Тихий этаж

Часть первая. Новая квартира

Артём Андреевич Вересков получил квартиру по наследству от тёти, которую видел три раза в жизни.

Первый раз — в раннем детстве, году в девяносто восьмом, когда мать привезла его в Волгоград на день рождения тёти Зины. Ему было пять. Он помнил сухие пальцы, пахнущие кремом «Детский», тяжёлую ладонь на макушке и голос: «Какой большой мальчик, Галя, ты бы хоть его накормила». Мать ответила что-то короткое и недовольное, и они уехали в тот же вечер.

Второй раз — на похоронах матери. Артёму было двадцать три, он только закончил ВГИК и перебивался контрактами на монтаж свадебных роликов. Тётя Зина приехала из Волгограда в Москву, в чёрном платье с белым воротничком, как учительница на линейку. Она стояла у гроба, не плакала, только щипала себя за мочку уха. Артём подумал тогда: единственный родственник, и тот — почти чужой. Тётя Зина обняла его на прощание, сказала: «Если что — пиши. Я одна, мне писать некуда, так что хоть ты». Он не написал. Телефон её затерялся среди контактов, потом сменился телефон, потом стёрлись SMS, потом стёрлась память о них.

Третий раз — когда ему позвонили из нотариальной конторы.

— Артём Андреевич Вересков? — Да. — Вы состоите в родственной связи с Зинаидой Павловной Вересковой, урождённой горожанкой Волгограда, скончавшейся одиннадцатого марта текущего года? — Да, — сказал Артём, хотя в голове у него что-то лязгнуло. Март. Сейчас сентябрь. Полгода. — В соответствии с завещанием от пятнадцатого февраля текущего года, вам, как единственному наследнику первой очереди, переходит право собственности на недвижимое имущество: квартира номер пятьдесят шесть, расположенная по адресу: город Волгоград, улица Маршала Ерёменко, дом сорок два, корпус один, этаж пятый...

Артём слушал и записывал на салфетке. Квартира. Волгоград. Пятый этаж. Номер пятьдесят шесть. Нотариус — некто Кравцова Людмила Сергеевна, кабинет на проспекте Ленина. Документы оформить в течение месяца.

Он положил трубку и долго смотрел на салфетку. Волгоград. Город, где он был один раз в жизни — в пять лет. Где тётя Зина жила, стучала в стену, слушала дыхание и умерла в кресле лицом к стене с улыбкой на лице, которую соседка так и не решилась посмотреть.

Этого он тогда, конечно, не знал.

Риелтор, приставленный нотариусом, встретил Артёма на вокзале. Невысокий мужчина лет сорока пяти, в клетчатой рубашке и мятых брюках, с лицом человека, который каждый день пересчитывает чужие квадратные метры. Звали его Виктор Петрович. Он сразу начал говорить — про район, про транспорт, про школу рядом, про магазин «Магнит» через дорогу и про то, что «квартира, конечно, требует вложений, но метров не надо снимать, это же подарок судьбы, Артём Андреевич».

— Сколько она пустовала? — спросил Артём из такси. Виктор Петрович загнул пальцы. — Тётя скончалась в марте. Оформление наследства — это время. Месяц, два, три — а потом вы должны были заявить о себе, а вы, простите, долго не выходили на связь. Квартира была на сохранении, опечатана, но... — он замялся, — формально. Местные, знаете, могут и зайти. Дети, например. Или кому дверь интересна. — А дверь интересна? Виктор Петрович посмотрел в окно такси. — В доме всякое бывало. Старый фонд. Давайте я лучше про район расскажу.

Дом сорок два по улице Маршала Ерёменко оказался девятиэтажкой из серого кирпича — типовая постройка конца восьмидесятых, с облупленным цоколем, ржавыми козырьками над подъездами и газонами, на которых росли не газоны, а сорняки в полный рост. Подъезд, который вёл к квартире Артёма, был третий. Пахло в подъезде так, как пахнет в каждом подъезде страны: кошки, сигареты, капуста, и ещё что-то под этим — бетон, пыль, время. На стенах — почтовые ящики, ржавые, с прорехами вместо замков. На этажах — тёмные лестницы с отбитыми перилами и лампочки, которые не горят, но и не выкручены, будто их забыли.

Лифт не работал. Виктор Петрович предупредил: «С третьего по пятый — пешком. Лифт сломался весной, ЖЭК обещает, но... — он развёл руками, — Волгоград».

Артём поднимался и считал этажи. Третий — две двери, одна обитая дерматином, другая деревянная, с трещиной по филёнке. Четвёртый — тоже две, пошире, с номерами 44 и 45. На площадке четвёртого этажа, между дверями, стояла детская коляска, пустая, с поднятым верхом. Внутри коляски — тряпка. Артём задержал взгляд: тряпка была не грязная и не чистая. Просто старая. Как будто коляска стояла здесь не неделю и не месяц, а год — и никто не считал нужным её убрать.

— Ребёнок вырос, — сказал Виктор Петрович, заметив его взгляд. — Коляску не забирают. Так бывает.

— А почему не убрать? — Чья? — Виктор Петрович пожал плечами. — Если из сорок четвёртой — может, уберут. Если из сорок пятой — они съехали.

Пятый этаж. Лестница вывела на площадку, где было три двери. Слева — квартира пятьдесят четыре, обитая коричневым дерматином, с обычным замком и табличкой «Роза и Герман». Прямо — пятьдесят пятая, деревянная, закрытая, без таблички, с облупившейся краской. И справа — пятьдесят шестая. Квартира Артёма.

Дверь была металлическая. Это удивило: в девяностых домах ставили деревянные. Металлическая — значило, кто-то менял дверь. Артём потом спросил у соседки, и та сказала: «Тётя Зина поставила, когда уже боялась». «Боялась чего?» — «Не говорила. Просто дверь поменяла. И замок. Двойной. Который ты, наверное, уже сломал ключом».

Артём не сломал. Ключ подошёл с первого раза — тяжёлый, с бородкой сложной формы, не из ларька, а из настоящей мастерской. Замок щёлкнул дважды: первый раз — когда ключ вошёл, второй — когда повернулся до конца. Артём толкнул дверь, и она открылась без скрипа, тяжело, как дверца сейфа.

В лицо ударил запах.

Не гнилостный, не затхлый — скорее минеральный, как в подвале старого здания, где бетон и штукатурка десятилетиями держат влагу. И ещё что-то сладковатое, почти цветочное, как будто кто-то давно пролил духи, и они впитались в обои. Артём вдохнул и сразу захотел выдохнуть, но запах был ненавязчивый, ватный, и через минуту уже не замечался.

Виктор Петрович остался на пороге.

— Я подожду. Осматривайтесь. Если что — я тут.

— Вы чего? — Да я.… — он почесал затылок. — Просто не люблю пустые квартиры. Это профессиональное, не берите в голову. Я риелтор, я много видел. Пустые — они разные бывают. Эта... ну. Осматривайтесь.

Артём вошёл.

Прихожая — узкая, с вешалкой на стене (деревянная планка с крючками, на одном крючке — детский шарф, махровый, розовый, размером на трёхлетнего ребёнка; тётя Зина детей не имела, и Артём не понимал, откуда шарф). На полке — две пары обуви: домашние тапки, махровые, серые, стоптанные внутрь, и уличные ботинки, осенние, на маленькую ногу. Тётя Зина была маленькая. Артём не помнил этого — но тапки были размера тридцать шестого, не больше.

Стены прихожей оклеены обоями — светло-бежевыми, с мелким рисунком из геометрических узоров, типовых, из тех, что продавались рулонами на рынке в девяностых. Обои были свежие. Это бросилось в глаза: всё в квартире выглядело так, словно хозяйка недавно сделала ремонт, а потом просто исчезла. Линолеум на полу — тоже новый, гладкий, с рисунком под дерево. Потолок — побелённый, ровный. Никаких трещин, никаких пятен. Только...

Артём поднял голову.

С потолка свисали ленты серой плесени. Не налётом, не пятнами — именно лентами, тонкими, волокнистыми, как паутина, но гуще. Они шли от углов к центру, расходясь лучами, и в центре, над коридором, сходились в одну точку, из которой вниз тянулась нить — сантиметров на десять, тонкая, прямая, как проволока. На конце нити — капля, тёмная, размером с горошину. Артём потрогал пальцем. На ощупь — как бархат, но мокрый. Цвет — не серый и не чёрный, а какой-то переходный, как будто плесень ещё не решила, чем ей быть.

— Виктор Петрович, — позвал Артём, не оборачиваясь. — Тут с потолка... — Знаю, — ответил риелтор из-за двери. — Это в акте описи есть. «Следы плесневого поражения потолочных перекрытий». ЖЭК смотрел. Сказали — сырость, перекрытие старое, надо просушить. — Но окна были закрыты? — Полгода. С марта. — Сырость — это когда влага. А тут сухо. Виктор Петрович не ответил.

Артём провёл рукой по нити. Она оборвалась легко, как паутина. Но на пальце остался след — не грязь, не краска, а что-то вроде талька, только темнее. Он понюхал. Пахло землёй. Не почвой, не грибами — именно землёй, как из только выкопанной ямы.

Он вытер руку о джинсы и пошёл дальше.

Кухня — шесть квадратных метров, окно на запад. Стол — маленький, круглый, с клеёнкой в цветочек. На столе — кружка, синяя, с отколотым краем. В кружке — налёт по стенкам, коричневый, как от чая, но выше уровня, на котором должна быть жидкость. Как будто кружка стояла пустая, а налёт проступил изнутри — или кто-то налил чай до краёв, и он испарялся месяцами, оставляя кольца.

Артём открыл холодильник. Выключен. Внутри — пусто, кроме банки с вареньем на верхней полке. Крышка закручена туго, под ней — тёмная масса, похожая на смородиновое. Артём понюхал через стекло: сладко, густо, но с чем-то ещё — не уксус, не брожение, а тот же запах земли, что и с потолка. Он закрыл холодильник и решил, что есть ничего не будет.

Под кухонным столом — ящик. Выдвижной, деревянный, с ручкой из верёвки. Артём выдвинул. Внутри — газеты. «Комсомольская правда» за 2004 год, «Аргументы и факты» за 2007-й, местная «Городские вести» за 2011-й. Все развороты на одной и той же странице — кроссворд. Тётя Зина разгадывала кроссворды. Это было единственное, что Артём о ней знал, кроме того, что она была учительницей: мать однажды обронила «Зина вечно сидит со своими кроссвордами, как бабка». Ей было тридцать восемь тогда. Тёте Зине — пятьдесят.

Кроссворды были заполнены. Все. Красной ручкой, аккуратным учительским почерком. Артём проверил: «по горизонтали» — правильно. «По вертикали» — правильно. Кроме одного слова. По вертикали, номер девять — пять клеток. Тётя Зина вписала «ТИХО». Но слово, по сетке, должно было быть другим — «ОТВАЛ». Кто-то зачеркнул «ОТВАЛ» и написал «ТИХО» поверх. Артём присмотрелся: зачёркнуто не красной ручкой, а карандашом, более грубо, чем писала тётя Зина. Как будто кто-то другой исправил ответ.

Он сложил газеты обратно и закрыл ящик.

Гостиная — она же спальня, она же единственная большая комната. Двенадцать квадратов. Окно на запад, над крышей соседнего магазина. На подоконнике — три горшка с землёй, сухой, растрескавшейся. В одном — засохший стебель, в двух — ничего. Земля в третьем горшке была не просто сухой, а как будто прокалённой — серой, сыпучей, без единого комка. Артём ковырнул пальцем: на глубине сантиметра земля сменилась чем-то более тёмным, плотным, и оттуда тянуло холодом. Не комнатным — настоящим, как из погреба в декабре.

Кровать — односпальная, узкая, с панцирной сеткой и синим одеялом. Одеяло откинуто, как будто хозяйка встала и ушла. Подушка — с вмятиной от головы. Артём провёл ладонью по вмятине: холодная. Подушки не нагреваются, когда их не используют — это физика. Но вмятина была не просто прохладной — ледяной, как будто подушка лежала в холодильнике. Артём убрал руку и больше к ней не прикасался.

Напротив кровати — кресло. Старое, с деревянными подлокотниками и обивкой, некогда зелёной, а теперь выцветшей до грязно-болотного. Кресло было повёрнуто к стене. Не к окну, не к телевизору — к стене. Левой стене, той, что граничила с квартирой номер пятьдесят семь. Тётя Зина сидела в этом кресле лицом к стене. Соседка Роза потом скажет: «Мы нашли её в кресле, лицом к стене». Артём стоял в комнате и думал: зачем поворачивать кресло к стене? Чтобы не видеть комнату? Или чтобы видеть стену? Или — слышать стену?

Он повернул кресло к окну. И тут же повернул обратно. Не знал почему. Просто показалось, что так — правильно. Как будто кресло стояло так не просто так, и двигать его — всё равно что перебивать кого-то, кто говорил.

На стене, к которой было обращено кресло, — обои. Свежие, как и везде. Но Артём пригляделся: под обоями, на уровне подлокотника кресла, бумага была не идеально гладкой. Там, где тётя Зина сидела и, возможно, опиралась локтем, обои чуть-чуть вздувались — не пузырь, а рельеф, мелкий, как будто под бумагой кто-то процарапал что-то твёрдое. Артём провёл пальцем. Под обоями — борозды. Параллельные. Три. Ровно три.

Он отдёрнул руку. Потом заставил себя вернуться и прижать ухо к стене. Тишина. Абсолютная, какая бывает только в пустых квартирах, где не работает холодильник, не тикают часы, не шумит лифт. В этой тишине — ничего. Ни стука, ни дыхания. Просто ничего.

И всё-таки Артём простоял так минуту. Не потому, что слышал. А потому что тишина была неправильной. Слишком полной. Как будто кто-то, с другой стороны, тоже прижал ухо к стене и молчал, ожидая.

Вторая комната — маленькая, метров восемь. Тётя Зина, видимо, использовала её как кладовую. Шкаф — старый, полированный, с зеркалом на дверце. Зеркало было затянуто тканью — серой, как марля. Артём снял ткань. Зеркало мутное, с пятнами по краям, где амальгама осыпалась. В отражении — он, похудевший за дорогу, с тёмными кругами под глазами. Ничего страшного. Обычное зеркало в обычной комнате.

Но когда он отошёл к окну, ему показалось — краем глаза, — что отражение задержалось. На долю секунды. Как будто зеркало не сразу отпустило его образ, провело лишний кадр. Артём обернулся. Зеркало — обычное. Он — в отражении, стоит у окна. Ничего. Он моргнул, тряхнул головой и натянул ткань обратно.

В шкафу — одежда. Платья, все одного покроя, длинные, тёмные. Блузки, аккуратно сложенные. Две шали, шерстяные, серая и бордовая. Всё выстирано, выглажено, сложено стопками. Запах нафталина. И ещё — что-то едва уловимое, сладковатое, от чего Артём чихнул. Тот же запах земли и цветов, что и в прихожей.

На верхней полке шкафа — ряд банок с компотом. Вишнёвый, грушевый, яблочный. Крышки не вздутые, не ржавые — тётя Зина закатывала по всем правилам. Артём тронул банку вишнёвого: внутри — тёмная жидкость, ягоды на дне, какruby. Нормальные банки, нормальный компот, и всё-таки он убрал руку, как будто банка была тёплой. Она не была тёплой. Просто в этом доме всё казалось не таким, каким было.

За банками, в самом углу полки, — тетрадь. Синяя обложка, школьная, в клетку, формат А5. Артём потянул за неё, и тетрадь легко вышла — не застряла, не упала, как будто ждала. Он открыл первую страницу. Почерк — крупный, с наклоном вправо, учительский, с аккуратными заглавными и точками после каждого предложения, как на диктанте.

14 января. Купила герань. Поставила на кухонное окно. Пусть будет цветок.

Артём закрыл тетрадь и убрал в рюкзак. Почему-то не захотел читать дальше здесь, в этой комнате, с этим зеркалом, затянутым тканью, и шкафом, в котором пахнет землёй.

В ванной — всё, как у всех. Белая плитка, синяя занавеска с дельфинами, раковина с подтёком ржавчины от крана. Полотенца — на крючках, стопкой, сложены ровно. Матовое окно, маленькое, под потолком — приоткрыто. Артём потянул за раму, чтобы закрыть, и рама не двинулась. Он дёрнул сильнее. Рама не двигалась. Как будто её приклеили — или как будто с той стороны кто-то держал.

Артём отпустил раму и посмотрел в зеркало над раковиной. Маленькое, квадратное, с полкой, на которой стоял тюбик зубной пасты. В отражении — он, бледный после поезда, с обветренными губами. Нормальный. Обычный. Он включил воду — пошла ржавая, потом очистилась. Вымыл руки. Выключил. И в тишине, в момент, когда перестал шуметь кран, услышал — или показалось, что услышал, — из-за стены справа: лёгкий, короткий, едва различимый стук. Один удар. Как будто кто-то костяшкой пальца стукнул по кафелю.

Артём замер. Тишина. Пять секунд, десять, тридцать. Ничего. Он медленно повернул голову к стене справа — стене, общей с квартирой пятьдесят семь. Кафель на этой стене был обычный, белый, с рисунком из голубых цветков. Ничего особенного. Но Артём заметил: один кафель, на уровне груди, чуть выступал — на миллиметр, не больше, как будто его не дожали при укладке. Или как будто что-то давило с другой стороны.

Он вышел из ванной.

Виктор Петрович стоял на лестничной площадке, ровно там же, где Артём его оставил. Не курил, не сидел — стоял. Как часовой.

— Ну как? — спросил он с деланной бодростью, но глаза его бегали. — Жить можно, — сказал Артём. — Только с потолка что-то надо сделать. И в ванной окно не закрывается. — Окно? — Виктор Петрович нахмурился. — Какое окно? — В ванной. Под потолком. Приоткрыто, не закрыть. — Артём Андреевич, — риелтор понизил голос, — в ванной в этой квартире нет окна. Санузел внутренний. Окно в ванной — это совмещённый санузел в хрущёвке, а у нас дом восьмидесятых, санузел раздельный, окна нет. Точно не было.

Артём помолчал.

— Я видел окно, — сказал он. — Матовый свет. Рама. Ржавчина на петлях. — Может, вам показалось. После дороги. — Может, — согласился Артём.

Они стояли на лестничной клетке. Дверь квартиры пятьдесят шесть была открыта. Из неё тянуло тем минеральным, сладковатым запахом. Справа, через стену, — дверь пятьдесят семь. Дверь была обычная, обитая дермантином, с одним замком — в отличие от тётиной, с двойным. Под дверью — щель, узкая, но видная. Артём присел на корточки. В щели — темнота. Но не чёрная, как в нежилой квартире. А с серым оттенком, как будто там, внутри, что-то слабо отражало свет — может, зеркало, может, стекло, может, что-то ещё.

Из-за двери слева — квартиры пятьдесят четыре — раздался щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо: маленькое, сморщенное, с бровями, как две мохнатых гусеницы, и глазами, которые смотрели не на Артёма, а на дверь пятьдесят семь.

— Роза Алексеевна? — окликнул Виктор Петрович. — Это новый хозяин пятьдесят шестой. Артём Андреевич.

Глаза медленно перевели взгляд на Артёма. Женщина приоткрыла дверь чуть шире. Она была в домашнем халате и тапках, с косой, седой и тонкой, как шнурок.

— Тётя Зина, — сказала она, не отвечая на приветствие. — Она перестала выходить, когда начала слушать стену. Сначала стучала — потом слушала. Потом перестала выходить. Потом перестала открывать дверь. Потом — окно. — Какое окно? — спросил Артём, и голос его прозвучал не так ровно, как ему хотелось. — Она говорила — окно в ванной. Но в ванной нет окна. Она показывала — рукой, вот так, — Роза подняла руку и указала вверх и вправо, — и говорила: «Открывается. Внутрь. И оттуда тянет холодом». Я говорила: «Зина, там стена. Стена, между нами. Стена и пятнадцать сантиметров штукатурки и бетона». А она кивала и шептала: «Я знаю, что стена. Но оно открывается».

Роза Алексеевна замолчала. Потом закрыла дверь — не резко, медленно, как будто давая Артёму время запомнить. Замок щёлкнул. Тишина.

Артём стоял на площадке между тремя дверьми. Слева — Роза, которая помнит. Справа — пятьдесят семь, где никто не живёт и где под ковриком — ключ. Прямо — его квартира, где с потолка свисают ленты плесени, где кресло повёрнуто к стене, где подушка холодная, а в тетрадке на первой странице написано «купила герань».

Виктор Петрович тронул его за рукав.

— Артём Андреевич, поехали. Я вам чаю налью в конторе. Подпишем бумаги. А завтра начнёте.

Артём кивнул. Запер дверь пятьдесят шестую — на оба замка, как тётя Зина. И уже на лестнице, спускаясь за риелтором, обернулся и посмотрел вверх. Дверь пятьдесят семь — закрыта. Но коврик перед ней был сдвинут. Не сильно — на пару сантиметров. Когда они поднимались, коврик лежал ровно.

Артём не сказал ничего. Но в заметках на телефоне, в файле с названием «квартира 56», который он создал прямо на лестнице, напечатал:

День 1. Поднялся. Осмотрел. Кресло к стене. Царапины под обоями. Окно в ванной — которого нет. Коврик у 57 сдвинут. Роза говорит: «Оно открывается». Что — открывается?

Потом стёр последний вопрос. Решил, что не будет задавать вопросов, на которые не хочет знать ответы.

Хотел бы он сказать, что с этого момента всё пошло не так. Но правда в том, что не так было с самого начала. С самого первого «какой большой мальчик, Галя, ты бы хоть его накормила» — с детства, с запаха крема «Детский» и сухих пальцев, с того, что тётя Зина, оказывается, жила всю жизнь в одной и той же квартире, с одной и той же стеной, и тридцать лет стучала, слушала, молчала и улыбалась — пока не перестала.

А Артём только приехал.

И стена уже ждала.

Часть вторая. Дневник тёти Зины

Артём подписал бумаги в конторе Виктора Петровича, не читая толком пунктов про «обременения» и «ответственность за состояние имущества». Ему хотелось просто поставить подпись и уйти, а потом вернуться в квартиру, сесть на кухне и разложить всё по полочкам. Но в голове вместо полочек была каша: окно, которого нет; коврик, который сдвинулся сам; соседка, которая говорит о тёте Зине так, будто та всё ещё там, в кресле, лицом к стене.

Он вернулся в дом уже в сумерках. Сентябрь в Волгограде — это когда день ещё тёплый, а подъезд уже пахнет осенью: пылью, старыми газетами и чем-то кислым, как прокисший компот. На площадке пятого этажа было тихо. Только где-то далеко, на нижних этажах, хлопнула дверь, и звук долго гулял по лестничным пролётам, пока не растворился.

Артём открыл дверь пятьдесят шестой. Квартира встретила его тем же запахом — земли и сухих цветов. Он не стал включать свет в прихожей, прошёл сразу на кухню, сел за круглый стол, положил перед собой синюю тетрадь и открыл на первой странице.

14 января. Купила герань. Поставила на кухонное окно. Пусть будет цветок.

Дальше шли обычные записи: «сходила в магазин», «починила замок на шкафу», «позвонила племяннице в Саратов — трубку не взяли». Тётя Зина писала аккуратно, с точками, как на диктанте, и даже в бытовых мелочах чувствовалась её старательность — будто каждое предложение она хотела сделать правильным, чтобы никто не мог придраться.

Но примерно с середины тетради почерк начал меняться. Не сильно — сначала только наклон стал чуть круче, потом буквы стали теснее друг к другу, как будто ей хотелось уместить больше на одной строке. А потом — и вовсе появились строки, написанные не красной ручкой, а простым карандашом, мелко, почти без нажима, так что приходилось подносить страницу к свету, чтобы разобрать.

27 февраля. Опять стук. Сначала думала — трубы. Потом поняла: трубы не отвечают. Стукну один раз — пауза — стук в ответ. Два раза — два в ответ. Прямо как игра. Я даже развеселилась. Раньше играла в это в детстве с подружкой. Думала, это смешно.

3 марта. Перестала стучать. Три раза стучали мне. Я не отвечала. Стуки стали громче. Потом тише. Потом — царапанье. Как будто кто-то водит чем-то острым по штукатурке. С моей стороны стены — три параллельные царапины. Кот не виноват, у меня нет кота. Кот умер в феврале.

Артём провёл пальцем по этим строкам. Карандаш был мягкий, оставлял едва заметные бороздки на бумаге. Он вспомнил царапины под обоями в гостиной — те же три линии. Совпадение? Или тётя Зина пыталась передать это на бумаге — нарисовать то, что чувствовала?

Дальше записи стали короче и будто бы суше, как будто у неё не оставалось сил на подробности.

11 марта. Не открывайте. Что бы ни говорили. Что бы ни стучало. Оно говорит на разные голоса. Сначала на мой. Потом на голоса соседей. Потом на голоса людей, которых уже нет. Оно знает, что я одна. Оно знает, что я слушаю. Не слушайте.

И после этого — пустые страницы. Кроме одной, в самом конце. Артём перевернул её и замер. На белом листе, едва заметно, были продавлены буквы — как будто кто-то писал с обратной стороны, сильно нажимая на карандаш. Он поднёс страницу к окну, к тусклому вечернему свету, и буквы проступили, словно тень:

Я ОТВЕТИЛА. ОНО ПРИШЛО. НЕ СТРАШНО. ПРОСТО ТИХО. ХОЛОДНО. ХОРОШО.

Артём резко закрыл тетрадь. Ему стало холодно, хотя в квартире было тепло — даже душно, как бывает в старых домах, когда батареи включают раньше времени. Он встал, прошёлся по кухне, потрогал кружку с отколотым краем, потом вернулся к столу и снова открыл тетрадь — на этот раз не на конец, а на середину, наугад.

И тут он заметил ещё одну странность. В нескольких местах на полях, между строк, были крошечные пометки — не слова, а цифры. Маленькие, едва заметные, как будто тётя Зина ставила их, чтобы не забыть. И везде — одно и то же время: 02:14. На разных страницах, в разные даты, но всегда 02:14.