловна, вытаскивая папку из-под кота. — Даже когда он мешает, он как будто помогает.

Кабинет завхоза, который на время расследования превратился в импровизированный допросный пункт, пах пылью, лаком для паркета и лёгким отчаянием — будто даже стены понимали, что в театре не место для серьёзных разговоров.

Марк сидел на жёстком стуле, закинув ногу на ногу, и выглядел так, будто его позвали не на допрос, а на кастинг «Самый обаятельный подозреваемый».

— Ну, если это допрос, то где кофе? И хотя бы печеньице? У нас в труппе за такие условия вообще-то надбавку платят, — весело сказал он, сверкнув улыбкой, которая, по задумке, должна была обезоружить всех присутствующих.

Капитан Олег Дмитриевич даже не моргнул:

— Расскажите, где вы были во время антракта и после спектакля. Желательно без актёрских пауз.

— О, я был везде, — бодро ответил Марк. — Сначала в буфете — проверял, не испортился ли эклер, потом в костюмерной — помогал Зинаиде Павловне искать пуговицу, потом в реквизитной — прятался от Регины Львовны, потому что она хотела, чтобы я ещё раз прорепетировал монолог.

Елена Михайловна слушала, кивала, но смотрела не в глаза Марку, а чуть ниже — на рукав его пиджака. Там, на тёмно-синей ткани, цеплялись две тонкие нитки: одна золотистая, другая — ярко-алая. Такие нитки не шли ни к его сценическому костюму, ни к повседневной одежде.

Тихон, устроившийся на подоконнике (потому что стул ему показался слишком официальным), наклонил голову, будто пытался понять, съедобны ли эти нитки. Потом фыркнул и спрыгнул прямо на стопку протоколов — но не со зла, а просто потому, что инерция у него работала лучше логики.

Олег Дмитриевич тяжело вздохнул и поправил бумаги:

— У нас есть свидетельские показания, что вас видели у служебного входа примерно в то время, когда обнаружили беспорядок в гримерке.

— А, это я! Я как раз выходил подышать. У меня, знаете, паника перед финалом. Вдох-выдох, вдох-выдох… Я даже считал шаги.

Елена Михайловна наконец заговорила — спокойно, буднично, будто обсуждала расписание репетиций:

— Марк, а нитки откуда?

Он машинально дёрнул плечом, посмотрел на рукав — и улыбка на секунду сползла, как плохо закреплённый грим.

— Нитки? А, это… реквизитная магия. Наверное, зацепился за что-то.

— Скорее всего, — кивнула Елена Михайловна. — Только вот эти нитки — от костюма Инги. А костюм в тот вечер висел в гримерке номер два. Вы ведь туда не заходили?

Марк замер. Улыбка теперь держалась на честном слове.

— Ну… может, и заходил. Инга просила передать ей шпильку. А я вечно всё роняю, вот и зацепился.

— Шпильку передали?

— Не помню. То есть помню, но смутно. В театре столько всего происходит, что отдельные шпильки теряются в общей драме.

Тут Тихон подошёл к Марку, внимательно посмотрел ему в глаза, потом ткнулся носом в колено и громко мяукнул — будто требовал правды без цензуры.

Марк нервно хихикнул:

— Слушай, кот, не смотри так. Ты меня пугаешь больше, чем капитан.

Олег Дмитриевич чуть приподнял бровь:

— Значит, вы были в гримерке Инги. И могли видеть, что там происходит. Или даже слышать.

— Ничего я не видел! И не слышал! Ну, кроме того, что Инга опять спорила с Региной Львовной. Это как фоновый шум в театре — привыкаешь и не замечаешь.

Елена Михайловна наклонилась чуть вперёд, не повышая голоса:

— Марк, если вы что-то знаете, лучше скажите сейчас. Потому что эти нитки — не просто нитки. Это улика. А улики имеют привычку появляться в самых неудобных местах.

Марк опустил ноги, ссутулился и вдруг стал выглядеть не как блистательный актёр, а как уставший человек, которому надоело держать лицо:

— Ладно… Я видел, как кто-то выходил из гримерки Регины Львовны. Прямо перед антрактом. Человек в тёмном пальто, капюшон надвинут. Лица не разглядел. Но он шёл быстро, как будто боялся, что его заметят.

В комнате стало тише. Даже Тихон перестал шуршать бумажками и сел, навострив уши.

— Почему сразу не сказали? — спокойно спросил Олег Дмитриевич.

— Потому что испугался, — честно признался Марк. — У нас в театре и так все друг на друга косятся. А если я скажу, что видел кого-то у гримерки, все подумают, что это я и есть. Тем более что я как раз заходил к Инге… и вот эти нитки…

Елена Михайловна мягко сказала:

— Спасибо, что сказали. Это важно. И не переживайте: нитки мы проверим, а человека в капюшоне найдём.

Марк криво улыбнулся:

— Главное, чтобы меня в афише не подписали как «подозреваемый в эпизодической роли».

Тихон подошёл, боднул его в ладонь — будто хотел сказать: «Ты не злодей. Просто запутался».

Марк удивлённо посмотрел на кота, потом тихо рассмеялся:

— Знаешь, Тихон, ты единственный, кто сейчас не смотрит на меня как на преступника.

Елена Михайловна нашла Костю в самом тёмном углу осветительной будки — он сидел на ящике из-под ламп, обхватив колени, и смотрел в одну точку так, будто пытался запомнить её навсегда, чтобы потом, если выгонят, вспоминать хоть что-то родное. Тихон тут же устремился к нему — не из сочувствия, а потому что ящики всегда обещали что-то интересное: шуршание, пружину, внезапный провал.

— Костя, — тихо сказала Елена Михайловна, не подходя слишком близко, чтобы не спугнуть. — Я не с проверкой. И не от Регины Львовны. Просто… мне нужен тот, кто знает театр лучше всех.

Костя поднял глаза — в них читалась целая пьеса из одного акта: «я всё знаю, но мне страшно».

— Я ничего не видел, — быстро сказал он, хотя никто его ещё ни в чём не обвинял.

— Не надо «ничего не видел». Мне нужно не это. Мне нужно понять, как кто-то мог оказаться в гримерке Регины Львовны и уйти оттуда так, чтобы его никто не заметил.

Костя нервно провёл ладонью по волосам, потом посмотрел на Тихона, который уже пытался открыть крышку ящика когтем.

— Тихон, не надо, — мягко сказала Елена Михайловна.

Тихон замер, посмотрел на неё с видом «а я что, я просто проверял», и сел рядом с Костей, будто решил: этот парень сейчас нуждается в поддержке больше, чем в ящике.

Костя выдохнул:

— Тут… тут есть проходы. Не на планах. Старые, ещё с пятидесятых. По ним раньше реквизит таскали, чтобы не мешать на сцене. Сейчас ими почти не пользуются. Но я… я иногда хожу. Чтобы быстрее. И чтобы… ну, побыть одному.

Елена Михайловна кивнула, не осуждая:

— И кто ещё о них знает?

Костя сжал пальцы в кулаки:

— Никто. То есть… может, Борис Петрович. Он старый завхоз, он всё знает. А больше никто. Если узнают, что я хожу по ним, меня выгонят. Скажут: «Ты нарушаешь технику безопасности». А я просто… не хочу толкаться в коридорах.

— А сегодня ты по ним ходил?

Он помолчал, потом кивнул:

— Да. В антракте. Хотел проверить один прожектор — он мигал. И вот… когда я шёл по узкому проходу за кулисами, я слышал шаги. Не обычные. Такие… тяжёлые, медленные. Будто человек не бежал, а специально шёл, чтобы его не услышали.

Елена Михайловна наклонилась чуть вперёд:

— Ты видел кого-нибудь?

— Нет. Но в одном месте проход выходит прямо к нише возле гримерки Регины Львовны. Там даже есть щель в стене — через неё видно часть комнаты. Я туда не смотрю, честно! Просто знаю, что она есть. И вот оттуда, из этой ниши, кто-то вышел. Не спеша. В тёмной куртке. Капюшон надвинут.

— Лицо не разглядел?

Костя помотал головой:

— Только силуэт. И ещё… он остановился на секунду, будто прислушивался. Потом пошёл дальше, к служебному выходу.

Тихон вдруг встал, подошёл к стене, поскрёб её лапой и мяукнул — будто хотел сказать: «Там, там он прошёл».

Костя вздрогнул:

— Он что… понимает?

Елена Михайловна чуть улыбнулась:

— Иногда мне кажется, что он понимает больше нас всех. Просто не говорит — ему лень формулировать.

Костя слабо усмехнулся, но тут же снова помрачнел:

— Если Регина Львовна узнает, что я знаю про нишу… она скажет, что это подглядывание. Что я… что я шпионю за актёрами.

— Мы не скажем Регине Львовне, — твёрдо сказала Елена Михайловна. — Пока не нужно. Но это очень важная деталь. Она может спасти кого-то от несправедливого обвинения.

Тут в дверь будки заглянул Олег Дмитриевич. Он не спешил, не кричал, просто стоял и ждал, пока его заметят.

— Ну что, нашли нашего проводника по закулисью?

Костя сжался, будто хотел стать меньше ящика.

— Капитан, я ничего не нарушал! Я просто…

Олег Дмитриевич поднял руку:

— Спокойно. Мне не нужны нарушения. Мне нужна правда. И если ты знаешь про тайные проходы, значит, ты можешь помочь найти того, кто ими воспользовался.

Костя посмотрел на Елену Михайловну, будто искал у неё разрешение. Она едва заметно кивнула.

— Ладно, — выдохнул Костя. — Я покажу. Только… давайте без Регины Львовны. Пожалуйста.

Они двинулись по узкому, пыльному коридору, который даже не значился на официальных планах театра. Стены здесь были в старых отметинах, пол слегка пружинил, а воздух пах вековой пылью и чем-то ещё — будто сам театр хранил здесь свои секреты и не хотел их отдавать.

Тихон шёл впереди, смешно задирая лапы, будто боялся наступить на чью-то забытую тайну. И вдруг остановился у небольшой ниши в стене. Костя подошёл, приложил ладонь к стене и чуть надавил — плита сдвинулась, открывая узкую щель.

— Вот, — прошептал он. — Отсюда видно гримерку.

Елена Михайловна заглянула в щель. Вид был идеальный: дверь гримерки, часть зеркала, шкаф… и тот самый угол, где валялся опрокинутый пуф.

— Отсюда можно было видеть, как кто-то заходит и выходит, — тихо сказала она.

Олег Дмитриевич осмотрел нишу, потом повернулся к Косте:

— Молодец, что сказал. Это не подглядывание. Это помощь следствию.

Костя чуть расправил плечи:

— Правда?

— Правда, — кивнула Елена Михайловна. — А теперь скажи: кто ещё мог знать про эту нишу?

Костя задумался, почесал затылок:

— Ну… Борис Петрович точно. И… может быть, Леонид Борисович. Тот хранитель из музея. Он как-то раз помогал нам переносить старый реквизит. Он тогда сказал: «В этом театре стены умеют хранить секреты».

Елена Михайловна переглянулась с капитаном.

— Значит, круг сужается, — тихо сказал Олег Дмитриевич.

А Тихон в этот момент чихнул от пыли, подпрыгнул и зацепил когтем старую верёвочку, висевшую на стене. С неё сорвался маленький жестяной жетон с номером. Он звякнул, прокатился по полу и остановился у ноги Елены Михайловны.

Она подняла его, повертела в пальцах. На жетоне была выбита цифра «17» и аббревиатура «ТЭТ» — Театр эстрадных традиций, старое название театра.

— Ещё одна деталь, — пробормотала Елена Михайловна. — И, кажется, она из прошлого.

Кабинет завхоза Бориса Петровича пах лаком, машинным маслом и той особой тишиной, которая бывает только в местах, где всё строго учтено: от гвоздя до пожарной лопаты. На стене висели связки ключей — целые созвездия из металла, а на столе лежал толстый журнал в потрёпанной кожаной обложке — тот самый, где фиксировали, кто и когда брал ключи.

Борис Петрович сидел за столом, прямой, как штырь, и смотрел на Елену Михайловну, Олега Дмитриевича и Тихона так, будто они пришли не расследовать кражу, а украсть последний исправный разводной ключ.

— Я всё храню, — буркнул он, постукивая пальцем по обложке журнала. — У меня тут не хаос, как за кулисами, а порядок.

Елена Михайловна вежливо кивнула:

— Нам нужно посмотреть, кто брал ключ от гримерки 3 в день пропажи.

Борис Петрович хмыкнул, будто ожидал именно этого запроса, и раскрыл журнал на нужной странице. Провел толстым пальцем по строчкам, остановился и постучал ногтем по одной записи:

— Вот. Ключ брали. В тот самый день. В 17:42.

Олег Дмитриевич наклонился, вгляделся:

— А подпись?

Борис Петрович поморщился, словно от зубной боли:

— Вот тут и беда. Подпись… неразборчива. Будто кто-то нарочно писал левой рукой, да ещё и в темноте.

Елена Михайловна присмотрелась: на бумаге и правда было что-то похожее на закорючку — то ли «М», то ли «К», то ли просто клякса, замаскированная под букву.

— Никто не видел, кто брал? — тихо спросила она.

Борис Петрович покачал головой:

— В тот день у меня тут проходной двор был. То реквизит несли, то лампочки меняли, то Марк опять что-то искал «срочно, на пять минут». Я на минуту вышел — журнал на столе остался. Вернулся — уже закрыто. А кто успел расписаться… не знаю.

Тихон тем временем обнюхал связку ключей, потом вдруг боднул журнал так, что страница чуть не перевернулась.

— Тихон! — шикнула Елена Михайловна.

— Да ладно, — проворчал Борис Петрович, но в глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Кот понимает: тут дело нечисто.

Олег Дмитриевич достал лупу (на удивление маленькую, почти игрушечную) и склонился над подписью. Поводил, прищурился:

— Тут не просто неразборчиво. Тут будто специально старались запутать. Штрихи слишком резкие, линия дрожит. Как будто человек торопился и не хотел, чтобы его узнали.

— Или не умел писать, — буркнул Борис Петрович.

Елена Михайловна задумчиво постучала пальцем по столу:

— Значит, кто-то знал, что журнал ведут, и всё равно рискнул. Значит, ему очень нужен был этот ключ. И он был уверен, что успеет.

Тут Тихон, будто решив, что теория — это скучно, прыгнул на край стола и зацепил когтем уголок страницы. Лист чуть приподнялся, и под ним мелькнула ещё одна строчка — не в графе «взял», а в графе «вернул».

— Подождите, — сказала Елена Михайловна, аккуратно приподнимая страницу. — Тут время возврата: 18:15. А спектакль начался в 18:00. То есть ключ вернули уже после того, как поднялся занавес.

Борис Петрович нахмурился:

— Точно. Я тогда ещё подумал: странно. Кто-то взял и сразу вернул. Будто не для долгого дела, а для одного раза.

Олег Дмитриевич записал время в блокнот:

— То есть преступник точно был в театре во время спектакля. И, скорее всего, не актёр — актёры в это время на сцене.

— Или был очень хорошим актёром, — тихо добавила Елена Михайловна.

В этот момент Тихон спрыгнул со стола, обошёл комнату, принюхался к одной из связок ключей и вдруг потянул за кольцо — не сильно, но настойчиво. Борис Петрович дёрнулся:

— Эй, полегче! Это от пожарного выхода!

Но Елена Михайловна уже смотрела на ключ, который Тихон выделил. На нём висел маленький пластиковый жетон с номером — точно такой же, как тот, что они нашли в нише. «17», «ТЭТ».

Она подняла глаза на Бориса Петровича:

— Эти жетоны… они старые?

Тот кивнул:

— Ещё с тех времён, когда театр назывался «Театр эстрадных традиций». Их давно не используют, но я старые связки не выбрасываю. Порядок должен быть во всём.

Елена Михайловна переглянулась с Олегом Дмитриевичем.

— Два жетона с одним номером, — тихо сказала она. — Один в нише, другой на связке. Это не совпадение.

Тихон сел рядом с ней, посмотрел на всех по очереди и мяукнул — будто подводил итог: «Я нашёл. Дальше вы».

Борис Петрович тяжело вздохнул:

— Если это всё связано… значит, кто-то пользуется старыми ключами. Или знает про старые системы. А это либо очень старый сотрудник, либо кто-то, кто очень хорошо расспрашивал старых сотрудников.

Елена Михайловна кивнула:

— Спасибо, Борис Петрович. Вы нам очень помогли.

Он хмыкнул, но в этом «хмыке» уже не было прежней суровости — скорее, лёгкая гордость: он тоже оказался частью расследования.

А Тихон, решив, что миссия выполнена, запрыгнул на ящик, свернулся клубком и прикрыл глаза — будто говорил: «Теперь можно и отдохнуть. Но если что — я тут».

Рита сидела перед монитором в тесной комнатке охраны, где пахло перегретым пластиком и кофе из автомата, и хмурилась так сосредоточенно, будто пыталась разгадать не кадры с камер, а шифр древней цивилизации. Рядом на столе лежала раскрытая копия журнала Бориса Петровича, исчерканная её аккуратными пометками.

Елена Михайловна и Олег Дмитриевич стояли у неё за спиной, а Тихон, не найдя ничего интересного в проводах, устроился прямо на клавиатуре — но не для того, чтобы мешать, а чтобы быть в центре событий.

— Вот, — тихо сказала Рита, тыкая пальцем в экран и одновременно сверяясь с журналом. — Смотрите. В журнале ключ от гримерки 3 взяли 18 июля в 17:42. А на камере…

Она щёлкнула мышкой, перемотала запись, поставила на паузу. На кадре — коридор у кабинета завхоза. Время в углу: 19 июля, 17:38.

— Это тот же коридор, — пояснила Рита, будто боялась, что её не поймут. — И тот же ракурс. Я проверила все дни подряд. 18го в 17:42 в этом коридоре вообще никого нет. Ни Бориса Петровича, ни кого-то у его двери. А 19го как раз кто-то мелькнул в проёме — но лица не видно, только силуэт в тёмной куртке.

Олег Дмитриевич наклонился ближе, прищурился:

— То есть в журнале указана одна дата, а на видео — другая.

— Именно, — кивнула Рита. — И это не сбой системы. Я проверила синхронизацию времени на всех камерах. Всё ровно. Значит, либо журнал подделали, либо… кто-то специально подставил неверную дату.

Елена Михайловна задумчиво провела пальцем по краю стола:

— Подставить дату проще, чем подделать подпись. Особенно если завхоз на минуту отлучился. Кто-то просто вписал нужное число, пока журнал лежал без присмотра.

Тихон вдруг поднял голову, уставился на монитор, будто увидел там что-то знакомое, и мяукнул.

— Думаешь, это тот самый человек в капюшоне? — тихо спросила Елена Михайловна, наклоняясь к нему.

Тихон боднул её ладонь, потом снова уставился на экран — и на секунду Елене Михайловне показалось, что в его взгляде читается: «Я его уже встречал. Только не помню где».

Олег Дмитриевич достал блокнот и записал: «Несоответствие даты: журнал — 18.07, камера — 19.07».

— Значит, кража произошла позже, чем мы думали, — сказал он. — И кто-то очень постарался, чтобы мы искали не там.

Рита закусила губу:

— Есть ещё коечто. Я посмотрела запись с камеры у служебного выхода. В тот вечер, 19го, в 18:10 оттуда выходил человек в тёмной куртке и с сумкой. Сумка большая, театральная, для реквизита. Лица не видно — капюшон закрывает. Но походка… мне кажется, я её где-то видела.

— Где? — быстро спросил Олег Дмитриевич.

Рита пожала плечами:

— Не могу вспомнить. Будто мельком видела в фойе или у буфета. Но ощущение такое, будто это кто-то из своих. Не случайный прохожий.

Елена Михайловна кивнула:

— Тогда всё сходится. Свои знают про журнал, знают про камеры, знают, как запутать следы.

Тут Тихон, которому надоело быть только зрителем, потянулся, зацепил когтем листок с пометками и стянул его на пол. Листок спланировал рядом с ботинком Олега Дмитриевича. На нём была выписана цепочка: «Дата в журнале — неверная преступник был в театре 19го знал про журнал и камеры свой человек».

Рита вздохнула, подняла листок и улыбнулась:

— Ну вот, даже Тихон согласен.

Олег Дмитриевич чуть приподнял уголки губ:

— Ладно. Значит, работаем с 19м числом. Рита, проверь ещё камеры в радиусе двух кварталов от служебного выхода — может, там он попал в кадр без капюшона. Елена Михайловна, давайте подумаем, кто из «своих» мог знать про журнал и иметь доступ к коридорам.

Елена Михайловна уже смотрела не на экран, а куда-то в сторону, будто в голове у неё щёлкали шестерёнки, складывая новую картину:

— А ещё у нас есть жетоны с номером 17. И старые проходы, о которых знают не все. Если соединить эти детали…

Тихон сел рядом, положил голову ей на ботинок и посмотрел снизу вверх: «Мы почти у цели. Только не забудь, что я тоже участвовал».

2.Глава.Валера из кафе рассказывает: «Вчера сюда заходил странный тип,спрашивал, когда Регина Львовна уходит».

Кафе «За кулисами» пахло свежесмолотым кофе, ванилью и сплетнями — тут их подавали как фирменный топпинг к каждому пирожному. Валера, бармен и главный хранитель театральных секретов, протирал бокал с таким видом, будто на нём была зашифрована вся история театра, и только он умел её прочесть.

Елена Михайловна села на высокий табурет, Тихон тут же запрыгнул на соседний — и тут же понял, что сидеть на нём неудобно, но отступать было стыдно, поэтому он замер в напряжённой позе «я так задумал».

— Валер, — начала Елена Михайловна, стараясь говорить как можно будничнее, — скажи, не было ли у тебя вчера кого-то… необычного?

Валера прищурился, поставил бокал и наклонился вперёд, будто собирался доверить страшную тайну:

— Необычного? Тут каждый второй необычный. Один пришёл, заказал эспрессо и полчаса смотрел в чашку, будто там ему судьба пишется. Другая просила «что-нибудь с корицей, но без драмы».

Елена Михайловна чуть улыбнулась:

— А кто-то, кто спрашивал про Регину Львовну? Когда она уходит, во сколько… что-то такое.

Валера замер на секунду — и в этом мгновенном замирании было больше правды, чем в любом «да» или «нет». Потом он медленно кивнул:

— Был такой. Вчера. В районе шести. Мужчина. В тёмной куртке, капюшон надвинут. Невысокий, плечи широкие, будто привык таскать реквизит. Он не представился, не шутил, не просил меню. Просто спросил: «Когда обычно уходит художественный руководитель?» И ещё: «Есть ли служебный выход со двора?»

Тихон вдруг вытянул шею, навострил уши и тихо мяукнул — будто вспомнил этого человека.

— Точно он, — пробормотала Елена Михайловна.

— Ты его знаешь? — спросил Валера.

— Пока нет. Но очень хочу познакомиться.

Валера понизил голос, хотя в кафе и так никого, кроме них, не было:

— Он ещё сказал одну странную штуку. Когда я спросил: «А зачем вам?», он пожал плечами и ответил: «Хочу убедиться, что она не задержится». И так это сказал… не по-доброму. Будто надеялся, что она уйдёт пораньше.

Елена Михайловна нахмурилась:

— То есть он не просто интересовался, он планировал.

— Именно, — кивнул Валера. — И ещё… он расплатился наличными. И сдачу не взял. Будто торопился.

Тут Тихон спрыгнул с табурета, обошёл стойку, ткнулся носом в мусорное ведро (Валера тут же его прикрыл: «Не надо, там только кофейная гуща»), потом вернулся и сел у ноги Елены Михайловны, глядя на неё с видом «я всё проверил — он тут был».

— Спасибо, Валер, — тихо сказала Елена Михайловна. — Это очень важно.

Валера вздохнул, взял другой бокал и начал протирать его с преувеличенной тщательностью:

— Только не говори, что у нас тут теперь тоже допрос. Я люблю быть источником информации, но не подозреваемым.

— Ты не подозреваемый, — улыбнулась Елена Михайловна. — Ты — ценный свидетель.

— Ну хоть так, — буркнул Валера, но в глазах мелькнуло удовлетворение. — Если ещё что вспомню — сразу скажу. Например, если он снова придёт и спросит, где у нас хранят огнетушители.

Елена Михайловна уже доставала телефон, чтобы набрать Олега Дмитриевича, когда Валера вдруг добавил:

— И ещё… у него на куртке была маленькая дырочка. На плече. Будто зацепился за гвоздь или за край ящика. И нитка торчала. Такая… золотистая.

Елена Михайловна замерла с телефоном в руке. Золотистая нитка. Как та, что была на рукаве Марка. Но теперь всё становилось на свои места: не Марк зацепился за костюм, а преступник — за что-то в театре. И эта нитка могла быть не уликой против Марка, а ниточкой к настоящему вору.

— Валер, ты просто золото, — выдохнула она.

— Знаю, — хмыкнул он, но тут же смущённо поправил фартук. — Ну, в смысле… я просто наблюдательность тренирую. Чтобы в спорах про спектакли не проигрывать.

Тихон подошёл, боднул Валеру в ладонь и мяукнул — словно благодарил за помощь.