- -
- 100%
- +
Артём посмотрел на часы. Было 21:47. До 02:14 оставалось больше шести часов. Он подумал, что успеет выспаться, что это просто совпадение, что тётя Зина могла просыпаться каждую ночь в одно и то же время из-за старости или болезни. Но в груди уже шевелилось неприятное чувство, похожее на предчувствие.
Он решил не оставаться в квартире на ночь. Собрал вещи, положил тетрадь в рюкзак, запер дверь на оба замка и спустился вниз. В машине такси он пытался думать о чём-то обычном: о работе, о том, что нужно найти жильё на пару дней, пока он не решит, что делать с квартирой. Но мысли всё время возвращались к трём царапинам, к времени 02:14 и к фразе «просто тихо, холодно, хорошо», которая звучала не как утешение, а как приговор.
В гостинице он долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и прислушивался к звукам: к гулу вентиляции, к шагам в коридоре, к далёкому смеху за стеной. И каждый раз, когда становилось тихо, ему казалось, что тишина эта — не настоящая, а специально собранная, чтобы скрыть что-то другое.
Ровно в 02:14 он проснулся. Не от будильника — тот был установлен на восемь. Просто открыл глаза, и первое, что подумал: «Вот оно».
Он сел на кровати, включил лампу. Комната была обычной: кровать, тумбочка, телевизор на стене, занавеска, слегка колышущаяся от потока воздуха из кондиционера. Ничего странного. Но тишина была такой же, как в квартире тёти Зины — густой, ватной, будто кто-то обложил стены звукопоглощающими матами.
Артём достал телефон и открыл заметки. Напечатал:
День 2. 02:14. Проснулся сам. Не знаю почему. Но знаю, что это важно.
Потом добавил:
Тётя Зина писала 02:14 на полях. Это не случайность. Это время, когда что-то происходит.
Он хотел стереть это, но не стал. Вместо этого открыл чат с Виктором Петровичем и напечатал: «А вы не знаете, почему в доме на пятом этаже все так странно говорят про квартиру 57?»
Ответ пришёл через минуту — хотя Артём не ожидал, что риелтор будет онлайн в такую ночь.
Виктор Петрович: Артём Андреевич, лучше не лезьте. Я вам честно говорю. В этом доме есть квартиры, про которые люди молчат не потому, что злые, а потому что боятся слово лишнее сказать.
Артём: что значит «молчат»?
Виктор Петрович: значит, если начнёте спрашивать — вам будут отвечать уклончиво. Или вообще не отвечать. А если будете настаивать — скажут, что вы себе накручиваете. Так тут устроено.
Артём: А вы? Вы тоже будете уклончиво?
Виктор Петрович: Я скажу прямо: не ходите в 57-ю. И не спрашивайте про неё. Особенно ночью.
Артём отложил телефон. Ему вдруг стало стыдно за то, что он вообще написал. Как будто он ребёнок, который боится темноты и ищет, кто его успокоит. Но стыд быстро сменился раздражением — не на риелтора, а на весь этот дом, на эту тишину, на время 02:14, которое будто бы висело над ним, как гиря.
Он встал, подошёл к окну и раздвинул занавеску. Улица была тёмной, только редкие фонари бросали на асфальт жёлтые пятна света. В одном из окон напротив горел свет — кто-то тоже не спал. Артём подумал, что можно позвонить кому-то из друзей, просто чтобы услышать обычный голос, поговорить про что-то простое: про погоду, про еду, про старые фильмы. Но никто из друзей не поймёт, о чём он хочет рассказать. Да и сам он не понимал.
Утром он вернулся в квартиру. На этот раз не один — с ним был знакомый мастер, Сергей, который когда-то помогал ему чинить оборудование на съёмках. Сергей был человеком простым, практичным, верил в законы физики и не верил в призраков. Артём надеялся, что его присутствие сделает квартиру чуть менее жуткой.
— Тут что надо? — спросил Сергей, оглядывая прихожую. — Розетки, трубы, окна?
— Окно в ванной, — сказал Артём. — Оно не закрывается.
Сергей хмыкнул и пошёл в ванную. Артём остался в прихожей, чувствуя себя глупо. Через минуту Сергей вышел.
— Артём, там нет окна.
— Как нет? — Артём шагнул вперёд. — Я же сам видел. Рама, петли, ржавчина.
— Там сплошная стена. Плитка. Никаких следов проёма. Даже штукатурки лишней нет — ровная стена, как везде.
Артём вошёл в ванную и остановился. Стена была ровной. Белой. С голубыми цветочками на плитках. Никакой рамы. Никакого окна. Только маленькая вентиляционная решётка под потолком — та, которую он раньше принимал за матовое стекло.
Он провёл рукой по плитке. Холодная. Обычная. Но ему казалось, что ещё вчера здесь была рама, которую он пытался закрыть.
— Может, тебе показалось, — спокойно сказал Сергей. — После дороги, после стресса. Бывает.
Артём кивнул. Он и сам хотел, чтобы это было просто ошибкой зрения. Но тогда как объяснить тетрадь? Как объяснить 02:14? Как объяснить, что коврик у квартиры 57 снова был сдвинут — Артём заметил это, когда они поднимались: не сильно, но заметно.
— Ладно, — сказал он. — Тогда давай хотя бы плесень с потолка уберём.
Они поднялись на стремянку. Сергей соскребал серые ленты, складывал их в пакет, ворчал про сырость и плохую вентиляцию. Артём держал фонарь и старался не смотреть вниз — ему казалось, что если он отвлечётся, то снова увидит что-то, чего на самом деле нет.
Когда они закончили, потолок стал обычным — белым, немного пятнистым, но без этих странных свисающих нитей. Сергей собрал инструменты и сказал:
— Ну, вроде всё. Если что — звони. Только не ночью, ладно? У меня дети спят.
Артём улыбнулся, пожал ему руку и остался один.
После ухода Сергея квартира показалась ещё тише. Артём сел на кухне, достал тетрадь и начал читать подряд, страницу за страницей, не пропуская ни слова. И чем дальше он читал, тем яснее становилось: тётя Зина не просто боялась. Она пыталась понять. Пыталась найти логику в том, что происходит.
15 апреля. Стук изменился. Теперь он не повторяет. Теперь он задаёт ритм. Я стучу — он молчит. Потом стучит сам — и я должна ответить. Я не хочу. Но если не отвечу — становится хуже. Тишина становится тяжёлой, как вода. Я чувствую её на плечах.
20 апреля. Попробовала записать стук на диктофон. Включила старый телефон, положила у стены. На записи — ничего. Только шум. Но когда я слушала, мне казалось, что в шуме есть голос. Тихий, как будто издалека. Я не разобрала слов. Но голос был женский. И он звал меня по имени.
Артём закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит этот голос — не в ушах, а где-то внутри головы, как эхо. Он встряхнул головой, встал, прошёл в гостиную и сел в кресло — то самое, которое тётя Зина поворачивала к стене. Сел и прижал ухо к обоям.
Тишина. Обычная тишина пустой комнаты. Но где-то на грани слышимости — очень лёгкий, едва уловимый звук. Не стук, не голос, а что-то среднее. Как будто стена дышала.
Он отпрянул. Потом достал телефон, открыл диктофон и приложил к стене. Записал минуту. Потом прослушал. На записи был только фоновый шум — тихий гул, похожий на работу холодильника, хотя холодильник был выключен. Но в этом шуме, если прислушаться, действительно можно было услышать что-то ещё — едва заметное, ритмичное, как пульс.
Артём стёр запись. Ему не хотелось хранить это.
Вечером он снова сидел на кухне и смотрел на тетрадь. И вдруг понял: в записях тёти Зины почти не было упоминаний о людях. Ни соседей, ни родственников, ни врачей. Только она, стена и время 02:14. Как будто весь остальной мир для неё перестал существовать, остался за пределами этой комнаты, за пределами этой стены.
Он достал телефон и набрал номер Розы Алексеевны. Соседка ответила сразу, будто ждала звонка.
— Роза Алексеевна, я читаю дневник тёти Зины. Там написано про стук, про голоса… Вы что-нибудь слышали?
На том конце провода было тихо. Потом Роза вздохнула.
— Слышала, — сказала она тихо. — Не голоса. А тишину. Она тут особенная. Когда в доме все спят, а ты не спишь — она давит. Как будто дом дышит вместе с тобой, но не в такт.
— А про окно в ванной? — спросил Артём.
Роза помолчала.
— Зина говорила, что оно открывается внутрь. И оттуда тянет холодом. Я думала, она бредит. А теперь… — она снова вздохнула. — Теперь думаю, что она видела то, что мы не можем видеть.
— Почему? — спросил Артём. — Почему она?
— Потому что она слушала, — просто ответила Роза. — А мы не слушали. Мы затыкали уши, чтобы не слышать.
Разговор закончился. Артём положил телефон и посмотрел на стену справа. На обоях, на уровне кресла, снова проступали три параллельные линии — как будто царапины стали заметнее. Или как будто он только сейчас научился их видеть.
Часы на телефоне показывали 01:58. До 02:14 оставалось шестнадцать минут.
Артём встал, взял тетрадь, положил её в рюкзак и вышел из квартиры. Он хотел уйти, уехать, забыть про эту квартиру, про эту стену, про это время. Но ноги сами привели его к двери пятьдесят седьмой.
Коврик был сдвинут. Ключ лежал на том же месте — под углом, как будто его положили небрежно. Артём наклонился, поднял его и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Металл был тёплым. Не комнатной температуры — именно тёплым, как будто его только что держали в руке.
Он вставил ключ в замок. Повернул. Щёлкнул механизм. Дверь открылась внутрь, тихо, без скрипа.
Внутри было темно. Пахло пылью и чем-то сладковатым, как в тётиной квартире. Артём включил фонарик на телефоне. Луч света выхватил коридор, голые стены, пол, покрытый тонким слоем пыли. В пыли — следы. Свежие. Будто кто-то прошёл здесь совсем недавно.
Следы вели в гостиную. Артём пошёл по ним.
В гостиной было пусто. Только стол, стул и на столе — кружка. Та самая, с коричневым налётом, которую он видел в тётиной квартире. Но как она оказалась здесь?
Он подошёл ближе и увидел на стене — той самой, общей с его квартирой, — царапины. Сотни царапин. Мелкие, частые, как будто кто-то водил по бетону ногтями годами. И среди них — три длинные, глубокие, параллельные. Точно такие же, как под обоями у тёти Зины.
Артём попятился. Ему хотелось закричать, но голос застрял в горле. Он повернулся, чтобы выбежать, и в этот момент услышал за спиной тихий, едва уловимый звук — как будто кто-то вздохнул.
Он обернулся. В темноте, в углу комнаты, что-то шевельнулось. Не фигура, не тень — просто сгусток темноты, который стал чуть плотнее, чем остальной мрак.
И тогда он услышал голос. Тихий, женский, усталый.
— Ар-тём, — произнёс голос, растягивая слоги. — Ты пришёл.
Артём выронил телефон. Фонарик погас. В темноте стало слышно, как что-то царапает стену. Царапает и приближается.
Он бросился к двери, выскочил на лестничную клетку, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша. Руки дрожали, зубы стучали. Он пытался убедить себя, что это сон, что он просто устал, что ему показалось. Но ключ, который он всё ещё сжимал в руке, был холодным. И на ладони остались следы — тонкие, как от пыли, но пахнущие землёй.
На часах было 02:13.
Через минуту он услышал из-за двери тихий, ритмичный стук. Один удар. Пауза. Ещё один. И ещё.
Как будто кто-то стучал в ответ.
Часть третья. Быт и тишина
После той ночи Артём не стал вызывать полицию. Не потому, что не верил, что ему помогут, а потому что знал: если он скажет «я слышал голос, видел кружку, которая не могла там быть, и следы в пыли», ему предложат чашку чая, спросят про сон и выпишут направление к терапевту. А ему хотелось, чтобы хоть что-то осталось реальным. Хоть что-то, что можно потрогать и назвать своим.
Поэтому он начал с простого: купил в «Магните» через дорогу пакет продуктов — хлеб, кефир, пачку макарон, банку тушёнки, три яблока. Кассирша, молодая девушка с уставшими глазами, пробила всё с ленцой, как будто каждый товар был ей лично виноват в том, что она стоит здесь в 08:30 утра.
— Пакет нужен? — спросила она, не поднимая взгляда. — Нет, — сказал Артём. — У меня есть.
Он достал из рюкзака потрёпанный шоппер с надписью «ВГИК» и стал складывать покупки. Хлеб — в один угол, тушёнку — в другой, яблоки — сверху, чтобы не помялись. Обычные действия, привычные движения. И от этой обыденности ему даже стало чуть спокойнее: пока он кладёт яблоки в шоппер, мир остаётся нормальным.
На улице было прохладно, но солнечно. По асфальту бежали длинные тени от домов. Мимо проехала поливальная машина, разбрызгивая воду веером, и капли попали Артёму на рукав — холодные, свежие, настоящие. Он провёл ладонью по мокрому рукаву и подумал: вот это — точно есть. Вода. Улица. Магазин. Всё как у всех.
Но стоило ему подняться на пятый этаж, как ощущение нормальности начало таять. На площадке было тихо. Слишком тихо. Даже не слышно привычного гула лифта (хотя он всё ещё не работал), даже шагов снизу — будто дом на время затаил дыхание.
Коврик у квартиры 57 снова лежал криво. Артём заметил это краем глаза и сделал вид, что не заметил. Он вставил ключ в замок своей двери, повернул, вошёл и сразу поставил пакет на кухонный стол. Потом сел на табурет и просто посидел, глядя, как солнечный луч ползёт по клеёнке в цветочек.
Он решил устроить себе «нормальный день». Сначала — завтрак. Вскипятил воду в старом чайнике, который нашёл в шкафу. Чайник был тяжёлый, эмалированный, с облупившейся синей каймой. Когда вода закипала, он издавал странный звук — не свист, а такой низкий, утробный гул, как будто внутри него что-то ворочалось. Артём поморщился, но налил кипяток в кружку — ту самую, синюю, с отколотым краем. Добавил пакетик чая. Сел. Сделал глоток.
Чай был горьковатый, но привычный. Артём достал хлеб, отрезал кусок, намазал тонким слоем масла — масло было из магазина, в бумажной обёртке, с надписью «Крестьянское». Он ел и смотрел в окно. За стеклом — двор, детская площадка, качели, на которых никто не качался, и скамейка, на которой сидела женщина в тёмном пальто. Она держала на коленях сумку и смотрела прямо на Артёма. Он не мог видеть её глаз — слишком далеко, — но ему казалось, что она смотрит именно на него.
Он отвёл взгляд. Доел хлеб. Помыл кружку, поставил сушиться на решётку. Всё по порядку. Всё как надо.
Потом он достал тетрадь тёти Зины и положил её на стол — но не стал сразу открывать. Сначала протёр стол тряпкой, хотя тот и так был чистым. Потом расставил на полке три банки с компотом ровно, по одной линии. Потом проверил, ровно ли висит календарь на стене — календарь был старый, за позапрошлый год, с фотографией морского берега и надписью «Отдых — это важно». Артём поправил его, хотя он и не был перекошен.
И только после этого открыл тетрадь.
Бытовые детали в записях тёти Зины были удивительно живыми. Она писала не только про стук и голоса — она писала про то, как стирала занавески, как варила суп, как пыталась починить розетку и у неё не получилось, потому что «руки стали плохо слушаться».
10 марта. Пыталась повесить новую шторку на кухню. Старая совсем выцвела. Купила в «Пятёрочке» на распродаже, ткань дешёвая, но цвет приятный — бежевый, под обои. Вешала, а руки дрожат. Не от старости, мне кажется. От страха. Шторка висит криво, но я решила: пусть висит. Всё равно никто не видит.
Артём посмотрел на кухонное окно. Шторки не было. Только карниз, пустой, с двумя крючками, свисающими вниз, как сломанные пальцы. Он вспомнил, что в шкафу видел рулон ткани — бежевый, дешёвый, с мелким узором. Тот самый, наверное.
Он встал, достал рулон, развернул. Ткань была жёсткой, будто её долго хранили в сложенном виде. Он повесил её на карниз. Получилось криво — как и у тёти Зины. Но он не стал поправлять. Пусть висит. Всё равно никто не видит.
Эта мысль неприятно кольнула.
Днём он решил сходить в ЖЭК — узнать про плесень, про неработающий лифт, про вообще всё, что можно узнать в таком месте. ЖЭК находился в соседнем доме, в полуподвале, с железной дверью и табличкой «Приём граждан: вторник, четверг, 9:00–17:00». Но на двери висело объявление от руки: «Сегодня приём до 13:00 в связи с аварией на 3-м участке».
В приёмной пахло сыростью и кофе. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти, в синем халате, с очками на цепочке. Она смотрела в компьютер и что-то печатала, время от времени вздыхая.
— Здравствуйте, — сказал Артём. — Я новый собственник квартиры пятьдесят шесть, дом сорок два, корпус один. У меня на потолке плесень…
Женщина подняла глаза. Взгляд у неё был усталый, но внимательный.
— Плесень, — повторила она. — Это у нас бывает. Дом старый, перекрытия сырые. Напишите заявление, я передам мастеру.
Артём взял бланк, сел на жёсткий стул у стены и начал писать. Ручка была дешёвая, шариковая, писала с пропусками. На бумаге оставались бледные следы, и ему приходилось нажимать сильнее, чтобы буквы получались чёткими.
Пока он писал, в приёмную зашёл мужчина в спецовке — видимо, слесарь. Он что-то буркнул женщине, она кивнула, не глядя, и протянула ему папку. Они говорили о трубах, о кранах, о том, что «опять на пятом течёт, но там никто не живёт, так что подождёт».
«Никто не живёт», — подумал Артём. И ему вдруг стало обидно за тётю Зину. Она жила. Она вешала шторки. Она варила суп. Она боялась.
Он закончил писать, протянул бланк женщине. Та взяла, пробежала глазами, поставила штамп.
— Мастер придёт, когда сможет, — сказала она буднично. — У нас сейчас авария на третьем участке, все люди там.
— А про лифт? — спросил Артём.
— Лифт, — женщина вздохнула. — Лифт у нас с прошлого года не работает. Запчасти дорогие, фонд дома маленький. Обещают к зиме, но я бы не надеялась.
Артём кивнул. Он и не надеялся.
Выйдя из ЖЭКа, он почувствовал себя опустошённым. Не от разговора, а от этой обыденности: плесень, лифт, авария, запчасти, фонд дома. Всё решалось в терминах бюджета и сроков. А то, что было в квартире, не укладывалось ни в один бланк.
Вернувшись домой, Артём решил приготовить обед. Макароны с тушёнкой — простое, сытное, бесхитростное блюдо. Он поставил кастрюлю на плиту, насыпал макароны, посолил. Пока вода закипала, он ходил по квартире и старался замечать только обычные вещи: старый шкаф, облупившуюся краску на подоконнике, пыль на верхней полке.
Когда макароны сварились, он слил воду, добавил тушёнку, перемешал. Сел за стол. Ел и смотрел на тетрадь, которая лежала рядом, закрытая.
И тут он заметил ещё одну деталь. На обложке тетради, в углу, была наклейка — маленькая, выцветшая, с изображением мультяшного котёнка. Тётя Зина, наверное, взяла тетрадь у кого-то из учеников или нашла в коробке со старыми школьными вещами. Эта крошечная деталь — наклейка с котёнком — вдруг сделала тётю Зину живой. Не просто «одинокая женщина, которая боялась стены», а учительница, которая собирала тетради, клеила наклейки, пыталась повесить шторку, варила суп и дрожала от страха, но всё равно делала обычные вещи.
Артём отложил вилку. Ему стало тяжело дышать.
В этот момент в прихожей что-то щёлкнуло. Не громко, но отчётливо — как будто кто-то повернул ручку двери. Артём замер. Потом медленно встал и пошёл в прихожую.
Дверь была закрыта. Оба замка — на месте, заперты. Цепочка — накинута. Всё как он оставил.
Но коврик у двери был сдвинут. Совсем немного — на пару сантиметров. Как будто кто-то стоял снаружи, прижался ухом к двери, а потом отошёл.
Артём подошёл к двери и приложил к ней ладонь. Металл был холодным. Не прохладным, а именно ледяным, как будто за дверью стоял мороз.
Он вернулся на кухню, сел, но есть больше не хотел. Взял тетрадь, открыл наугад.
12 марта. Сегодня ко мне приходила Роза. Принесла банку огурцов. Я не люблю солёное, но взяла, чтобы не обидеть. Мы пили чай. Я старалась не смотреть на стену. Роза старалась не спрашивать. Мы обе делали вид, что всё нормально. Но тишина между нами была не такая, как раньше. Она была тяжёлой. Как мокрая простыня.
Артём закрыл тетрадь. Ему вдруг захотелось позвонить Розе Алексеевне, просто чтобы услышать её голос, её ворчливый, земной, настоящий голос. Он набрал номер.
— Алло, — сказала Роза, как будто ждала. — Роза Алексеевна, — начал Артём и запнулся. — Просто… можно я у вас посижу? На пять минут. Просто попью чаю.
Тишина на том конце провода была долгой. Потом Роза вздохнула — так, как вздыхают люди, которые знают, что мир не такой простой, как хочется, но всё равно стараются делать его чуть лучше.
— Заходи, — сказала она. — Чайник как раз вскипел.
У Розы в квартире пахло укропом, старым деревом и чем-то тёплым, домашним. На столе — скатерть в клетку, сахарница с крышкой, тарелка с печеньем. Роза разлила чай по чашкам — в фарфоровые, с синими цветами.
— Сахар? — спросила она. — Да, пожалуйста, — сказал Артём и вдруг почувствовал, как у него дрожат руки.
Роза положила два кусочка, подвинула чашку.
— Рассказывай, — сказала она спокойно.
И Артём рассказал. Про тетрадь, про царапины, про окно, которого нет, про голос в квартире 57. Он говорил быстро, сбивчиво, стараясь не упустить ни одной детали, но при этом стараясь звучать рационально, чтобы Роза не подумала, что он сошёл с ума.
Роза слушала, не перебивая. Только кивала иногда и подливала чай.
— Ты знаешь, — сказала она наконец, — Зина была хорошая женщина. Строгая, но добрая. Детей любила. А когда вышла на пенсию, стала всё больше дома сидеть. И вот… — она помолчала, подбирая слова, — вот эта тишина, она ведь не сразу приходит. Сначала просто тихо. Потом тихо становится слишком много. А потом тишина начинает говорить.
— Но это же невозможно, — сказал Артём. — Возможно, — просто ответила Роза. — Не так, как в книжках. Без молний и призраков. Просто тишина становится такой густой, что в ней можно утонуть. И ты начинаешь слышать то, чего раньше не слышал. Или то, что другие не слышат.
Они посидели ещё немного, пили чай, говорили про погоду, про то, что хлеб в «Магните» стал дороже, про то, что лифт не чинят. Обычные разговоры, которые держат человека на земле.
Когда Артём уходил, Роза остановила его у двери.
— Если опять станет страшно, — сказала она, — приходи. Не обязательно рассказывать. Можно просто посидеть.
Артём кивнул. И, спускаясь по лестнице, вдруг понял: самое страшное в этой истории — не голоса и не царапины. Самое страшное — что дом и люди в нём научились жить с этой тишиной. Привыкли к ней. Сделали её частью быта.
А значит, он тоже может привыкнуть.
Вечером он снова остался в квартире один. Решил, что будет делать всё по порядку: сначала уберёт, потом приготовит ужин, потом почитает что-нибудь обычное — статью про кино, рецензию на сериал, что угодно, лишь бы не думать о стене.
Он пропылесосил гостиную. Пыль была странной — не просто серой, а с каким-то тёмным оттенком, почти чёрным. Мешок пылесоса быстро потемнел. Артём вытряхнул его в мусорное ведро, завязал пакет, вынес на площадку.
Когда он вернулся, часы на телефоне показывали 01:50. До 02:14 оставалось двадцать четыре минуты.
Он сел в кресло, лицом к стене. Не потому, что хотел слушать, а потому что боялся, что если не будет смотреть, то что-то случится за спиной.
И в этот момент он услышал самый обычный звук. Тихий, едва уловимый, но абсолютно земной: где-то в доме щёлкнул холодильник. Потом загудела вентиляция. Потом скрипнула чья-то кровать на этаже ниже.
Обычные ночные звуки старого дома. И среди них — один, который не вписывался. Лёгкий, ритмичный, как будто кто-то очень осторожно постукивал ногтем по стене.
Один удар. Пауза. Ещё один. Ещё.
Артём замер. Он не хотел отвечать. Но рука сама поднялась. Он постучал по подлокотнику кресла — один раз.
Пауза.
Ещё один удар — из-за стены.
Два раза — он.
Два — оттуда.
Три — он.
Три — оттуда.
Ритм был точным, как метроном. И в этот момент Артём понял: это не игра. Это проверка. Его проверяли — слышит ли он, готов ли отвечать, готов ли стать частью этой тишины.
Он опустил руку. И в тишине, которая наступила после этого, ему показалось, что он слышит, как кто-то улыбается. Не радостно. А так, будто наконец-то дождался.