Тихон против улик: как мы раскрыли преступление, хотя никто не просил

— Ладно, — сказала Елена Михайловна, вставая. — Пора делиться этим с капитаном. И проверить, не осталось ли где-то ещё такой нитки.

Она уже направилась к выходу, но Валера окликнул:

— Эй, Елена Михайловна! Если вдруг выяснится, что это всё из-за старого реквизита, который кто-то хотел продать… скажи мне первым. Я тут столько легенд слышал, что теперь уже не удивлюсь, если выяснится, что в подвале живёт призрак завхоза и торгует украшениями.

Елена Михайловна улыбнулась:

— Если выяснится — обязательно скажу. Но пока у нас есть только человек в тёмной куртке. И он очень не хочет, чтобы его нашли.

Эдуард-фотограф жил в мире, где даже пыль имела правильную экспозицию. Его мастерская была похожа на съёмочную площадку апокалипсиса: повсюду висели распечатанные кадры, на полках теснились объективы, а в воздухе витал запах проявителя и творческого напряжения. Тихон, едва переступив порог, тут же попытался поймать собственный хвост в отражении огромного зеркала — и проиграл, но гордо сделал вид, что это был элемент арт-перформанса.

— Я не люблю полицию, — буркнул Эдуард, не поворачиваясь от монитора, где крутился какой-то кадр в бесконечном цикле. — Но Елену Михайловну уважаю. Она однажды спасла мой любимый штатив, когда его чуть не унесли на сцену как реквизит «неведомая железная штука».

Елена Михайловна улыбнулась:

— Нам не нужна полиция. Нам нужен ты и твои кадры. Всё, что ты снимал в театре за последние дни, особенно у гримерок.

Эдуард наконец развернулся, прищурился на Тихона, который теперь пытался лизнуть блестящую линзу, и строго сказал:

— Коту — ни к чему. Линза — святое.

Тихон замер, моргнул, будто перевёл: «Понял, это не еда», и сел рядом с Еленой Михайловной, всем видом показывая: «Я тут для серьёзного дела».

Эдуард вздохнул, щёлкнул мышкой, и на большом экране появилась галерея снимков. Он быстро пролистывал: фойе, репетиция, крупный план пустого стула, будто хотел сделать из него героя драмы.

— Вот, — вдруг сказал он, останавливаясь на одном кадре. Это был коридор у гримерок, снятый будто бы случайно, между делом: угол стены, дверь гримерки 3, половица с трещиной. И у самой двери — тень. Не просто тень, а отчётливый силуэт человека: плечи широкие, капюшон надвинут, рука будто тянется к ручке.

— Это 19го, — тихо сказал Эдуард. — Я тогда снимал общий план коридора для буклета «Закулисье без грима». Думал, получится атмосферно. А теперь вижу: тут кто-то лишний.

Елена Михайловна наклонилась к экрану, вглядываясь:

— Он не заходит внутрь. Он будто… проверяет. Или ждёт.

— Или убеждается, что дверь не заперта, — добавил Олег Дмитриевич, который зашёл минуту назад и теперь стоял чуть позади, не желая мешать, но не пропуская ни слова.

Эдуард покосился на него:

— Вы всё-таки из полиции?

— Из следствия, — спокойно поправил Олег Дмитриевич.

Фотограф хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого открыл другой кадр — тот же коридор, но ракурс чуть иной.

— А вот тут, — он ткнул пальцем в тёмный угол, — тень уже уходит. И сумка у него… театральная. Такая, в которой носят костюмы или реквизит. Чтобы не привлекать внимания.

Елена Михайловна медленно кивнула:

— Значит, он не просто зашёл. Он вынес что-то. И знал, как это сделать незаметно.

Тихон вдруг встал, подошёл к монитору, понюхал его (Эдуард тут же дёрнулся: «Не надо!») и громко мяукнул, будто сказал: «Это он. Тот самый из кафе».

— Знаешь его? — спросил Эдуард, глядя на кота с подозрением.

— Не лично, — улыбнулась Елена Михайловна. — Но у нас уже есть несколько кусочков. Теперь этот — самый чёткий.

Олег Дмитриевич достал телефон, сделал фото экрана:

— Качество хорошее. Можно попробовать увеличить и посмотреть детали ткани куртки. Если там та самая дырочка, о которой говорил Валера из кафе…

Эдуард прищурился:

— Дырочка?

— Да. На плече. И золотистая нитка.

Фотограф вдруг наклонился, приблизил фрагмент на экране и тихо присвистнул:

— Смотрите. Вот тут. На ткани куртки — маленькая прорезь. И нитка… кажется, золотистая. Будто зацепился за что-то острое.

Елена Михайловна сжала пальцы в кулаки — не от злости, а от того самого чувства, когда кусочки пазла вдруг начинают складываться в картинку.

— Он зацепился в театре. В одном из коридоров, в нише, в проходе… где-то, где мало света и много старого реквизита. И эта нитка — как след. Как хлебные крошки.

Эдуард откинулся на стуле, скрестил руки:

— Если это тот, кто украл драгоценности, то он ещё и дурак. Оставлять такие следы.

— Или он думал, что их никто не заметит, — тихо сказала Елена Михайловна. — Что никто не будет смотреть на тени, на нитки, на старые жетоны. Что все будут смотреть только на сцену.

Тут Тихон, будто решив, что теория слишком скучна, прыгнул на полку с коробками, зацепил когтем край одной из них — и из щели выпал маленький клочок ткани. Точно такой же тёмной, как куртка на фото. И с той самой золотистой ниткой.

Эдуард охнул:

— Это… это не моё. Я не помню, чтобы у меня тут такое было.

Елена Михайловна подняла клочок, посмотрела на Олега Дмитриевича:

— А это уже не тень. Это вещественное доказательство.

Олег Дмитриевич аккуратно положил ткань в прозрачный пакет и записал: «Фрагмент куртки, найден в мастерской Эдуарда».

— Как он сюда попал? — пробормотал Эдуард, будто до сих пор не верил, что его святая святых оказалась частью преступления.

— Может, он заходил сюда, — предположила Елена Михайловна. — Может, хотел убедиться, что вы ничего не снимаете в нужный момент. Или, наоборот, хотел подбросить что-то… или забрать.

Тихон сел рядом, посмотрел на всех по очереди и мяукнул — будто сказал: «Я нашёл. Теперь давайте поймаем».

Эдуард медленно покачал головой:

— Никогда не думал, что в моей мастерской будет расследование. Я тут обычно ищу драматизм в складке занавеса, а не следы преступника.

Елена Михайловна мягко улыбнулась:

— Иногда драма приходит сама. Главное — не дать ей испортить спектакль.

Коридор третьего этажа пах мокрой тряпкой, старым деревом и той особенной тишиной, которая бывает только в пустых служебных помещениях — будто сам воздух тут знал, что ему положено быть незаметным. Елена Михайловна и Олег Дмитриевич шли по нему почти на цыпочках, хотя никто их не гнал. Тихон, напротив, цокал когтями по полу с вызывающей громкостью — будто хотел доказать, что он тут не для конспирации, а для полноты картины.

Люда-уборщица стояла у приоткрытой решётки вентиляции, держа швабру как щит, и смотрела на них так, будто боялась, что её сейчас обвинят в том, что пыль в театре вообще существует.

— Я не хотела лезть, — зашептала она, едва завидев Елену Михайловну. — Но когда вы про пропажу спрашивали, я всё думала: сказать или нет. А потом вспомнила… и стало страшно.

Елена Михайловна подошла ближе, но не вплотную — чтобы не пугать:

— Люда, ты ничего не сделала. Ты просто видела. А это сейчас самое ценное.

Люда сглотнула, покосилась на Олега Дмитриевича, потом снова на Елену Михайловну и выдохнула:

— Я видела, как кто-то прятал что-то в вентиляцию. Прямо тут, у гримерки 3. Я как раз шла с ведром, хотела пол помыть, а тут тень мелькнула. Я подумала, это Костя опять по своим ходам шмыгает, и хотела крикнуть: «Опять нарушаешь!», а потом вижу — не Костя. Человек в тёмной куртке, капюшон надвинут. Он быстро так наклонился, сунул что-то за решётку, чуть её не погнул, и пошёл дальше, будто ничего и не было.

Олег Дмитриевич тут же присел, внимательно осмотрел решётку. Края были чуть поцарапаны, будто кто-то торопливо поддевал их, чтобы открыть.

— Когда это было? — тихо спросил он.

— В тот вечер. Перед спектаклем. Часов в шесть, может, чуть позже. Я тогда ещё подумала: странно, никто обычно тут не ходит, все в гримерках, на сцене… А тут кто-то шныряет.

Тихон подошёл к решётке, принюхался, потом сел и уставился на щель так, будто внутри сидел его заклятый враг — пылевой клещ. Потом мяукнул: «Проверяйте. Там что-то есть».

Елена Михайловна кивнула Олегу Дмитриевичу:

— Если он спрятал что-то сразу после кражи, значит, не хотел уносить с собой. Боялся, что на выходе проверят сумку. Или хотел вернуться за этим позже.

Олег Дмитриевич достал из кармана тонкий фонарик и посветил в шахту. В глубине, в полутьме, что-то поблёскивало — не ярко, но достаточно, чтобы понять: там точно что-то лежит.

— Не трогайте! — вдруг вскрикнула Люда, и тут же испуганно прикрыла рот ладонью. — Простите… Просто я видела, как он это прятал, и мне казалось, что это… опасное.

Елена Михайловна мягко улыбнулась:

— Всё в порядке, Люда. Мы аккуратно. Это уже не просто уборка — это помощь следствию.

Олег Дмитриевич снял решётку — она поддалась с тихим скрипом, будто не хотела выдавать свою тайну. Потом осторожно протянул руку в шахту и вытащил небольшой свёрток, замотанный в тёмную ткань. Развернул край — и в луче фонарика сверкнули камни.

— Драгоценности, — тихо сказала Елена Михайловна.

Люда охнула и прижала кулак к губам:

— Значит, я не придумала. Значит, правда…

Тихон тут же подошёл, боднул свёрток лапой (Олег Дмитриевич тут же одёрнул руку: «Тихон, это улика!»), но кот только фыркнул: «Я не трогал, я подтверждал».

Елена Михайловна посмотрела на Люду:

— Ты молодец. Если бы ты промолчала, мы бы искали не там.

Люда чуть расправила плечи, будто с них свалился тяжёлый мешок:

— А я боялась, что скажут: «Тебе показалось, иди мой полы».

— Никто так не скажет, — твёрдо сказал Олег Дмитриевич, аккуратно укладывая свёрток в прозрачный пакет. — Ты заметила то, что другие не видят. А в расследовании это самое главное.

Тут Тихон вдруг чихнул от пыли, подпрыгнул и зацепил когтем уголок старой афиши, висевшей рядом. Афиша упала, и под ней обнаружилась маленькая вмятина в стене — будто кто-то сильно ударил по ней или пытался что-то открыть. Елена Михайловна провела по ней пальцем:

— Ещё одна деталь. И, кажется, она старая.

Она посмотрела на Олега Дмитриевича:

— Получается, он не вынес драгоценности из театра. Он их спрятал. Чтобы вернуться позже. Или чтобы подставить кого-то.

Олег Дмитриевич кивнул:

— И, возможно, он не один. Тот, кто знал про тайные ходы, про журнал ключей, про привычки Регины Львовны… кто-то ему помогал.

Тихон сел между ними, посмотрел на обоих и мяукнул — будто подвёл итог: «Мы нашли. Но это ещё не конец».

Подсобка пахла пылью, старым картоном и чем-то неуловимо театральным — будто даже забытые вещи здесь хранили отголоски прежних спектаклей. Елена Михайловна посветила фонариком в узкий проход между коробками: впереди темнел вход в вентиляционную трубу — низкий, тесный, явно не рассчитанный на людей.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — тихо спросила она у Тихона, который уже просовывал голову в трубу с видом кота, которому море по колено.

Тихон обернулся, мяукнул коротко и уверенно — мол, «я тут главный следопыт, давай без сомнений».

Елена Михайловна вздохнула, но спорить не стала: в этом расследовании Тихон уже столько раз оказывался прав, что игнорировать его чутьё было бы просто глупо. Она осторожно проползла следом, стараясь не задеть ржавые края трубы. Внутри было тесно, душно, и каждый шорох отдавался гулким эхом.

А потом Тихон вдруг замер. Его уши встали торчком, хвост напрягся, а потом он боднул лапой какой-то тёмный комок в углу и пропихнул его вперёд. Комок выкатился прямо к рукам Елены Михайловны — бархатный мешочек, тяжёлый, с тугой тесёмкой.

Она развязала узел, приоткрыла край… и на секунду задержала дыхание. Внутри не было драгоценностей. Только сложенный вчетверо пожелтевший листок и маленький ключ на потрёпанном шнурке.

— Не то, — прошептала Елена Михайловна, и в груди у неё что-то неприятно ёкнуло: будто они так близко подошли к разгадке, а она снова ускользнула.

Но Тихон не выглядел расстроенным. Он снова ткнулся носом в трубу, будто намекал: «Там ещё что-то есть». И действительно — в глубине виднелся какой-то острый край, царапавший металл.

Елена Михайловна потянулась туда, нащупала холодную железку и вытащила старую театральную бирку с выцветшей надписью «Реквизит 17. ТЭТ».

— Опять семнадцать, — пробормотала она. — Тот же номер, что и на жетонах…

Тихон в этот момент как раз пытался развернуться в трубе — и застрял. Сначала он сделал вид, что так и задумано, потом тихо, но выразительно мяукнул, и стало ясно: сам он назад не выберется.

Елена Михайловна прикусила губу, чтобы не рассмеяться (потому что в такой момент смеяться было неуместно, но Тихон в этой трубе выглядел до смешного героически), и аккуратно потянула его за задние лапы. Тихон сопротивлялся ровно две секунды, потом сдался и вывалился наружу, приземлившись на все четыре лапы с таким достоинством, будто это был заранее отрепетированный трюк.

Он встряхнулся, посмотрел на Елену Михайловну и фыркнул — мол, «ну вот, теперь можно и к делу».

В подсобку как раз заглянул Олег Дмитриевич:

— Ну что, нашли что-то?

Елена Михайловна протянула ему мешочек, листок и бирку:

— Драгоценностей тут нет. Зато есть это. И ещё… Тихон застрял в трубе, но зато нашёл улики.

Олег Дмитриевич взял бирку, повертел в пальцах, потом взглянул на ключ:

— Ключ без номера. Но бирка… «Реквизит 17». И на жетонах тоже была семёрка. Это не случайность.

Елена Михайловна кивнула:

— И листок… Давай посмотрим, что там.

Она осторожно развернула пожелтевшую бумагу. На ней неровным почерком было выведено: «Если найдут — всё пропало. Держи в тайне. Л.Б.»

— «Л.Б.», — тихо повторила Елена Михайловна. — Леонид Борисович…

Олег Дмитриевич нахмурился:

— Получается, он не просто помогал прятать опись. Он был в этом с самого начала. И, возможно, знал, где спрятаны драгоценности… или куда их собирались перепрятать.

Тихон подошёл, боднул мешочек лапой и посмотрел на обоих с видом «я же говорил, тут не просто пыль».

Елена Михайловна присела рядом с ним, погладила по спине:

— Спасибо, напарник. Ты снова оказался самым внимательным.

Олег Дмитриевич убрал улики в пакет и кивнул:

— Теперь у нас есть направление. Надо найти, к какому замку подходит этот ключ. И выяснить, что ещё хранилось под номером 17 в старые времена.

Тихон зевнул, будто намекая, что на сегодня геройства достаточно, и уселся у ноги Елены Михайловны, всем видом показывая: «Я отдохну пять минут. Потом снова в бой».

Подвал театра пах сырой штукатуркой, старым деревом и чем-то ещё — тяжёлым, неподвижным, таким, что воздух будто застывал на полпути. Здесь редко бывали даже самые отчаянные из работников театра: только электрики, да ещё Гриша-практикант, который вечно хотел всё знать и везде побывать.

Елена Михайловна шла впереди, свет фонарика выхватывал из темноты облупившиеся стены и ржавые трубы. Тихон держался рядом, не прыгал, не нюхал углы — он вдруг стал непривычно серьёзным, будто тоже почувствовал: сегодня шутки неуместны.

Олег Дмитриевич шёл следом, и шаги его звучали в этом коридоре особенно гулко, как шаги человека, который уже знает, что впереди — плохое.

— Сюда, — тихо сказала Люда-уборщица, которая первой и нашла Гришу. Она стояла у поворота, прижимая к груди тряпку, как будто это был талисман против беды. — Я хотела ящики переставить… думала, тут можно старые швабры сложить. А он… он лежал вот тут.

Луч фонарика скользнул по полу и замер. Гриша лежал у стены, неестественно вывернув руку, будто до последнего пытался за что-то ухватиться. Лицо его было спокойным, слишком спокойным для такого конца.

Тихон тихо мяукнул, подошёл ближе, но не вплотную — остановился в шаге, будто уважал чужую смерть. Потом принюхался и медленно, осторожно ткнулся носом в предмет, лежавший рядом с рукой Гриши.

Это была театральная маска — полуулыбка, полунасмешка, будто кто-то хотел сказать: «Смотри, как смешно всё обернулось». А рядом, почти спрятанный в тени, лежал один из пропавших кулонов — тот самый, с изумрудом, который Регина Львовна надевала только на премьерные спектакли.

Елена Михайловна опустилась на корточки, не касаясь ничего, только глядя. В груди что-то сжалось: Гриша был совсем юным, вечно улыбался, приносил всем печенье из буфета и говорил, что театр — это его дом.

— Он не должен был здесь быть, — тихо прошептала она.

Олег Дмитриевич достал рацию, коротко и сухо проговорил нужные слова, потом присел рядом, осматривая место.

— Маска… это не случайность. Это послание. Кто-то хотел, чтобы мы поняли: это не просто убийство. Это часть спектакля. Только зрители тут не нужны.

Тихон сел рядом с маской, посмотрел на неё, потом на Елену Михайловну и тихо, почти беззвучно мяукнул — будто просил: «Не дай, чтобы это было зря».

В этот момент из темноты коридора донёсся торопливый цокот каблуков, и в свете фонаря мелькнуло знакомое лицо. Регина Львовна влетела в подвал, будто её принесло порывом сквозняка, и замерла, увидев Гришу.

— Нет, — выдохнула она, и голос её дрогнул, как у актрисы, забывшей текст в самой важной сцене. — Только не он. Он же просто хотел помогать… он ничего не знал!

Елена Михайловна поднялась и шагнула к ней, стараясь говорить спокойно, чтобы не дать горю превратиться в панику:

— Регина Львовна, постарайтесь вспомнить: кто-то мог видеть, как он сюда спускался? Кто-то спрашивал про подвал?

Регина Львовна покачала головой, прижав пальцы к вискам:

— Никто… то есть… вчера он ко мне заходил. Говорил, что видел кого-то у старых декораций. Сказал: «Там кто-то ходит, будто ищет что-то». Я отмахнулась… сказала: «Это крысы». А он улыбнулся и сказал: «Крысы не носят куртки».

Елена Михайловна переглянулась с Олегом Дмитриевичем. «Куртка». Опять куртка. Опять тот человек, который всё знал про театр.

— Он никому не сказал больше? — тихо спросила Елена Михайловна.

— Не знаю… Я думала, это его фантазии. Он любил тайны. Хотел быть детективом…

Тихон подошёл к Регине Львовне, мягко боднул её в ладонь, будто хотел сказать: «Он был хорошим. И он не зря это заметил».

Регина Львовна опустила взгляд, увидела маску, потом кулон — и вдруг резко выпрямилась, будто на сцене ей дали новую роль, и теперь она должна быть сильной:

— Значит, он увидел того, кого не должен был видеть. И его убрали. Чтобы он не рассказал.

Олег Дмитриевич кивнул:

— Похоже на то. И теперь у нас не просто кража. У нас убийство.

Елена Михайловна посмотрела на Тихона. Кот сидел, глядя на кулон, и уши его были напряжены, как у охотника, который слышит самый тихий шаг.

— Гриша нашёл что-то. Или увидел что-то, — тихо сказала она. — И этот кулон рядом с ним — не улика. Это предупреждение. Для нас. Или для кого-то ещё.

Тут Тихон вдруг поднял голову, прислушался к чему-то, чего люди не слышали, и тихо, но настойчиво мяукнул. Потом подошёл к старой решётке вентиляции, поскрёб её лапой и снова посмотрел на Елену Михайловну.

— Думаешь, там что-то есть? — прошептала она.

Тихон мяукнул ещё раз — уверенно, без сомнений.

Олег Дмитриевич подошёл, посветил фонариком в щель. В глубине шахты, почти незаметный, лежал сложенный листок. Он был прижат камнем, будто кто-то очень хотел, чтобы его нашли — но не сразу.

Осторожно, в перчатках, Олег Дмитриевич достал его, развернул. На бумаге неровным, торопливым почерком было написано: «Они знают, что я видел. Если найдут это — значит, я не успел…»

И внизу — подпись: «Гриша».

Елена Михайловна закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Теперь это была не просто загадка с пропавшими драгоценностями. Теперь это была охота. И они уже потеряли одного, кто пытался её остановить.

Тихон подошёл, сел у её ноги и положил голову ей на ботинок — не для ласки, а как будто говорил: «Мы должны найти. Ради него».

В фойе театра стоял такой гул, будто все актёры разом заговорили шёпотом — а шёпот в театре звучит громче крика. Кто-то плакал в углу, кто-то нервно перебирал программки, будто в них была инструкция «Как пережить убийство в родном театре». Регина Львовна стояла у афишной тумбы, прямая, как гвоздь, и повторяла одними губами: «Спокойно. Спокойно», но в глазах у неё дрожало всё, что она старалась не выпустить наружу.

Елена Михайловна вошла, и шум чуть стих, будто сам воздух прислушался. Тихон шёл рядом, не прыгал, не тянулся к декорациям — он будто понимал: сейчас не время для шалостей.

Первой к ней метнулась Инга — в чёрном платье, с распущенными волосами, она выглядела как героиня трагедии, которая уже знает финал.

— Это подстава! — выпалила Инга, хватая Елену Михайловну за рукав. — Вы слышите? Подстава! Кому-то нужно развалить театр! Может, город хочет забрать здание, может, конкуренты… да кто угодно! Но не мы! Мы не могли!

Елена Михайловна мягко, но твёрдо высвободила рукав:

— Инга, я не ищу виноватых среди вас. Я ищу того, кто это сделал. И мне нужна правда, а не версии.

— Правда?! — Инга всплеснула руками, и этот жест был таким театральным, что даже в этой жуткой ситуации кто-то в толпе невольно отметил: «Вот это подача!» — А правда в том, что Гриша был самым безобидным! Он даже муху не мог прихлопнуть! Он говорил: «Театр — это храм!» И вот теперь он… в подвале…

Из-за её спины выглянул Марк. Он стоял, закинув руку на плечо соседу, и изо всех сил изображал, что ему всё нипочём. На лице — лёгкая усмешка, в глазах — слишком много напряжения.

— Ну, мы же артисты, — громко сказал он, будто обращался не к Елене Михайловне, а к невидимой публике. — Мы привыкли к драмам. Только обычно они заканчиваются аплодисментами, а не милицией.

Олег Дмитриевич, вошедший следом, посмотрел на него спокойно, без осуждения:

— Марк, сейчас не спектакль. Здесь не нужно держать лицо.

Марк на секунду замер, улыбка сползла, как плохо закреплённый грим, и он тихо пробормотал:

— Просто если я сейчас перестану улыбаться, я заплачу. А я не хочу плакать на глазах у всех.

Инга резко повернулась к нему:

— Вот! Вот! А ты ещё говоришь «привыкли к драмам»! Да мы не привыкли! Мы просто умеем делать вид!

Тихон подошёл к Марку, боднул его в колено и сел рядом, глядя снизу вверх так, будто говорил: «Можно не притворяться. Я всё пойму».

Марк медленно опустился на корточки, обнял кота, уткнулся лбом в его шерсть и выдохнул:

— Прости, Тихон. Я просто… испугался.

В фойе стало тише. Даже шёпоты как будто отступили на шаг.

Елена Михайловна оглядела труппу:

— Я знаю, что вы все потрясены. И я не буду требовать от вас спокойствия. Но мне нужно, чтобы вы вспомнили. Всё, что кажется мелочью. Кто-то нервничал последние дни? Кто-то спрашивал про подвал? Кто-то интересовался, где хранятся старые декорации?

Тут из толпы выступила Зинаида Павловна, держа в руках стопку вешалок, как щит:

— Вчера Гриша забегал в костюмерную. Такой… взбудораженный. Сказал: «Зинаида Павловна, вы не видели, кто был у старых ящиков? Там что-то шуршало». Я подумала, опять он свои тайны выдумывает… а он серьёзно смотрел. Очень серьёзно.

Елена Михайловна кивнула:

— Спасибо, Зинаида Павловна. Это важно.

Регина Львовна наконец заговорила — голос её звучал твёрже, чем минуту назад:

— Если кто-то хотел навредить театру, он добился только одного: он заставил нас бояться. А мы не должны бояться. Мы должны помнить Гришу и найти того, кто это сделал.

Инга вдруг опустила плечи, будто с них свалился тяжёлый плащ:

— Простите… я просто… мне казалось, что если я буду кричать «подстава», то это неправда. Что если я буду громко отрицать, то он… снова будет здесь.

Елена Михайловна подошла к ней, положила руку ей на плечо:

— Я понимаю. Но сейчас нам нужны не отрицания. Нам нужны детали. Даже самые маленькие.