Тихая излучина

Квартира была — как квартиры преподавателей: книги везде. На полках, на столе, на полу, на подоконнике, на стуле, на котором Кораблёв, по приглашению хозяина, сел, предварительно убрав три тома. Тома были Хоружий — «О старом и новом». Кораблёв отложил их на пол.

— Покажете фрагмент? — спросил он.

— Покажу. Но сперва — скажу. Строгов был мой ученик. Двадцать лет назад. Потом — собутыльник. Потом — предатель. Потом — снова собутыльник. Это — нормально. Это — литература. В литературе все друг другу — ученики, собутыльники и предатели.

Он достал листы. Положил на стол, поверх книг.

— Читайте. Только — осторожно. Строгов писал так, что после чтения хочется умыться. Не потому, что грязно. Потому что — обнажённо.

Строгов писал о Ремизове — учителе, который «учил понимать текст, как понимают зверя: по следу, по запаху, по тому, как дышит, и учил так, что ученики переставали понимать что-либо другое, и выходили из университета с умением читать — и с неумением жить». Писал о его жене, «жене, которая ушла не к другому — другая ушла бы к другому, а она — к пустоте, к молчанию, к тишине без текста, потому что в тексте, в котором она прожила двадцать лет, не осталось места для неё, всё место занимали чужие смыслы». Писал о его выпивке, «выпивке, которая была не пороком, а профессиональным инструментом: он пил, чтобы не чувствовать — не боль, нет, а то, что больше боли, — присутствие, когда ты присутствуешь слишком сильно, когда каждый текст входит в тебя целиком, и ты не можешь его выплюнуть, и он переваривается внутри, и ты становишься — не собой, а библиотекой, библиотекой, в которой некому сидеть».

Ремизов сидел и слушал, как Кораблёв читает. Сидел и кивал — медленно, печально, как кивают, когда слышат диагноз, который давно знали.

— Вот, — сказал он. — Вот он — я. Библиотека, в которой некому сидеть. Это — точно. Это — больше, чем точно. Это — так точно, что хочется попросить его убрать. Но нельзя. Нельзя попросить писателя убрать точное. Точное — его единственный материал.

— Он пишет, что жена ушла к тишине, — сказал Кораблёв. — Куда она ушла на самом деле?

— На улицу Невельской, — сказал Ремизов. — К Озерову. Виктор Озеров — доцент с кафедры лингвистики. Тихий. Молчаливый. Он — действительно тишина. Строгов — прав. Он всегда прав. В этом его ужас.

— И вы — после этого — продолжали с ним пить?

— А что делать? — сказал Ремизов. — Он написал правду о моей жене. Он написал правду обо мне. Он написал правду о всех. Что — бить его за правду? За то, что он видел? Нет. Пить с ним — да. Потому что он — единственный, кто видел. И видеть — больно. И пить — с тем, кто видит, — легче, чем пить одному.

— А теперь он пропал, — сказал Кораблёв. — И вы — что?

Ремизов отпил чай. Поставил кружку. «Лучший учитель 2007» — блестела на свету.

— Теперь, — сказал он, — я боюсь. Не того, что он мёртв. Того, что он — жив. И того, что рукопись — цела. И того, что однажды — завтра, через год, через десять — кто-нибудь её опубликует. И тогда — тогда — все увидят. Все. Не шестеро. Все. И я стану — не собой, а персонажем. Персонажем в чужом романе. И это, господин Кораблёв, — смерть. Не физическая. Хуже. Текстовая.

Кораблёв вышел от Ремизова в девять вечера. Шёл пешком — от Тракторного до центра, через мост, мимо набережной, мимо статуи на Мамаевом кургане, которая в темноте казалась не статуей, а живой — огромной, тёмной, дышащей. Снег шёл. Волга внизу была чёрная. Где-то на той стороне горел одинокий фонарь.

Шесть человек. Шесть фрагментов. Шесть правд, каждая из которых была хуже лжи.

И между ними — Строгов. Писатель, который написал о всех, кто его окружал, — написал так, что каждый узнал себя и не смог отвернуться. Писатель, который разослал эти фрагменты, позвонил и сказал: «Теперь посмотрим, кто останется человеком». И исчез.

Кораблёв остановился на мосту. Волга текла — медленно, тяжело, как течёт всё в этом городе. Ветер был холодный, с реки, и бил в лицо, и Кораблёв стоял и думал.

Шесть человек. У каждого — мотив. Вельд — издатель, которого жена бросила ради автора, а потом — возможно — вернулась, или не вернулась, или вернулась иначе. Нина — жена, которая ушла от автора к издателю и теперь хочет найти автора — или хочет убедиться, что он не вернётся. Пенькова — редактор, чьё горе выставлено на стене. Митинский — критик, чья пустота названа по имени. Церетели — агент, чья работа названа колбасой. Ремизов — учитель, чья жена и чьё одиночество — на бумаге, и бумага более вечная, чем человек.

Шесть мотивов. Один пропавший.

И рукопись. Рукопись, которая — если она существует целиком — может уничтожить шестерых. И которую — если она существует — кто-то из шестерых очень хочет уничтожить.

Кораблёв достал телефон. Набрал Нину Вельд.

— Это Кораблёв, — сказал он. — Мне нужна полная рукопись. Не фрагменты. Вся.

Молчание. Потом — голос Нины, ровный, как река:

— У меня нет полной. У меня — только мой фрагмент. Полная — у Вадима. Или была.

— Или у того, кто его убрал.

— Господин Кораблёв, — сказала Нина, — вы говорите громкие слова.

— Я говорю тихие слова, — сказал Кораблёв. — Громко.

Он повесил трубку. Постоял на мосту ещё минуту. Потом зашагал домой — семнадцать ступеней наверх, чай, стол, лист с шестью именами.

Шесть имён. Шесть правд. Одна ночь, чтобы решить, с чего начать завтра.

Он начал с того, что зачеркнул одно имя. Потом — другое. Потом — третье. Потом остановился.

Нельзя зачёркивать людей, которых ещё не знаешь. Это — первое правило частного детектива, которое Кораблёв придумал сам и которому следовал всегда.

До этого дела.

Глава третья

Вельд вернулся из Дубовки на день позже, чем обещала Пенькова. Кораблёв узнал об этом от неё же — она позвонила утром, коротко, без предисловий, как звонят люди, у которых осталась одна нить и они боятся её оборвать:

— Он приехал. Вчера вечером. И — господин Кораблёв — он не зашёл в издательство. Ни вчера, ни сегодня. Сорок лет работы — и не зашёл.

— Куда же он зашёл?

— Это ваш предмет, — сказала Пенькова. — Не мой.

И положила трубку — прежде, чем Кораблёв успел спросить, зачем она вообще звонит. Он подумал об этом минуту и понял: затем, что Пенькова боялась. Не за себя. За Вельда. Эти тридцать лет, судя по всему, она боялась за него всех — кроме самого Вельда, который бояться не умел в принципе, потому что человек, сорок лет теряющий деньги на умных книгах, либо не боится ничего, либо боится так давно, что страх стал фоном, как шум радиатора.

Кораблёв поехал в Дубовку.

Дубовка лежала в семидесяти километрах к северу, по той стороне Волги, где берег уже не волгоградский — волжский вообще, речной, степной. Дорога шла вдоль реки, и река была серой, и степь была серой, и только изредка в сером вспыхивало что-то живое: стая птиц, брошенный силос, красная полоса покосившегося шлагбаума.

Вельд жил не в Дубовке — в пяти километрах от неё, у балки, в старом отцовском доме. Дом был кирпичный, дореволюционный ещё, толстостенный, с глинобитным двором и акацией во дворе — огромной, старой, такой, какой акации не растут в городе: городские акации помоложе и нервнее.

«Уазик» Вельда — потрёпанный, с треснувшим стеклом и ржавым багажником на крыше — стоял у калитки. За калиткой, на завалинке, сидел человек, которого Кораблёв сразу узнал бы из тысячи: Дмитрий Аркадьевич Вельд, издатель. Семьдесят два года. Лысый, тяжёлый, в старом ватнике, с лицом из тех, что не выражают ничего не потому, что пусты, а потому, что всё, что было в них, ушло внутрь лет тридцать назад.

— Вы, — сказал Вельд, не вставая. — Детектив. Кораблёв.

— Вы меня знаете?

— Нина сказала. — Вельд смотрел куда-то мимо него, в балку. — Она звонила. Сказала: пошлю человека. Сказала: не бойтесь, он не из тех, кто будет задавать вопросы, на которые вы не ответите.

— А вы ответите?

— Посмотрим, — сказал Вельд. — Садитесь. Тут у меня скамейка. Скамейка старая, но держит.

Кораблёв сел. Скамейка держала.

Некоторое время они молчали. В балке что-то шуршало — ветер в сухой траве, или хорёк, или больше ничего. Вельд достал из кармана ватника расчёску и расчёсывал редкие волосы — медленно, обстоятельно, как делают люди, у которых осталось одно утреннее действие, и они намерены совершать его со всей полнотой.

— Похорон не было, — сказал Вельд наконец.

— Я догадался, — сказал Кораблёв. — Мать умерла?

— Мать умерла четыре года назад. — Вельд положил расчёску. — Я приезжал на кладбище. Это не одно и то же, но в моём возрасте почти одно и то же.

— Тогда зачем вы ездили?

Вельд посмотрел на него — впервые в лицо, и в глазах у него было то, чего Кораблёв не видел ни у кого из шестерых: не страх, не вина, не собранность. Усталость. Простая, честная, выработанная усталость человека, который семьдесят два года носит себя и который устал носить.

— Я ездил искать рукопись, — сказал Вельд.

Он рассказал — медленно, с долгими паузами, в паузах расчёсывая волосы, хотя расчёсывать было нечего, — и рассказ его был не исповедью, а инвентаризацией. Так отчитывается человек перед самим собой: не оправдываясь и не обвиняя, а перечисляя.

— Строгов принёс мне рукопись одиннадцать лет назад. Первую. «Депо». Я прочитал — и я знал, что она не продастся. Знал точно, как знают издатели: не сердцем, а кошельком. И я её взял. Вы спросите — зачем?

— Зачем?

— Потому что за тридцать лет до этого мне её никто не взял. — Вельд усмехнулся — одними губами. — Я был молодой писатель. Плохой. Был. Но у меня был роман — один, единственный, про депо, про отца моего, который тридцать лет работал в депо. И я носил его по редакциям, и мне везде отказывали, и отказывали вежливо, а одна редакция — не вежливо. И я поклялся себе: если когда-нибудь у меня будет издательство, я возьму того, кого никто не берёт. Чтобы никто, ни один молодой плохой писатель, не вынес из редакции того, что вынес я.

— И вы взяли Строгова.

— Я взял его на одиннадцать лет. За одиннадцать лет я потерял на нём — считая гонорары, редактуру, корректуру, бумагу — сумму, равную стоимости вот этого дома. Может, двух. И я не жалею ни рубля, потому что за одиннадцать лет я не напечатал ни одного хуже Строгова. Но это не главное. Главное — вот что.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.